Остросюжетные, злободневные и увлекательные романы Николая Животова, петербургского криминального репортера и писателя, пользовались бешеной популярностью в дореволюционной России. Животов был знаменит тем, что свои журналистские расследования часто вел «изнутри», нанимаясь на различные поденные работы и внедряясь в разные слои общества, чтобы ближе ознакомиться с «материалами дела». Он побывал в ролях официанта, извозчика, могильщика и босяка. «Макарка-душегуб» – наиболее известное произведение Животова, которое, как и большинство его романов, основано на криминальных хрониках Петербурга и разворачивает перед читателем мрачноватую, но весьма колоритную изнанку столичной жизни последних лет империи.
© Оформление.
ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
Издательство Азбука®
В «Полторацком» флигеле знаменитой Вяземской лавры, в квартире без окон, никогда не видавшей дневного света, занимал угол молодой еще парень, лет двадцати шести, с рябым от оспы лицом, широкими раздутыми ноздрями, круглыми навыкат глазами и всклокоченной войлоком головой. Огромного роста, косая сажень в плечах и плотного здоровья, он славился геркулесовской силой и без труда разгибал и ломал подковы. Кто он, как и когда появился в Петербурге, никто не знал, но среди товарищей его прозвище было Макарка-душегуб. Он иногда на собаках или кошках показывал опыты «вскрытия» живота и черепа и проделывал это с такой ловкостью и искусством, что мог бы поспорить с любым профессором-хирургом. Он сам хвастался, что может в тридцать секунд зарезать и вынуть внутренности у самого большого быка.
– А что, Макарка, много ты на своем веку загубил душ? – спрашивали его иногда товарищи.
Макарка искривит рот, посмотрит пристально на спрашивающего – и у того поджилки затрясутся.
– Ты мне товару не поставлял, так нечего и спрашивать.
«Товаром» на их жаргоне назывались жертвы.
– А все-таки?
– А вот пойдем за Обводный канал, я тебе «панораму» покажу.
– Спасибо.
– Рук только марать не стоит! Разве ты «душа»?! Ха-ха-ха…
Обитатели «полторацкого» флигеля боялись и не любили Макарку, но никто не смел этого обнаружить. Макарка требовал полного себе повиновения и известного почтения. Если иногда кто-нибудь проявлял непослушание, то стоило Макарке искривить рот и уставить глаза, как непокорный превращался сейчас же в овечку и беспрекословно исполнял приказания Макарки.
Так прожил Макарка в своем углу около года, никогда не бывая дома днем и редко ночью. Где он проводил время и чем занимался – никто не знал, хотя, разумеется, не работой, потому что у него паспорта вовсе не было, так что если б он и хотел наняться куда-нибудь, то не мог.
Не один раз Макарка приходил весь в крови, обмывал здесь руки, застирывал пятна на белье, чистил сапоги и затем опять уходил. Никто не думал его спросить, чья это кровь и чью «душу» он опять загубил.
Во всем «полторацком» флигеле был один только человек, осмеливавшийся иногда противоречить Макарке и уличать его в нехороших делах. Это была Аленка-поденщица, красивая женщина лет двадцати пяти, но горькая пьяница, зарабатывавшая себе хлеб поденной работой стирки белья в разных домах. Аленка сошлась с Макаркой вскоре после его появления в «полторацком» флигеле и перешла жить в соседний с ним угол, но, несмотря на «любовь», они часто ссорились, и Аленка говорила своему приятелю в глаза такие вещи, что посторонним становилось за нее страшно.
Однажды – это было в начале осени – Аленка вернулась позже обыкновенного. Она стирала белье у богатого купца Смирнова и хотела кончить стирку. Купец Смирнов занимал небольшую квартиру при своей лавке. Сам он уехал в деревню, так что в квартире оставалась только жена с грудным ребенком и подручный мальчик; приказчик жил отдельно. Макарка очень заинтересовался этой семьей и все расспрашивал Аленку о подробностях.
– Да что это, не собрался ли к ним с визитом? – испугалась Аленка.
– Собрался, и через час буду у них!
На слове «буду» он сделал такое ударение, что соседи вздрогнули.
– А я тебя не пущу! Слышишь, не пущу! Полиции донесу!
Макарка усмехнулся, ничего не ответил и, взяв с печки свой картуз, вышел.
Купец Смирнов и его лавка занимали нижний этаж большого каменного дома. Окна выходили в глухой переулок. Когда Макарка подошел к дому, все нижние окна были темны и только в одном отсвечивала лампада, горевшая у образов. Макарка несколько раз прошелся по тротуару и внимательно осмотрел все рамы, форточки и задвижки. Наконец он остановился на окне, соседнем с дверью. Опытной рукой, вооруженной долотом, он открыл форточку и пошел по переулку удостовериться, нет ли где бодрствующего стража в лице городового или дворника. Все было тихо, темень непроглядная, и сон в это время самый крепкий. Осторожно Макарка открыл форточку, отодвинул задвижки окна и легко влез в окно, после чего плотно его прикрыл. Очутившись в лавке, Макарка стал внимательно присматриваться. В темноте он рассмотрел шкафы, прилавок. Всматриваясь ближе, он увидел на полу спящего подручного мальчика. Дверь из лавки в квартиру была приотворена. Макарка на цыпочках вошел в небольшую чистенькую гостиную, из которой была настежь открыта дверь в спальню. На широкой двухспальной кровати спала молодая женщина, которую крепко обнял грудной ребенок. С минуту Макарка любовался ими. Лицо его нахмурилось, и какие-то воспоминания роились в голове. Затем губы искривились, появилась та ужасная усмешка, которая пугала даже его сотоварищей. Он ощупал за пазухой большой финский нож и на цыпочках подошел к кровати. При слабом мерцании лампадочного огонька сверкнуло лезвие. Два пасса – и голова молодой женщины почти отделилась от туловища. Кровь потоком полилась на ребенка, который проснулся и заплакал. Макарка нетерпеливо схватил малютку за ножки и, размахнувшись в воздухе, размозжил головку о стену. Ни крика, ни стона – только один глухой удар, похожий на падение чего-то на пол. Оставался еще подручный мальчик, спавший в лавке. Совершенно спокойно Макарка пошел обратно в лавку. Он нагнулся над спавшим. Мальчик лежал боком. Макарка опустил левую руку ему на голову и правой нанес удар в шею. Лезвие ножа вошло по самую рукоятку.
Никакого звука.
Отерев нож об одеяло, Макарка спрятал его за пазуху и пошел к выручке. Он был в игривом настроении. Как спортсмен своего «дела», он был доволен полным успехом. Никакой ошибки, фальши или промаха. Все как по нотам. Обобрав выручку, он пошел искать в столах, шкафах. Взгляд его упал на киот с лампадой, из-за которого торчал угол белой бумаги. Достав бумагу и развернув ее, он увидел целую пачку серий, билетов и крупных кредиток.
Он даже щелкнул языком от удовольствия.
– Браво! Вот это я понимаю. По крайней мере, не даром работал! Не дур-но!
Уложив деньги в карман, он тем же ходом вышел в окно и быстрыми шагами направился домой.
Был третий час утра, когда он подошел к Вяземской лавре. Дежурный дворник спал у ворот. Он перешагнул через него и скрылся в воротах.
– Макарка, ты? – окликнула его Аленка, когда он начал возиться в своем углу.
– Я.
– Где был?
– Не твое дело!
– Скажи! Неужели ходил к Смирновым?
– Молчи, я тебе говорю!
– Ты горло не дери, я не из пугливых! Отвечай, когда у тебя спрашивают!
– Ну, у Смирновых, а тебе какое дело?
– В-решь! – почти вскрикнула она и приподнялась на постели.
– Шучу, шучу, так просто погулял.
– Ну то-то. Я даже испугалась!
Через несколько минут водворилась тишина. Все спали. В комнате ночевало, кроме восьми постоянных угловых жильцов, еще человек пятнадцать ночлежников, так что дышать приходилось не воздухом, а одними испарениями. Однако обитатели безоконной квартиры спали богатырским сном, не замечая даже мириадов всех пород насекомых, двигавшихся по полу и стенам целыми полчищами.
Не спалось только Аленке. Ей было жутко за Смирновых, и она боялась, не был ли у них Макарка. Неужели?! Воображение рисовало ей одну картину за другой и одну другой ужаснее. Спрашивать его не стоило. Все равно не скажет. Не дождавшись рассвета, Аленка тихонько встала, оделась и неслышно вышла из квартиры. Бегом пустилась она к Обводному каналу и скоро достигла знакомого переулка. Вот и лавка. Все тихо. Темно. Она разбудила дворника. Тот знал ее.
– Чего рань такую?
– Пора прачечную топить.
Она стала стучать в заднее окно. Ответа нет. Стучала громче, еще громче.
– Чего барабанишь? Окна перебьешь, – огрызнулся дворник.
– Голубчик, Степан, посмотри, чего они не открывают.
– Спят, надо быть.
– Да Петрушка-то не спит крепко. Он открыл бы.
Они стали стучать вместе. Обошли кругом с улицы.
– Степан! Голубчик, – закричала Аленка, – смотри-ка, окно отворено!
– И впрямь открыто! Ох ты напасти! Верно, грех какой-нибудь! Надо полиции дать знать.
Дворник побежал к местному околоточному надзирателю. Через четверть часа собрались понятые, городовой с поста. Решили ломать двери. На Аленке лица не было. Она предчувствовала роковую истину. Когда двери были открыты и присутствовавшие увидели страшную картину, Аленка закричала:
– Он, он, подлец! Это он их перерезал, Макарка-душегуб проклятый! Я вам выдам его головой! Пойдемте со мной скорее, скорее.
Все смотрели на Аленку подозрительно, недоверчиво.
– Или она с ума спятила, или… Это дело не миновало ее рук. Верно, кто-нибудь из ее приятелей!
Идти всем было нельзя. Сообщили сыскной полиции, прокурору. А Аленка все повторяла:
– Пойдемте, пойдемте скорей, а то он исчезнет.
Только через час с ней отрядили двух сыщиков, околоточного и нескольких городовых.
Уже начинало светать, когда они подошли к Вяземской лавре. Дежурный дворник побежал за другими товарищами, и облава целой толпой направилась к «полторацкому» флигелю.
– Вот, вот он, ловите, хватайте! – закричала Аленка.
У дверей флигеля стоял Макарка, совсем готовый уходить. Он, вероятно, и уходил уже, но не успел миновать ворот. Все бросились к нему, но Макарка скрылся во флигель.
Флигель окружили, расставили дежурных и начали самый тщательный, подробный осмотр. Обошли все квартиры, коридоры, углы, чердаки и подвалы – нигде нет!
Больше всех беспокоилась Аленка.
– Если вы его не найдете, то вы возьмите меня под арест, – просила она.
– Почему? Разве вы принимали участие в убийстве?
– Боже сохрани! Но мне нельзя остаться на свободе: он убьет меня!
– Пустяки! Не убьет, а мы арестовать вас не можем. Против вас нет никаких подозрений и улик.
Осада с «полторацкого» флигеля была снята. Аленка с замиранием сердца пошла в свой угол и прилегла на койку. Каков же был ее страх, когда она над самым ухом услышала голос Макарки:
– Что, взяла? Предала? Помни, ты заплатишь мне головой за этот донос!
Аленка что-то сказала в свое оправдание и оглянулась. Никого не было. Что это? Не привидение ли? Нет, его голос.
Опять все стихло в квартире. Наступила ночь. Аленка сначала не спала, но потом утомление взяло верх, и она уснула.
На следующее утро Аленку нашли в своей постели с перерезанным горлом. Кто и когда совершил это преступление – неизвестно, хотя в сильном подозрении остался тот же мифический Макарка-душегуб. Но где его искать, когда никто не знает даже его настоящего имени?
У одной из городских застав только что открылся хорошенький и чистенький трактирчик средней руки, с уютными кабинетами и двумя половинами: купеческой и черной. Хозяин заведения, названного «Красный кабачок», – временный[1] санкт-петербургский второй гильдии купец Иван Степанович Куликов, солидный человек с окладистой русской бородой. Он устроил помпезное открытие, пригласил всех окрестных торговцев, заводчиков, фабрикантов, домовладельцев и устроил угощение на славу. Почти все «именитые граждане» околотка откликнулись на приглашение и пожаловали самолично или прислали Ивану Степановичу хлеб-соль на новоселье с пожеланием всего лучшего. По распоряжению хозяина на черной половине всем рабочим и простолюдинам подавали бесплатно по большому стакану водки и куску кулебяки. Обед для приглашенных был из шести блюд и представлял изобилие всевозможных вин, не исключая ликеров и шампанского.
С утра и до позднего вечера пировали дорогие гости. Иван Степанович зарекомендовал себя таким радушным, хлебосольным и гостеприимным хозяином, что многие коммерсанты просили его бывать у них и выразили искреннее желание познакомиться поближе.
На следующий день «Красный кабачок» открылся для публики и стал торговать очень бойко. Хороший оркестрион, свежая, лучшая провизия, невысокие цены, а главное, новенькая приличная обстановка собирали постоянно массу посетителей, и «Красный кабачок» отбил торговлю у всех соседних трактиров. Иван Степанович поставил за буфет ответственного приказчика, но сам первое время почти постоянно находился тут же. Он знакомился с каждым посетителем, беседовал, расспрашивал, интересовался всем и охотно выпивал по рюмочке с каждым гостем своего заведения. Неудивительно, что Иван Степанович очень скоро сделался популярен и приобрел обширнейшие знакомства. Особенно близко он сошелся с местным кожевенным фабрикантом Петуховым, почтенным, белым как лунь стариком-раскольником. У Петухова было огромное состояние и единственная дочь Ганя, которой минуло двадцать два года. Несмотря на многочисленность женихов, Ганя не спешила выходить замуж.
Куликов сделался большим приятелем старика Петухова. Они часто просиживали целые вечера или в «Красном кабачке», или в конторе завода. Разговор носил чаще всего оживленный характер.
В числе других посетителей Куликова, с которыми он сошелся ближе, был богатый мелочник-лавочник Коркин, женившийся на вдове со ста тысячами приданого. Коркин был одних лет с Куликовым, но веселый и добродушный малый, отрастивший на воле солидное брюшко. Он был не промах выпить и даже кутнуть, но вообще пил мало, и дома у него водка и вино имелись только для гостей. Куликов редкий день с ним не видался.
– О, дружище, – встречал его Коркин, – ну как твой кабачок, поди, на славу торгуешь.
– Ничего, жаловаться грех, да ведь, поди, и вы на хлебце насущном не без убытка. Хе-хе-хе…
Куликов отделил совершенно черную половину своего трактира и поставил там отдельно буфетчика, которому дал широкие полномочия и обещал вовсе не заглядывать к нему, если только он будет приносить хороший доход. Куликова предупреждали, что он берет в буфетчики человека с плохой репутацией, который якшается с ворами, но Куликов хладнокровно отвечал:
– А мне какое дело? Он и отвечать будет, если попадется. Зато у меня торговля удвоится. Без воров и мазуриков черные половины трактиров, да еще на окраинах, не могут существовать.
Очевидно, Куликов хорошо знал свое дело, потому что расчет его оказался верным. В короткое время его черная половина сделалась центром всех громил окрестностей заставы и приютом разных бродяг и рецидивистов, скрывающихся за городской заставой. Мало того, здесь образовалась биржа ворованных вещей, так что в определенные дни и часы сюда съезжались маклаки с нескольких рынков. Однако маклаки не жалеют угощения, и в дни закупок ими «слепого товара» в трактире Куликова происходило море разливанное. Перепивались все, и продававшие, и непродававшие, перепивались до того, что многие сваливались на пол и тут же мертвецки спали до утра. Буфетчик Куликова не стеснялся в таких случаях обсчитывать и приписывать, елико возможно, и маклаки платили без проверки счета.
– Как нам проверять? Ведь и он участие принимал не последнее! У него часто хранятся ворованные вещи, он случается посредником между ворами и маклаками. Вообще, буфетчик не оставляет желать лучшего.
– Смотри, Иван Степаныч, неладное у тебя творится на черной половине, – говорил несколько раз Коркин.
– Ни-че-го, – махал он рукой, – поверь, все грязные трактиры делают то же самое. Без участия постоялых дворов, чайных, кабаков и черных половин трактиров не существовало бы и половины всех петербургских воров, мазуриков[2], громил и душегубов. На одном рабочем народе далеко не уйдешь, а эти мазурики – аристократы черных половин. Они проживают больше нас с вами.
Широко раскинулся за заставой кожевенный завод Тимофея Тимофеевича Петухова, маститого шестидесятипятилетнего купца, жившего уединенно и скромно со своею взрослою дочерью Ганей. Завод Петухова славился далеко за пределами Петербурга и по обороту был одним из крупнейших. Старик жил с дочерью душа в душу, передав в ее руки все хозяйство дома.
Однажды Тимофей Тимофеевич позвал дочь раньше обыкновенного.
– Ганя, ты сегодня приберись пораньше, – сказал он. – К нам приедет обедать Иван Степанович Куликов.
– Это, папенька, трактирщик с шоссе?
– Да, мой приятель… Хороший он человек и умен.
– Я видела его на заводе несколько раз. Не нравится он мне, папенька. В его лице есть что-то нехорошее, отталкивающее. Я и теперь вздрагиваю, когда вспомню, как он на меня посмотрел. Точно зверь, который съесть меня хотел! Брр!
– Полно тебе, дурочка, – засмеялся старик и погладил девушку по густой русой косе.
Ганя была настоящая русская красавица: белая, розовая, полная, с пунцовыми губами и большими голубыми глазами. Она в детстве лишилась матери и сделалась единственным другом и помощником отца.
– Знаешь, дочка, пора тебе замуж, – говорил иногда старик Петухов, – я стар стал, не сегодня завтра помру и останешься ты непристроенной, одна-одинешенька на свете!
– Полно, папенька, зачем вам себя расстраивать и меня в слезы вводить. Поживем еще, а там что Бог пошлет! Я не хочу пережить вас! Не хочу замуж!
Иван Степанович Куликов пожаловал за целый час до обеда. Петухов очень благодарил его и подумал: «Какой любезный, славный человек».
– Слышали вы, новый закон о фабричных рабочих выходит. Моложе семнадцати лет ребят нельзя будет заставлять ночами работать. У вас много ребят?
– Да, порядочно. Все льготы, облегчение дают.
– Это хорошо.
– Ох, хорошо-то, хорошо, только надо бы о деле подумать. Теперь все об отдыхе толкуют, а о работе ничего; народ избалованный.
– Справедливо, Тимофей Тимофеевич, а как здоровье дочери вашей?
– Спасибо, здорова. Она вся в меня. Хлопочет с утра до ночи и краснощекая, веселая.
– Замечательная девица! На редкость, можно сказать.
– И характер ангельский, всегда всем довольна, счастлива. Меня, старика, любит, бережет. Всем женихам отказала!
– А замуж-то красотке следовало бы выйти. Пора старику-отцу и покой дать. Поберечь. Ведь с заводом-то да с делом хлопот не оберешься, а женское дело маленькое. Зятек-то и подмогой был бы! Право слово!
– Да, верно, Иван Степанович, верно, кто спорит, а только что ж поделаешь с девкой, коли не хочет и слышать!
В комнату впорхнула Ганя. Две большие косы спускались ниже колен. На ней было светлое платье, плотно облегавшее пышный бюст. Грациозные движения, легкая походка, добродушное выражение симпатичного личика – все делало ее более чем привлекательной. При виде гостя девушка сделала такую испуганную мину, что Куликов даже засмеялся.
– Неужели я такой страшный, что вы испугались?!
– Нет, нет, я ничего… Папенька, обед готов. Прикажете подавать?
– Подавай, Ганя, да что же ты не поздоровалась с гостем? Это наш сосед Куликов, торговец.
– Ах, извините, – произнесла она, не глядя на гостя и протягивая ему свою крошечную ручку.
Куликов крепко и выразительно пожал ручку, стараясь встретиться с девушкой глазами, но она, так и не взглянув на него, выбежала из комнаты.
– Видите, какая вертушка! Точно ветром ее носит! И так готова день и ночь летать.
– Хлопочите, Тимофей Тимофеевич, ей жениха! Не ровен час, все под Богом ходим! Загубите вы дочь свою!
– Да уж вы не собираетесь ли предложение сделать? Ха-ха-ха!
– А вы думаете, не сделал бы! Не пойдет только Ганя за меня, а то лучшей жены и во сне не увидишь! Золото, сокровище, а не жена! На руках носить бы стал.
– Что ж, пробуйте: может, и пойдет. Я, со своей стороны, готов благословить. Вы человек серьезный, степенный.
– Нет, где мне! Гане нужно жениха молодого, красивого, а я уж старик для нее.
– Папенька, суп на столе, – послышался голос Гани.
Она приотворила дверь и просунула голову.
– Идем, идем. Пожалуйте, Иван Степанович.
В столовой было многочисленное общество. Все холостые главные мастера завода, конторщики, несколько человек соседей знакомых. Тимофей Тимофеевич представил им нового гостя, и Куликов пошел со всеми здороваться за руку.
– Что вы ничего не кушаете? – обратился к нему Петухов.
– Благодарю, я ем.
– Может, не нравится наш стол?
– Что вы, что вы, отличный стол.
Иван Степанович был рад, когда начали вставать. Он сейчас же попрощался с хозяином и ушел, даже не поклонившись Гане и остальным гостям. Впрочем, «гости» сами сейчас же разошлись.
– Ну что, Ганя, понравился тебе Куликов?
– Ах, папенька, чем больше я смотрю на него, тем больше он мне противен! Нет, воля ваша, а он дурной, злой человек.
– Наружность бывает обманчива. Напротив, он очень хороший и добрый человек, а главное – умный и толковый.
– Оставим мы его, папенька, в покое! Пусть он себе будет, какой есть.
– А знаешь ли ты, что он тобой интересуется?
– Что вы, что вы! Благодарю покорно! Он для меня противнее нашего дворника.
– Никак в толк не возьму, что тебе так не нравится в Иване Степановиче?
– Я и сама не могу сказать. Только страшен он мне и противен, как никто еще! Ни одной-то черточки у него нет хорошей, ни одного слова приятного! Брр!
– А я думаю, что это пустяки! Ну как может человек не нравиться так, без причины! Вот если бы он сделал что-нибудь худое или у него недостатки были бы…
– А почему вы знаете, что он делал? Кто он? Откуда? Чем занимался? У нас он первый год! Мы ничего не знаем!
– Как не знаем? Слухами земля полнится. Он в Орловской губернии подрядами занимался, деньги имеет, хочет теперь семьей обзавестись. Все это в порядке вещей. Ничего нет ни подозрительного, ни удивительного.
– Того, что мы знаем, слишком мало, чтобы идти за него замуж, связать с ним всю свою жизнь. Я не знаю почему, но мне он кажется человеком гадким, злым.
– Кажется, кажется… Не говори ты этого глупого слова. Нужно знать, а не «казаться»!
Ганя тихонько вышла из комнаты и ушла в свою светелку. Тяжело ей было на душе. Точно пропасть какая-то разверзлась под ее ногами, и в эту пропасть ее толкают… Кто же? Отец!
Ганя закрыла лицо руками и зарыдала.
Седьмой час утра. Черная половина трактира Куликова «Красный кабачок» переполнена до тесноты. Все столы заняты, и многие ждут своей очереди потребовать пару чаю. Говор, шум и оживленная беседа сливаются в один общий хаос, в котором ничего нельзя уловить и разобрать. Преобладающий элемент посетителей – рабочие соседних фабрик, заводов, лесных бирж и ремесленных мастерских. Они пришли по дороге из дому напиться чаю перед работой. Ночуют они по углам и приютам, где никто самоваров им не ставит, да если бы и захотели ставить, негде было бы напиться. Необходимость заставляет тружеников целыми артелями посещать чайные три раза в день: утром, в обед и вечером, после работы.
Но не одни рабочие наполняют черную половину трактира Куликова. Она уже давно сделалась излюбленным пунктом большинства петербургских громил, бродяжек и разных бесприютных пропойц. Они здесь как дома: их все знают и относятся к ним как к хорошим покупателям, с большим почетом и уважением, предоставляя лучшие столы, расторопнейших слуг и всякого рода льготы и преимущества.
Громилы и бродяжки заняли почти половину чайной и держали себя аристократами, с пренебрежением третируя[3] остальных посетителей. По внешнему виду они мало отличались от рабочих. Такой же приблизительно костюм, такие же манеры, только физиономии их какие-то одутловатые, припухшие.
– Что это Гуся долго нет? – громко заметил рослый, рыжий детина в картузе и с ручищами мясника.
– Обещал прийти, видно, не проспался еще со вчерашнего.
– Не забрали ли его при обходе? – вставил черный субъект, с кудлатой головой и огромным синяком под правым глазом.
– Не заберут! Гусь не так легко дастся, – воскликнул кривой парень лет восемнадцати, с рябым лицом и атлетическими плечами.
Минут через десять двери распахнулись, и в трактир с шумом вошел худощавый, высокий оборванец, в фуражке с околышком и с густыми баками, скрывавшими лицо.
– А! Гусь! Наконец-то! – произнесло несколько голосов. – А то мы хотели объявку в полицию подавать о розыске пропавшего.
– Ха-ха-ха! Здорово, братцы! Ну, докладывайте живей, у кого что нового есть?
– Лабазник Туров получил несколько тысяч и запер их в выручке лабаза.
– Умник, спасибо ему.
– Чиновник Долин, молодожен, уехал вчера с женой прокатиться в Лугу. Квартира и все обновы брошены на попечение кухарки.
– И это дело! Надо ему урок дать! А где Рябчик?
– Рябчик не был.
– Ага! Он, значит, в сливочной лавке в Почтамтской улице! Однако, ребята, надо выпить… Эй, Митрич!
Буфетчик подбежал.
– Пошли-ка сюда самого хозяина.
– Их нет дома.
– Ну ладно, скажи, что я хочу лично его видеть. Пусть завтра подождет меня. А теперь дай нам водки хорошей, да закусочки раньше.
Началось огульное пьянство. Бутылка сменялась бутылкой.
Когда уже все были хорошо заложивши, вошел новый гость, встреченный общим гоготанием. Он тащил огромный узел, оказавшийся с мокрым бельем.
– Рябчику почет и уважение. Наше вам глубочайшее с кисточкой! Тебя, кажется, спрыснуть надо.
– И как спрыснуть! Насилу приволок проклятое: мокрое, хоть выжимай.
– Митрич, забирай узел да раскинь просохнуть.
– Слушаю-с! Водки еще прикажете?
– Давай, давай! Больных только спрашивают, а мы все, кажется, в добром здравии.
Оргия продолжалась. Спустя некоторое время громилы нетвердой походкой перешли в бильярдную. Подали шары. Рябчик с Гусем поставили по три рубля и взяли кии. Остальные держали мазу[4]. На столах выстроили батарею пивных бутылок. День клонился уже к вечеру.
– Артамон Ильич, – шепнул Гусю на ухо буфетчик, – хозяин приехали, прикажете доложить?
– Конечно! Живо!
Через несколько минут мальчик прибежал:
– Пожалуйте. Просит наверх.
Не без труда Гусь поднялся со стула и, тяжело переваливаясь, поплелся за мальчиком.
Совсем уже стемнело. На черной половине «Красного кабачка» раздавался богатырский храп. Не спал только Рябчик и Андрюшка Тумба, занимавший среди громил пост подводчика, то есть караульного и сыщика.
– Андрюшка! – окликнул его Рябчик.
– Чего.
– Ты видел?
– Што?
– А куда Гусь пошел?
– Видел. Ну?
– Что у него за дело с хозяином?
– А кто его знает?
– Смотри. Ухо держи востро.
– Ты думаешь, они продать нас полиции хотят?
– А ты думаешь, нет?
– Ни в жисть! Гусь на это не пойдет!
– Ой, смотри!
– Полно дурака валять! С какой стати? Мы ведь мирные громилы, мы крови не проливаем! Чем мы рискуем? Посидеть несколько месяцев? Эка важность. Стоит ли из-за этого заговор делать?! Нет, пустое.
– Чего же Гусь постоянно таскается к хозяину?
– Тогда бы он нам сказал. Нет, тут есть какая-то тайна. Надо разнюхать.
– Что-то есть. Только нам не все ли равно?
– Извини. Гусь играет у нас слишком видную роль, чтобы для нас было безразлично его поведение. Мы не имеем от него секретов, и он не должен иметь от нас!
– А не спросить ли прямо его?
– Спрашивал я, а он ответил – не суй свой нос, куда тебя не зовут. Так ничего больше и не сказал!
– Что Гусь преданный нам товарищ и простой человек, в этом мы имеем тысячу доказательств. Стыдно было бы подозревать его в чем-нибудь.
– Ах, как ты не понимаешь, что иногда обстоятельства заставляют делать то, чего и сам не хотел бы. Ты тоже хороший товарищ, а прижмут тебя и выдашь брата родного.
– Что он застрял там? Митрич, пошли мальчика узнать, скоро ли Гусь вернется?
Буфетчик побежал сам.
– Однако одиннадцатый час. Пора нам наших будить да трогаться в путь. Надо ведь еще предварительно разведку сделать.
– Эй, молодцы! По-ли-ция!
Все разом вскочили и, протирая глаза, бросились к выходу.
– Стойте, стойте! Ха-ха-ха… Никакой полиции нет, это мы пошутили, чтобы разбудить вас. Пора в путь собираться. Кто с кем?
– А где же Гусь? Митрич! Ты посылал за Гусем?
– Сейчас мальчик ходил. Хозяин сказали, что Артамон Ильич давно уж ушли от них. Иван Степанович уж спать ложится!
– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! – произнес Рябчик. – А что я говорил? Есть тут какая-то тайна! Неспроста это! Куда же он мог уйти, не простившись? Ему сегодня нужно было работать с другими.
– Рябчик, сходи к хозяину, узнай, – предложил Тумба.
– Митрич, пошли-ка за хозяином.
– Они легли спать и не велели никого принимать.
– Пошли! Скажи, очень нужно. Куда делся Гусь?
– Никак не могу беспокоить хозяина, когда они легли. Извините… Артамон Ильич давно ушли, хозяин сказал…
– Ты слушай, ослиная голова, что тебе говорят, а то мы сами пойдем! Живо…
Митрич побежал сам и через минуту вернулся.
– Спит… Не могут принять…
Товарищи переглянулись.
– Плохо, ребята! Надо грозы ждать. Собирайтесь-ка скорей, – заявил Тумба.
– Чего собираться? Гуся нельзя так оставить. Может, хозяин ловушку ему устроил. Пойдемте-ка все к нему на квартиру.
– Господа, – откликнулся Митрич, – хозяин велел за полицией послать, если вы его тревожить станете.
– Слышите? Что я говорил, – произнес Рябчик, – значит, Гуся он предал! Ах ты, ракалия![5] Ну, постой же, мы тебе покажем! Митрич, говори правду, или сейчас тебе капут.
– Ей-ей, господа, я ничего не знаю. Ведь я все время здесь был, вы сами видели.
– Идемте искать Гуся! Придется работу на сегодня отложить! Вот оказия-то, спишь – выспишь.
У громил хмель пропал. Положение осложнилось.
– Западня, западня, – говорили они.
Богатый купеческий дом-особняк у самой заставы занимал Илья Ильич Коркин, женившийся недавно на владелице этого дома, вдове Елене Никитишне Смулевой. Оба они молодые еще люди, лет тридцати с небольшим, казались довольными и счастливыми. У Елены Никитишны, кроме дома, был кругленький капиталец, а у Ильи Ильича несколько мелочных лавок и пекарен. Они, по-видимому, были счастливы в своей семейной жизни, хотя редко случается, чтобы супруги не сходились так характерами, привычками, вкусами и взглядами на жизнь. Илья Ильич веселый, разбитной, любил в приятельской компании подвыпить, а Елена Никитишна серьезная, сосредоточенная, сумрачная. Она любила мужа, но не понимала его поведения, когда он спешил пьяненький скорее домой, тихонько пробирался спать к себе в кабинет и наутро выпрашивал прощение у своей благоверной.
Однажды после такого покаяния Илья Ильич прибавил:
– Сегодня, Леночка, я пригласил вечером на стуколку[6] Куликова, содержателя «Красного кабачка». Хороший малый.
– Разве ты сегодня стуколку устраиваешь! Кто же еще будет? Ты мне ничего не сказал!
– Да никого нового не будет, кроме Куликова. Все свои, церемониться нечего!
– Надо же все-таки холодный ужин приготовить! А я собиралась сегодня в оперу. И к чему ты все это выдумываешь? Ты знаешь, как я не люблю карт; только смотри, в крупную не играй, а то опять продуешься! Тебе не везет ведь в карты!
– А в любовь? Вишь какая у меня жена красотка! Ну, дай я тебя обниму! Ты на меня не сердишься?
– Не сержусь, только ты не думаешь никогда обо мне… Пусти, я пойду распорядиться на кухню.
К восьми часам вечера стали собираться гости. Куликов пожаловал в числе первых. Он был в отличном расположении духа. Илья Ильич представил его жене.
– Я так давно хотел с вами познакомиться, – произнес он, целуя ручку хозяйки.
– Очень приятно, – ответила Елена Никитишна и мило улыбнулась. Куликов завязал разговор сначала о погоде, потом о торговле и не отходил от хозяйки. Видимо, она не тяготилась этим разговором и охотно беседовала с новым знакомым. Гости продолжали собираться. Елена Никитишна извинилась и ушла распорядиться по хозяйству, а Илья Ильич составил стол для стуколки. Все уселись, кроме Куликова.
– Я после, господа, мне что-то не хочется…
– Садитесь, что ж вам зевать! Полно ломаться!
– Нет, не хочу. Играйте… Еще время будет… Успею вам проиграть!
Куликов умышленно не сел. Он хотел продолжать прерванную беседу с хозяйкой, но она не появлялась. Пришлось заняться рассматриванием картин, альбомов. Перелистывая большой альбом, Куликов увидел карточку седого господина и вдруг, страшно побледнев, чуть не выронил альбома из рук.
– Что с вами, – удивилась Елена Никитишна, появившаяся в зале. – Отчего вы не играете?
– Так, не хочется. Я сегодня не совсем здоров. Скажите, Елена Никитишна, чья это карточка? – указал он на седого господина.
– Это мой первый муж. Отчего вы спрашиваете?
– Очень умное, выразительное лицо; он напомнил мне одного знакомого.
Куликов положил альбом в сторону.
– Скажите, Елена Никитишна, вы ведь не в Петербурге жили с первым мужем?
– Нет, в Саратове; я там первый раз вышла замуж, но после смерти мужа переехала в Петербург и купила вот этот дом.
– Извините за нескромный вопрос, ваш муж чем занимался?
– Он был агентом по американским машинам.
– И умер в одну из поездок в Нью-Йорк?
– Вы почему знаете?! – воскликнула Елена Никитишна.
– Слышал. Это было лет восемь тому назад. Тогда писали, кажется, в газетах.
– Но что же вы могли слышать? Корабль «Свифт», на котором он находился, погиб в открытом океане, и никто из пассажиров не спасся. Спустя шесть лет я вышла второй раз замуж за теперешнего своего мужа.
– Если память мне не изменяет, вашего первого мужа звали Онуфрий Смулев.
– Да, но как вы могли все это запомнить?! Вы что-то недоговариваете!
– Помилуйте, Елена Никитишна, смею ли я! Уверяю вас, все…
Коркина слегка побледнела.
– Вы бывали когда-нибудь в Саратове?
– Я, собственно, уроженец Орловской губернии, но бывал и в Саратове…
– Вы, может быть, знали моего мужа или встречали его? – произнесла она, и голос ее дрогнул.
– Нет, не имел удовольствия. Даже фамилии не помню.
– Откуда же знаете, что его звали Онуфрием?
– Тогда вот, при крушении подробный список погибших был приведен, и я запомнил это имя, потому что оно стояло отдельно. Присутствие его в числе пассажиров никем не было констатировано… Так, кажется?
Елена Никитишна тряслась, точно в лихорадке.
– Да, но после этого было удостоверено русскими властями… Простите, я не понимаю, к чему весь этот разговор?
– Ах, извините, я так только, к слову. Я никак не думал, что эти воспоминания могут быть вам неприятны.
– Они вовсе не неприятны, но мне странно слышать их от человека, которого я в первый раз в жизни вижу.
И она встала, чтобы выйти из комнаты.
– Позвольте еще один только вопрос… Не знавали ли вы там, в Саратове, некоего Серикова?
Елена Никитишна побледнела как полотно и чуть не упала.
– Нет, – резко произнесла она и вышла из комнаты.
Куликов пристально посмотрел ей вслед, усмехнулся и прошептал:
– Ага. Я не ошибся! Наконец-то…
– Иван Степанович, – послышался голос хозяина, – что ж, вы так и не будете играть?
– Иду, иду…
– Вы почем играете?
– По шести гривен обязательных.
– Ну, наживайте деньги! Я ведь плохо играю!
– А я отлично, – засмеялся Илья Ильич, – только жена не хвалит.
– У него нет жены, некому журить, – вставил кто-то.
Куликов был рассеян и играл невнимательно. То стучал на простого короля, которого принял за козырного, то брал второго гольца за первого[7]. Над ним смеялись, но он нехотя только улыбался и выглядел очень расстроенным.
Елена Никитишна стала за стулом мужа и посмотрела на Куликова. Глаза их встретились. Коркина смотрела гневно и решительно, так что Куликов даже смутился.
– Пойдемте ужинать, после доиграете! – предложила хозяйка.
– Ну, идемте.
Все встали. Куликов подошел к Елене Никитишне, но она взяла мужа под руку и пошла с ним впереди. За столом Куликов сидел на противоположном конце от хозяйки. Он не отводил от нее глаз и не мог не заметить, что Елена Никитишна сильно менялась в лице, хотя старалась сохранить внешнее спокойствие. Она избегала смотреть в сторону Куликова, но несколько раз бросила на него молниеносные взгляды. Когда все встали из-за стола, Куликов подошел благодарить хозяйку и успел шепнуть ей:
– Дело серьезное. Мне необходимо с вами поговорить наедине.
Елена Никитишна гордо откинула голову и также шепотом ответила:
– У меня не может быть с вами секретов!
– Как вам угодно! Я в ваших интересах…
– Прошу о моих интересах не заботиться.
Куликов молча поклонился и пошел разыгрывать свой ремиз[8]. Игра затянулась до трех часов ночи. Куликов первый отказался играть и встал. Он прошелся в гостиную, где неожиданно столкнулся с Еленой Никитишной. Они помолчали.
– Не угодно ли вам прямо сказать, о чем вы желаете говорить со мной?
– Сударыня, я имею основание думать, что вы уже догадались об этом, и если продолжаете отказывать мне в аудиенции, то совершенно напрасно.
– Я ничего не догадываюсь и не могу догадаться!
– Дело ваше, но я опасаюсь, что скоро вы об этом пожалеете.
Елена Никитишна помолчала и потом, стиснув зубы, произнесла:
– Хорошо. Завтра в три часа я буду дома одна.
– Извините. Я не могу к вам прийти.
– А что же вы хотите?
– Я живу совершенно одиноко. У меня никого не бывает, и если бы вы…
– Как вы смеете мне это предлагать?
– Я ничего не предлагаю, потому что лично мне совершенно безразлично.
– Вы… Вы…
Елена Никитишна прошептала какие-то слова и вышла.
Отношения Петухова с дочерью начали портиться с каждым днем, и жизнь Гани все более становилась невыносимой. Куликов бывал у них часто, но не оставался обедать и с Ганей почти не виделся. Можно было подумать, что любовь и привязанность старика перешли с дочери на Куликова. С ним Петухов был безгранично ласков, любезен и выражал даже радость, когда он приходил. Они толковали о делах, и Петухов почти ничего не предпринимал теперь без совета Куликова.
– Теперь, Иван Степанович, надо не сокращать, а развивать производство, потому что капитал все меньше и меньше приносит. С капиталом далеко не ускачешь!
– Совершенно верно. Давно пора нашему купечеству сознать это!
– Сознаем! Вы думаете, не сознаем! Обстоятельства принуждают! Вот, к примеру, мое дело… Сам стар, сына нет, близкого человека тоже… Одна дочка… Что ж дочь может? Ее дело женское… Вот зятя бы хорошего Бог послал, да нету… Дочь и слышать не хочет.
– Странно… Девушке двадцать два года минуло, и не хочет подумать об устройстве судьбы своей и отца своего… Ведь, храни Бог, осиротеет она… И пропала! Все прахом пойдет.
– Вот это-то меня и кручинит! Спать не могу покойно… Сон и аппетит теряю!
– А вы воздействуйте! Урезоньте! Проявите власть свою, волю. Она ведь девушка, много ли она понимает? Растолкуйте, что она поступает легкомысленно и каяться будет потом, страдать…
– Ох, больно прибегать к крутым мерам, а придется, видно… Ведь хара’хтерная какая! Ни с одним мужчиной говорить не хочет!
– Смотрите, не приглянулся ли ей какой-нибудь работник или мальчик соседский… Это случается!
– Что вы, что вы! Да я ее с глаз не спускаю…
– На что другое, а на это у девушек много ума и хитрости!
– Нет, этого быть не может!
– А если нет, так вам, Тимофей Тимофеевич, жениха не искать. Всякий сосед, всякий, кто видел Ганю, с руками и ногами возьмет без всякого приданого. Я, Тимофей Тимофеевич, если не делаю предложения, то потому, что уверен в отказе. А если бы я мог надеяться, я был бы счастливейший человек в мире! Я полюбил вашу дочь, как увидел, не смею только признаваться. Но Ганя не хочет на меня и смотреть, а не только разговаривать.
Тимофей Тимофеевич позвонил.
– Попросите сюда дочь, – сказал он вошедшей служанке.
Через минуту вошла Ганя, по обыкновению теперь скучная, побледневшая. Даже о туалете своем она перестала заботиться и вошла в какой-то старенькой кофточке.
– Вы меня звали, папенька?
– Да. Иван Степаныч хочет с тобой поздороваться и побеседовать. Ты точно прячешься.
– Мне не совсем здоровится, – произнесла она, посмотрев исподлобья на Куликова и протянув ему руку.
– У вас лихорадка, кажется. Ручка горячая какая, – заметил Куликов, не выпуская из руки протянутой руки девушки.
Ганя почти насильно выдернула руку и отвернулась.
– Я вам нужна, папенька? – спросила она упавшим голосом.
– Сядь с нами, посиди. Я тебя не вижу теперь целыми днями.
– Я никуда не выхожу из дому, папенька, и всегда около вас.
– Ты никогда ничего не говоришь. Разве тебе не о чем со мной потолковать?
– Вы все заняты, папенька, я не хочу вам мешать, у вас так много дела. Помочь вам я не могу.
– Правда, правда, но что ж делать! Не хочешь ты сына и помощника мне дать!
Девушка покраснела и потупилась.
– Пора, Агафья Тимофеевна, подумать вам о супружестве, в самом деле, папеньке тяжело. Да и вам покойнее будет.
– Я и так покойна была.
Ганя сделала сильнее ударенье на последнем слове.
– Это не то. Весь век за отцовской спиной нельзя прожить. Папенька стареет, ему тяжело нести бремя.
Все замолчали.
– Ганя! Иван Степанович говорит, что он был бы счастливейший человек, если бы ты пошла за него замуж.
Девушка нагнулась еще ниже, плечи стали вздрагивать, на глазах выступили слезы, и она зарыдала.
– Ну вот и слезы! Чего же ты плачешь? Я тебя не неволю, я только так говорю.
Девушка порывисто встала и вышла из комнаты.
– Видите. Ну, что ж вы поделаете?
– Всякая девушка так. Без слез нельзя. Это ничего… Обойдется… Сразу нельзя…
Когда Куликов ушел, старик Петухов позвал к себе дочь.
Ганя явилась с распухшими от слез глазами и с поникшей головой.
– Что это, дочь моя? Что значит твое поведение? Я не узнаю тебя!
– Папенька! Что я вам сделала? За что вы на меня сердитесь? – произнесла девушка упавшим голосом.
– За глупость твою! Возможно ли относиться так к человеку, как ты относишься к Ивану Степановичу? Вспомни, что он заслуженный, почтенный и солидный человек, имеющий право на уважение…
– Господи! Да что же мне до Ивана Степановича? Я не трогаю его, ничего ему не говорю… Пусть он оставит меня в покое! Какое он имеет право читать мне нотации, делать выговоры?! Я не девочка ему, и он никакого права не имеет.
– Имеет, – возвысил голос Тимофей Тимофеевич, – имеет, потому что я дал ему это право! Он друг мой, и ты, как дочь моя, должна считать его также и своим другом! Понимаешь?!
– Папенька, – простонала Ганя, – неужели вы стали чужим мне, не жаль вам меня, за что вы меня изводите!
– Не смей говорить мне глупостей, – строго произнес старик, – думай о том, что говоришь! Уж если я тебя не любил, не жалел, так что же после этого и говорить!
И он вышел из комнаты, не взглянув на дочь.
Вьюн, Рябчик, Тумба и до двадцати других громил и заставных бродяг, в рубище и с подбитыми физиономиями, собрались на черной половине «Красного кабачка».
Компания была чем-то удручена. Все были точно упавши духом, обездолены, сокрушены. Говорили неуверенно, тихо и боязливо озирались, как дети, внезапно лишившиеся матери, или воины, только что потерявшие своего полководца.
– Рассказывай, Тумба, что тебе сказал Куликов?
– Да что сказал? Заорал, как я смею обращаться к нему, пригрозил полицией и выгнал вон, прибавив: «Если ты, каналья, еще посмеешь подойти ко мне, то я тебя запрячу, куда Макар телят не гонял».
– Видишь! Какой важный! А наш Гусь к нему всегда ходил без доклада, – произнес Рябчик. – Нет, что-то тут совершилось загадочное! Он с нашим Гусем что-нибудь сотворил недоброе! Однако, ребята, во всяком случае нам надо что-нибудь предпринимать. Надо выбрать вместо Гуся вожалого и начинать дела. Помните, что нас никто не кормит и никто не заботится о нас.
– Митрич, – скомандовал Рябчик, – выстрой-ка нам две банки сивушного зелья да дюжину пива.
Буфетчик засуетился.
– Ну, ребята, так как же? Я предложил бы Тумбу в вожалые, конечно, на время, пока не отыщется Гусь. Тумба бывалый… Два раза из Сибири пришел. Два куля руками поднимает, пятаки гнет пальцами… И опять – большой знаток слесарной премудрости… При случае, когда надо, не церемонится и перышко запустить! Вожалый хоть куда. Далеко ему до Гуся, но, по пословице, на безрыбье и рак рыба.
– Согласны, согласны, – загудели голоса.
Тумба – молодой еще парень, лет тридцати, среднего роста, коренастый, с густыми волосами; его лицо с узким высоким лбом, узенькими прищуренными глазами, приплюснутым носом и безгубым ртом производило отталкивающее впечатление…
Прошлое его покрыто мраком неизвестности. Неразговорчивый и необщительный от природы, он терпеть не мог говорить о себе самом, так что даже Манька-косая, подруга его жизни, не знала ничего из его биографии. Даже имя его составляло тайну. Среди товарищей его всегда называли Тумбой, а паспорта у него или не было вовсе, или был чужой, так что настоящие имя и фамилия его никому не были известны. Он сам острил иногда: переменил столько разных имен и фамилий, что сбился в конце концов и сам – как меня зовут на самом деле?
Когда Митрич подал водку и пиво, стаканы были налиты, Рябчик обратился к Тумбе с речью:
– По нашему обычаю, Тумба, мы даем тебе клятвы свято исполнять все твои приказания и беречь тебя пуще наших собственных спин. Если будет опасность, то мы обязуемся спасать тебя, рискуя сами, и грудью защищать твою свободу! Тот, кто ослушается тебя, делается нашим общим врагом и выключается из нашей среды, а кто предаст тебя, рискует собственною жизнью. Мы же ждем от тебя, Тумба, таких же забот и попечений о всех нас, какими пользовались мы при Гусе. Мы надеемся, что ты поможешь нам разыскать нашего бедного Гуся, а если понадобится, то и выручить его. За здоровье, ребята, нашего нового вожалого. Ура!
Все залпом осушили стаканы и потянулись целоваться с Тумбой. Когда бокалы опять были налиты, стал говорить Тумба:
– Братцы, я не учен, как Рябчик. Спасибо вам на добром слове! Помогу, а вот насчет Гуся это точно: надо постараться. Ваше здоровье!
Он опрокинул стакан и низко поклонился; воцарилась тишина; налили опять стаканы, выпили и снова налили. У всех было тяжело на душе, и даже хмель плохо одушевлял. Неизвестность хуже всякой неприятности. Когда в прошлом году Гусь попался в обходе кобызевского ночлежного приюта и его забрали, все хотя и были огорчены, но не унывали и не падали духом. Теперь же их вожалый исчез как-то таинственно, неожиданно и неизвестно куда. Ни у кого не явилось мысли, что Гусь мог бросить их или продать. Нет, такого коварства не могло быть! Но несомненно, что с ним приключилось несчастье, потому что иначе ему негде было бы найти себе приюта, пропитания и прикрытия от сыщиков.
Общее молчание прервал Вьюн:
– Однако наши молодцы заснули. Не развлечься ли нам, ребятушки, в винном погребке в Можайской улице. Я облюбовал его. В сторонке, одинок, лавок в доме других нет, жилья в погребе тоже. Если выручка окажется слаба, так запасемся хоть выпивкой основательной. Как ваше мнение, вожалый?
– Отчего же? Только там многим делать нечего, – отвечал Тумба. – Возьми себе подводчика да и действуй, а то прибавь еще караульного для поста – все равно теперь дел немного. А я, вы знаете, братцы, не любитель городских взломов. Тут риск велик, всегда спешить надо и сплошь и рядом приходится впустую играть. То ли дело на окраинах, за городом или даже в пригородах. У меня, братцы, несколько планов уже есть.
– Что ж? Давай, давай! Мы постараемся!
– Во-первых, – продолжал Тумба, – церкви на отдаленных кладбищах, в деревнях пригорода. Не дурно? Во-вторых, мастерские и заводские кладовые на окраинах. В-третьих, дачи, где живут зимой сами владельцы или зажиточные больные. Кто охраняет их? Где там дворники, городовые? А поживиться есть чем, да и забраться гораздо легче, не спеша, на досуге; можно в несколько приемов взломы сделать.
– И впрямь! Как это только раньше нам в голову не приходило! Ай, Тумба! Молодчина!
– Но раньше чем действовать нам, надо себе сбыт обеспечить! Ведь наши маклаки, братцы, хуже обкрадывают нас, чем мы чужие квартиры! Мы ведь рискуем, идем на опасность и часто платимся боками и свободой, а они чужими руками жар загребают и львиную долю себе берут.
– Верно, Тумба, верно, да ничего не поделаешь! Пойдешь сам закладывать или продавать – рискуешь, что заберут. А они сами приезжают к нам, забирают, и мы знать ничего больше не знаем!
– Понимаю! Все это так, только в цене-то мы не сходимся. Нельзя же для них только работать! Ведь иной раз они нам только и отпустят, чтобы с Митричем за батарею расплатиться. Положим, тут нам не дорого стоит, а все же…
– Действуй, действуй. Тумба! Как хочешь, распоряжайся! Твое дело, а все-таки погребок-то почистить сегодня следует!
– Так что ж! Трое идите на погребок, а остальные двинемся за город, – произнес Тумба.
– Двинемся? Как? Все вместе!
– С ума вы сошли? Разделимся на партии. Трое пойдем на Выборгскую, трое за Невскую заставу, трое за Московскую, а трое за Нарвскую, а остальные – на Голодай. Сегодня действовать не будем, только хорошенько все осмотрим, облюбуем. А коли случай подвернется – отчего же! На молочишко годится. Только осторожнее! Не рискуйте, смотрите в оба и поодиночке не суйтесь. Теперь без Гуся нам плохо. Митрич, разгонную порцию давай.
– За успех, братцы, мир, согласие и дружбу!
– Ура! – проревели все.
– Сколько с нас, Митрич? – спросил Тумба. – Сегодня я всех угощаю.
– Восемь с полтиной-с!
– Получай!
Тумба вынул из кармана красненькую и небрежно бросил ее на стол.
Иван Степанович сидел запершись совершенно один в своей небольшой, но уютной квартирке в том же доме, где помещался «Красный кабачок». Его квартирка имела отдельный подъезд с противоположной стороны и в то же время внутри сообщалась с трактиром, что имело для него большое удобство. Дом был устроен так, что под полом находилось несколько погребов и подвалов для хранения провизии, причем погреба соединялись подземным коридором, выходившим к надворным ледникам и упиравшимся в отдаленную часть двора.
В подвалы и погреба был также вход из кухни квартиры Ивана Степановича. Квартирка состояла из трех комнат: кабинета, залы и столовой. Так как Иван Степанович получал обед из своего трактира, то кухня ему была не нужна, и он превратил ее в спальню. Обстановка квартиры была довольно комфортабельна, хотя не отличалась вкусом и изяществом.
Прислуги личной не держал, а у него поочередно дежурили слуги трактира. Это тоже большое удобство, потому что, имея все готовым и исполненным, он мог в то же время уединиться, когда это требовалось обстоятельствами. Например, теперь он ждал тайного визита Елены Никитишны и присутствие прислуги было бы более чем нежелательно. А он был уверен, что супруга Коркина, под густой вуалью, непременно к нему явится. Она должна прийти. Куликов потирал руки от удовольствия.
Куликов был в отличном расположении духа. Его дела идут блестяще. Почти без гроша он арендовал «Красный кабачок», произвел на свой счет ремонт, отделку и торговал теперь на славу. Никто не подозревает, что он вовсе не хозяин трактира, а только случайный арендатор и притом человек никому не ведомый, с прошлым, покрытым мраком неизвестности.
«Другой на моем месте мог бы успокоиться, счастливо прожить век, но я, – мечтал Куликов, – не привык к такой жизни и не создан для тихой пристани у семейного очага. Мне не то нужно».
Он посмотрел в окно – не видно ли закутанной дамы. Нет, идут только два пьяных мужика и, видимо, держат путь к дверям его кабачка. А там вдали едет кто-то на извозчике. Кто это?
Куликов всматривался пристально, и лоб его покрылся морщинами. Да, это он. Наверно, ко мне… Сказать – дома нет! Нельзя… Будет ждать… Ну, все равно… А как же Коркина? Где я приму ее? Вот, не вовремя гость хуже татарина!
Он надавил пуговку электрического звонка. Извозчик между тем подъехал к трактиру, и господин скрылся в двери.
– Сейчас подъехал господин, проведите его ко мне, – приказал он вошедшему слуге.
– Слушаю-с…
Через минуту в гостиную входил молодой еще человек, почти лысый, блондин, с длинным выдающимся носом и большими, круглыми совиными глазами.
– Здравствуйте, – приветствовал его хозяин, – прошу садиться, что нового?
– Нового, Иван Степанович, ничего. Граф вернется из-за границы не ранее будущего месяца. Дома, кроме камердинера и кухарки, никого… Семья его находится в имении.
– Что ж! Чудесно! Вы познакомились с камердинером?
– Распрекрасно… Почти приятели…
Куликов наклонился почти к уху гостя и стал ему тихо что-то говорить. Он боялся, чтобы стены его не услышали.
– Поняли? – спросил он наконец громко.
– Понял, только…
– Что только?
– Я не знаю, удастся ли мне все приготовить и устроить так скоро.
– Рассчитывайте на мою помощь.
– Буду стараться!
– Деньги есть у вас?
– Очень немного.
– Вот вам сто рублей, я жду вас на днях с новостями. Сообщайте мне обо всем, что произойдет нового.
– Ах, я забыл вам сообщить. Сейчас, когда я к вам ехал, мне попались навстречу супруги Коркины. Он такой взволнованный, размахивает руками. Разве что-нибудь случилось?
Куликов закусил губу и, стараясь сохранить хладнокровие, отвечал:
– Не знаю, право, я их не видел.
Гость удалился, и Куликов остался один.
– Что же это значит? Неужели она предпочла рассказать все мужу? Нет, этого быть не может! Здесь или случайность какая-нибудь, или…
Куликов зашагал по комнате. Мысли роем носились в его голове. Он начал большую и рискованную игру. Удастся ему выйти победителем – он пан, провалится – пропал.
– Что ж! Не первый раз я завожу такую игру и не привыкать мне к риску! Бывали риски и почище, да ничего, живу ведь, да и как! Не хуже многих других.
В дверь кто-то тихо постучался. Куликов вздрогнул от неожиданности и крикнул:
– Войдите!
Появился буфетчик.
– Иван Степанович, я к вашей милости. У нас в погребе что-то неладно.
– Что такое?
– Шум какой-то, возня, и слышатся какие-то крики, стоны.
– Глупости! Что у нас, домовые, что ли? Ерунда. С пустяками ко мне лезешь!
– Никак нет-с, Иван Степанович, вчера вечером сам околоточный надзиратель слышал и пришел теперь с понятыми осмотр сделать.
– Околоточный?! Что ж ты, болван, мне раньше не сказал ничего?!
– Я утром хотел доложить вам, но вы изволили с утра не принимать никого.
– Позови их сюда!
Куликов еще больше взволновался.
«Полиция! Осмотр! Коркина не пришла! Ну и денек сегодня выдался!»
В прихожей раздались шаги нескольких человек. Куликов пошел навстречу. Впереди шел местный околоточный надзиратель.
– Извините, господин Куликов, нам необходимо осмотреть ваши подвалы. Вчера слышались оттуда какие-то стоны и крики.
– Ха-ха-ха! Уж не думаете ли вы, что у нас лешие завелись в подвалах или домовые какие-нибудь?! Вот это забавно! Вы не ошиблись ли, милейший! У меня на черной половине другой раз такие стоны и крики слышны, что чище всяких леших или домовых! Впрочем, я весь к вашим услугам. Можете осматривать все, что хотите, если у вас есть поручение господина пристава.
– Извините, я приставу не докладывал, пока сам еще ничего не узнал положительного.
– Значит, вы на свой риск и страх решаетесь производить повальный обыск в торговом помещении и частной квартире?
– Это не обыск вовсе, господин Куликов. Это, если вы ничего не имеете против, я хотел только удостовериться…
– Да я ровно ничего не имею. Только обыск-то сам по себе бессмысленный! Посудите сами, откуда же и какие черти возьмутся в подвале?
– Простите, господин Куликов, но, может быть, там вовсе не черти, а попал как-нибудь нечаянно человек.
– Ха-ха-ха! Вот это мило! Во-первых, «попасть» туда невозможно, потому что ледники и погреба на замке, и ключи у моих буфетчиков, а во-вторых, все наши жильцы, обитатели и соседи, благодаря Богу, живы и здоровы! А впрочем, я прикажу вам дать ключи от всех ледников и подвалов.
– Крики слышались, собственно, не из подвалов, а под землею, рядом с буфетом. Нет ли у вас там какого подземного хода или коридора?
– Это вы, батенька, у архитектора, строившего дом, узнайте, или еще лучше, разнесите дом по щепочке и увидите! Ах, я вас и сесть пригласить забыл, – так вы меня чертями напугали. Ну, садитесь. Митрич! Принеси нам красненького старого бутылочку; мы выпьем да и пойдем с вами, посмотрим.
– Нет, благодарю вас, мне некогда. Если позволите…
– Как хотите! Что же вам делать позволить?
– Удостовериться. Посетители ваши говорят, что они и сегодня утром слышали стоны.
– Удостоверьтесь, пожалуйста. Митрич! Веди господина околоточного, куда ему угодно. Хотите, и я с вами пойду.
– Если это не затруднит вас. У нас и понятые с собой; покойнее, знаете ли. Вы давно изволите жить в этом доме?
– Очень недавно. Всего несколько месяцев. Признаться, я и сам хорошенько дома не знаю.
– Вот то-то и есть. Здесь, рассказывают, когда-то завод был старинный, с подземными ходами и галереями.
– Это любопытно. Пойдемте, пойдемте.
На дворе начинало смеркаться. Шел нудный, осенний дождь. Завывал ветер.
– Не взять ли фонарей нам? Так ведь ничего не увидим.
– Разумеется. Пусть они нам и освещают.
Буфетчик открыл тяжелый висячий замок и распахнул двери. Пахнуло затхлой сыростью. Несколько ступенек вниз… Все спустились в такую духоту, что невозможно было дышать. Куликов первый выскочил назад. Наваленные груды хлама на деревянном помосте мешали сделать тщательный осмотр, да к тому же оставаться в этой атмосфере становилось нестерпимым.
Они хотели уже выходить, как вдруг полицейский вскрикнул:
– Слышите?
Все напрягли слух, и действительно, где-то в отдалении послышался слабый стон, перемешивающийся со стуком. Точно кто-то хотел выйти и не мог.
– Господин Куликов, пожалуйте сюда.
Куликов спустился, стал слушать.
– Да поверьте, что это у меня на кухне повар котлеты рубит, а вам в духоте кажутся стоны. Вы побудьте здесь еще, так совсем в обморок упадете.
– Воля ваша – отчетливые стоны!
– Пойдемте в другие погреба. Может быть, найдем.
– Положительно человеческие стоны и стук…
– Мудрено найти! Если бы мы знали все ходы и выходы, можно было бы осмотреть, а тут не найдешь ничего.
– Стоны в той стороне, около вашей кухни, посмотрите в леднике налево.
– Пойдемте.
Они спустились в ледник, набитый до крыши снегом.
– Ничего… Да здесь и не может быть слышно…
– Не хотите ли кухню осмотреть? Спросите повара, что он сейчас делал.
Когда они подходили к дверям кухни, то отчетливо услышали барабанный стук повара, готовившего битки и мурлыкавшего «Во поле береза стояла…».
– Ну, что я вам говорил! – рассмеялся Иван Степанович. – Послушай, любезный, – обратился Куликов к повару, – скажи нам по совести: у тебя эти дни не было земляка или землячки?
Повар замялся и запустил руки под фартук.
– Говори правду, я тебе ничего не сделаю, – настаивал Куликов.
– Была-с…
– Ночевала?
– Ночевала-с…
– А ты с ней не дрался?
– Что вы, что вы, хозяин…
– Правду говори!
– Поучил малость, только она меня ни… Ни…
– А она кричала?
– Раза два крикнула, подлая…
Торжествующий Куликов рассмеялся:
– Довольны вы, господин полицейский?
Тот молчал.
– Удовлетворились вы? Или желаете продолжать обыск?
– Помилуйте! Извините, что я вас побеспокоил!
– Вперед с подземными духами не воюйте, а то себе лишние хлопоты причиняете и людей беспокоите напрасно. Прошу не прогневаться.
– Извините! Наша обязанность…
Елена Никитишна не спала всю ночь после загадочного разговора с Куликовым и вообще чувствовала себя нездоровой. На вопрос мужа, что с ней приключилось, она отвечала уклончиво и ушла к себе в спальню. Здесь она дала волю своим чувствам и нервно бегала по комнате из угла в угол. Уже начинало светать, а она все не могла прийти в себя. Одна картина мрачнее другой рисовалась ее воспаленному воображению, и все прошлое воскресало в памяти.
Вспомнилось ей, как еще ребенком она жила в доме родителей. Отец имел торговлю в Саратове, и они жили в собственном доме. Мать баловала ее, любила, но отец имел крутой характер и часто бил их с матерью. Жизнь их текла однообразно, уединенно. Ее посылали в школу, но успехов она не оказала и с трудом выучилась писать и читать. Когда ей минуло шестнадцать лет, она была совсем развитой, полной и красивой девушкой. Отец сосватал ее за своего приятеля, пожилого человека, имеющего торговлю с Америкой. Она совсем еще не понимала жизни и не только не любила будущего мужа, но даже пугалась его. Никто не спрашивал ни ее согласия, ни желания, и через месяц сыграли свадьбу. Старый муж был противен ей, и жизнь с ним сделалась для нее невыносимой. Тянулись тяжелые дни, месяцы, годы. Она чувствовала облегчение, только когда муж уезжал в Америку, но случалось это в три года раз. В одну из таких долгих отлучек мужа она познакомилась с молодым, красивым саратовским чиновником Сериковым. Они встречались в театре, потом на балу в купеческом собрании. Сериков не отходил от нее, они танцевали, болтали. Он просил позволения быть у нее с визитом. На другой день он приехал. С тех пор они стали часто видеться. Мало-помалу отношения их перешли в дружеские, но совершенно чистые, товарищеские. Обращение Серикова было самое утонченно-вежливое, предупредительное и почтительное. Однако в городе стали говорить о его посещениях «соломенной вдовы». Суровый отец запретил ей принимать Серикова. Это послужило началом рокового конца. Они стали видеться тайно. Скоро Сериков стал пробираться к ней по ночам, через забор сада и по веревке подниматься на балкон. Отношения сами собой изменились, и она привязалась к молодому человеку всей душой. Возвратился муж. Свидания затруднились. Деспотизм и суровость мужа чувствовались ею еще тяжелее, чем прежде. Тогда она, по крайней мере, не знала иной лучшей жизни, не видела выхода, а теперь счастье казалось ей так близко.
Опять потянулись долгие скучные месяцы. Однажды она получила записку от Серикова:
Они не виделись уже около месяца, и она беспокоилась. Но почему записка такая лаконическая? Он не писал никогда так кратко и настойчиво.
И почему он назначает сегодня ночью, когда завтра муж уезжает в Петербург, и они могли бы свободно видеться. В этот вечер было много дела с уборкой и приготовлениями к отъезду мужа. Только в двенадцатом часу все улеглись спать. Не легла одна она… Ее волновало предстоящее свидание и загадочная таинственность его. Ровно в час она заглянула в кабинет мужа. Он крепко спал. Тихонько вышла она в сад и пошла поспешно к трем соснам. Сериков был уже там. Он пошел навстречу и крепко стиснул ее руку.
– Дорогая моя, я принес тебе свободу!
– Свободу? – изумилась она.
– Да, свободу. Другого выхода нет.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Слушай, Леля! Так жить, как ты живешь, невозможно больше.
– Ах, милый, но что же делать?!
– Я нашел исход.
– Какой?
– Сегодня ночью твой тиран исчезнет. Как и куда, я тебе не скажу. Ты завтра объявишь всем, что он уехал, как и собирался, в Петербург. Я начну хлопотать о переводе в Петербург. Ты скажешь после родителям, что получила письмо от мужа, который зовет тебя в Петербург, и мы вместе уедем. Согласна?
Она вся дрожала и не могла ответить.
– Но, но что же с ним сделают, куда его денут?
– Это не мое и не твое дело. Нужно будет только заплатить за это пятьсот рублей. У тебя есть деньги?
– Друг мой, я не в силах.
– Тогда, Леля, мы расстанемся навеки! Так жить я больше не могу, я уеду в Петербург, а ты… Ты живи со своим стариком.
И он хотел идти.
– Постой, постой. Ради Бога, нельзя ли иначе как-нибудь. Погоди, он уедет. Подумаем.
– Уже все готово, Леля. Через час Макарка-душегуб будет здесь. Это известный разбойник, бежавший из Сибири; он был здесь пойман, но вчера скрылся из нашего острога.
– Неужели ты подкупил его?
– Да… Ты можешь ничего не знать, только не помешай ему. Никаких следов не останется. Он заранее приготовил уже могилу на берегу Волги под тремя березами и стащит туда труп. Никто ничего не будет знать.
– Ах, такой ужасной ценой покупать себе счастье?!
– Как хочешь! Еще есть время отказаться. Решай.
Она зарыдала и, вся трясясь как в лихорадке, упала к нему на руки. Он потащил ее в беседку.
– Убийцы, убийцы, – шептала она. – Нет, нет, не хочу, не хочу.
Она потеряла сознание.
Елена Никитишна поправлялась быстро. Молодой, сильный, здоровый организм взял верх над болезнью, и вскоре она могла уже ходить. Первым визитом ее был кабинет мужа. Чемоданы, приготовленные к поездке, платье, вещи – все исчезло. Очень может быть, что в самом деле он уехал с первым пароходом и, не найдя жены в доме, не мог проститься с ней. Может быть, он рассердился на нее за ночные похождения и потому не пишет ей. О! Если бы это оправдалось! С какой радостью встретила бы она его!
Но он не возвращался. Однажды Сериков пришел веселый, довольный.
– Я устроил перевод в Петербург.
– Что вы! А мой муж?
– Мы его там поищем. Кстати, я послал вам письмо от его имени. Будто он вам приказывает ехать к нему. Покажите это письмо родителям, знакомым и собирайтесь. Там мы постараемся узнать, что с ним случилось.
Она в тот же день получила по почте письмо и решила ехать. У мужа оказалось состояние около ста тысяч. Они вместе устроили все дела и уехали в Петербург, не возбудив никакого подозрения. Здесь на первых порах они поселились в хорошем отеле. Сериков целыми днями хлопотал, устраивал и разыскивал мужа. Наконец, месяца через два, он приносит ей газету, в которой описывается гибель атлантического корабля с пассажирами. В числе пассажиров упоминался и ее муж. Она была поражена и в то же время страшно обрадовалась. Точно у ней камень свалился с груди! Значит, действительно он уехал тогда! Немедленно они выдали доверенность адвокату и послали его в Марсель достать свидетельство о смерти мужа и затем в Саратов, для ввода во владение на правах вдовы. Через полгода все было готово. Некоторое затруднение встретилось в Марселе, где никто не мог подтвердить присутствие русского в числе пассажиров погибшего корабля, но с деньгами удалось устранить это препятствие, и все бумаги были получены.
Теперь Елена Никитишна – формальная вдова – с солидным приданым, готовилась сочетаться законными узами брака с давно любимым человеком. Она готовила уже приданое. Купила хорошенький особнячок у заставы. Был назначен уже день свадьбы, как вдруг Сериков захворал. Простая простуда осложнилась воспалением легких, и больной через несколько дней скончался, не приходя в сознание. Новое горе поразило Елену Никитишну. Похоронив Серикова, она хотела ехать обратно в Саратов к родителям, но получила известие, что родители несколько месяцев уже умерли.
Она осталась одинокой на всем белом свете. Елена Никитишна была близка к отчаянию, несмотря на довольно крупное состояние и вполне независимое положение. Как-то случайно познакомилась она с содержателем соседних лавок, молодым веселым Коркиным, и последний стал у нее бывать. Вместе с ним она выезжала, появлялась на гуляньях, в общественных собраниях. Елена Никитишна, которой только что минуло тридцать лет, была безусловно красива, высока, стройна и привлекательна. Пережитое горе оставило свои следы в виде нескольких морщин на лбу и пары седых волос, но следы эти сглаживались постепенно.
В один прекрасный день Илья Ильич, вернувшись после недельной отлучки и увидев, как Елена Никитишна обрадовалась его приезду, приступил прямо к делу:
– Елена Никитишна, хотите выйти за меня замуж?
Она приняла это за шутку:
– Право, Илья Ильич, это так неожиданно…
– Полноте, Елена Никитишна, чего там неожиданно! Неужели вам никогда это не приходило в голову?
– Может, и приходило, только…
– Ну вот и отвечайте! Я не уйду отсюда, пока вы не скажете «да»…
Он стал на колени, взял ее руки и смотрел в глаза…
Она как-то невольно произнесла «да».
Все это воскресло теперь в памяти Елены Никитишны, когда она шагала ночью по комнате…
– Боже мой! Что бы это могло быть? Что это за человек Куликов?! Что значат его намеки?!
Старик Петухов чем больше обсуждал упорство дочери, тем больше озлоблялся на нее, и временами ему казалось, что он почти ненавидит Ганю.
«Возможно ли так мало думать об отце, который посвятил ей всю жизнь, отдал ей лучшие свои годы, полные сил, любил ее, заботился, лелеял… И почему? Разве это дурной человек или старик?! Нет! Просто каприз один, своеволие, нежелание даже подумать об отце!»
Старик не переставал размышлять на эту тему и все более убеждался в необходимости сломить упорство дочери, заставить ее исполнить волю отца…
Куликов по-прежнему часто ходил к ним в дом и постепенно начал вмешиваться во все мелочи их хозяйства и жизни. Неприязнь старика к дочери росла в той же пропорции, как его расположение к Куликову. Чем больше привязывался он к последнему, тем резче выражался его гнев против непокорной дочери.
А между тем у Гани, кроме отца, не было никакого близкого ей человека, не с кем было поделиться своим горем, излить измучившуюся душу. Она страдала ужасно. Инстинктивная неприязнь к противному ей Куликову усилилась теперь сознанием, что из-за него она потеряла горячо любимого отца, потеряла семью, покой и здоровье.
Шли дни за днями, и Ганя ясно видела, что опутавшие ее сети сгущались все больше и больше.
Однажды Петухов сидел у себя в кабинете, разбирая какие-то счета. Ганя осторожно вошла и стала у дверей.
– Что ты? – спросил он, не отрывая головы от бумаг.
– Папенька, я хотела с вами поговорить, – тихо начала она.
– Говори, что тебе.
– Я, папенька, так не могу больше. – И она зарыдала. – Отпустите меня.
– Что?! Не можешь жить?! Отпустить! Куда отпустить?
Старик привстал со стула и повернулся к дочери.
– Отпустите на место. Я служить пойду. В горничные, прачки, судомойки, куда угодно пойду.
– Да ты в полном уме?! Или в самом деле ты хочешь, чтобы я тебя в двадцать два года кнутом выдрал?! Ты что дуришь?! Белены объелась?! Что тебе худо?! Ты сама себе худое делаешь! Сама хочешь отца в гроб уложить! Говори! Что это значит?
Рыдания душили девушку. Она в изнеможении опустилась на диван и не могла говорить. Старик дрожал от гнева и стоял перед ней со стиснутыми кулаками.
– Вот что значит распустить девку, волю дать! Правду говорили мне наставники наши, что гублю я девку баловством, на пагубу воспитываю тебя! Не волю тебе давать следовало, а драть! Тогда ты не смела бы перечить отцу!
В эту минуту в кабинет вошел Куликов. Он не счел нужным даже виду сделать, что не решается быть свидетелем семейной сцены. Напротив, он на правах своего человека, присутствие которого не может быть лишним, развязно заметил:
– Что, Тимофей Тимофеевич, опять блажит ваша доченька?
И, не здороваясь с Ганей, как с ребенком, который капризничает, он уселся в кресло и уставил на девушку насмешливый взгляд.
– Представьте, Иван Степанович, дочь пришла мне объявить, что она не может больше жить со мной, что ее здесь мучают и она надумалась искать места судомойки. Слышали, как вам это нравится?
Куликов пожал плечами:
– Признаюсь этого я не ожидал от Агафьи Тимофеевны! Может быть, Агафья Тимофеевна по другой какой-нибудь причине мучается? Может быть, у нее есть тайна какая-нибудь… Я давно вам об этом говорил.
Девушка гордо выпрямилась и, смотря в упор на Куликова, произнесла:
– У меня не было и нет от отца никаких тайн. Волю отца я до сих пор чтила свято во всем, и до появления вашего в нашем доме я считала себя счастливейшим человеком.
– Бросьте, Иван Степанович, стоит ли с дурой разговаривать! Ведь она сама не понимает, что говорит!
И, обращаясь к Гане, старик прибавил:
– Я предупреждаю тебя, чтобы ты никогда не осмеливалась больше говорить мне подобных вещей! Я ведь тоже шутить с собой не позволю, срамить мои седины! Сумею справиться!
Старик стиснул кулаки. Глаза его заблестели недобрым огнем.
Новый вожалый громил принадлежал к числу давнишних обитателей Горячего поля. Это поле начинается за Новодевичьим монастырем и Громовским кладбищем и тянется около полотна железных дорог Царскосельской и Балтийской на далекое расстояние. Горячее поле, давно излюбленная громилами местность, представляет для них хорошо защищенную засаду, где они могут скрываться годами, делая вылазки к заставе.
После своего избрания вожалым Тумба пригласил своих новых товарищей к себе на «стакан водки».
День был праздничный, летний, погода стояла отличная. Собираться было назначено к одиннадцати часам вечера.
Рябчик и Вьюн пошли на званую ночь вместе. Они вышли из-под мостков кладбища, где отдыхали после тяжелой, подвижнической ночи, полной приключений. В эту ночь они покушались ограбить Невский стеариновый завод и были застигнуты рабочими на месте преступления. Удирать им приходилось от преследований целой толпы рабочих, сторожей и дворников. Скачка была головоломная. Они отстреливались камнями, комками грязи и мчались по полям несколько верст, пока им не удалось залечь в ямах и скрыться из виду преследователей. Пролежали они в воде несколько часов, пока измученная погоня бродила по полю, осматривая все кустики. Уже рассвело, когда они вышли из своих мокрых засад. Вода текла ручьями с их платья, волос. В таком виде они побрели к Громовскому кладбищу, сняли здесь с себя мокрую одежду, развесили ее сохнуть и, завернувшись в рогожки, забрались под мостки и уснули богатырским сном. Солнце давно село, когда они проснулись.
– Пора вставать, – произнес Рябчик, – верно, часов девять уже. До Тумбы час ходу. Надо ко времени поспеть.
– Выползай, – ответил, зевая, Вьюн и сладко потянулся.
Товарищи полезли, облачились в свои высохшие ветоши и протерли глаза.
– А что, брат, ведь холодно, – заметил Рябчик.
– Ничего, до Тумбы доберемся, там будет угощение.
– Ну, в путь!
Идти было легче по сухой тропинке, расчищенной от кустарников и насыпанной в низких болотистых местах. Очевидно, тропинку эту устроили человеческие руки. Товарищи шли молча. Тропинка кончилась, и пошли опять кочки.
– Кто идет? – раздался голос в стороне.
Рябчик осмотрелся и увидел на одной из кочек крытую будку, немного больше сторожевой собачьей. Из будки смотрели две кудлатые головы.
– А!.. Пузан! Ты опять разве вернулся? – спросил Вьюн, кивая головой в сторону будки.
– Куда путь держите?
– К Тумбе.
– Постойте, и я с вами пойду.
Голова вылезла и выросла в здоровенную фигуру оборванца. Теперь можно было рассмотреть, что другая голова, лежавшая в будке, принадлежала женщине.
– Ты, Машка, жди, не вылезай, я скоро вернусь, – произнес Пузан.
– Вернешься! Надрызгаешься! Лучше бы в город сходил, жрать нечего…
– Молчи!
– Чего «молчи»?! Возьму да уйду. Чего мне тут лежать не жравши.
Женщина продолжала брюзжать, но ее не слышали.
Они втроем теперь скакали по кочкам, пробираясь к левому леску.
– Давно ли вернулся? – спросил Рябчик Пузана.
– На прошлой неделе. Ох, грехи… Семь месяцев шел.
– Тебя куда доставили?
– Доставили в Колу и пустили. Осень, погода страшная, добычи нигде, ни куска хлеба, в кармане ни гроша, делай что хочешь. А пригнали нас человек шестьдесят.
– Ну?
– Ну и пошли в тот же день обратно. Из шестидесяти дотащилось до Горячего поля одиннадцать. Из них шесть уж опять сидят, опять в Колу пойдут.
– Неужто одиннадцать? А остальные?
– Кто подох, кто отстал. Сил, братцы, ведь не хватало. Верите ли, мхом да падалью питаться приходилось! Хорошо, как попадал кто на пути, но это за редкость! Там и дорог-то нет настоящих; путники – одни мужички местные. Ну, попадались кто – ау!
Они пошли молча. Совсем стемнело. Ночь была тихая, теплая. В воздухе не слышалось шелеста. Только кваканье лягушек да треск насекомых нарушали могильную тишину.
– Один работаешь? – спросил Вьюн.
– Один, – отвечал Пузан, – хочу вот к Гусю проситься!
– Тю-тю! Гусь в воду канул! Исчез бесследно. Теперь у нас Тумба вожалым…
Кочки миновали. Пошла тропа влево, и минут через десять вдали показалась лужайка, переполненная людьми.
– Вон уж наших сколько, – воскликнул Вьюн. – Верно мы с тобой, Рябчик, проспали.
– Да, опоздали.
Приближавшихся увидели с лужайки, и несколько человек пошло к ним навстречу. Это был сам Тумба с двумя своими старыми товарищами.
– Добро пожаловать, – произнес хозяин, прикладывая руку к козырьку, – что поздно? Али на деле были? А это что за гость? Ба… Да никак Пузан?!
– Он самый, мурманский! – отвечал Пузан, кланяясь и протягивая руку.
– Ну, не ожидал тебя увидеть! Все равно что с того света! Здорово! Здорово! Пойдемте.
Они вместе все подошли к площадке. Здесь, на траве, лежало человек пятнадцать. В глубине площадки, около самого леса, была устроена большая палатка, сложенная из глины и хвороста, с двумя окнами и входной дверью. Около палатки стояла высокая женщина с грудным ребенком на руках. Женщине на вид было под тридцать лет, и на лице сохранились еще следы красоты.
– Моя Настенька с наследником, – представил ее Тумба новым гостям.
Гости поклонились.
– Шельмец весь в отца. Седьмой месяц пошел. Здесь родился и выйдет, верно, атаман Горячего поля.
Тумба взял ребенка у женщины и, развернув пеленки, с гордостью стал ласкать малютку. Ребенок, действительно, крупный, большой; очутившись на руках отца перед многочисленным обществом, он с любопытством всех разглядывал и сложил ручонки кулаками.
– Ишь, каким воином смотрит. У-у-у…
Тумба отдал мальчугана матери и обратился к гостям:
– Ну, господа, выпить с дорожки.
– Наливайте, братцы, выпьем за прибывших. Валяйте.
В стороне разложен был костер, и в чугуне кипятилась похлебка. Все выпили, закусили. Прибывшие тоже разлеглись на траве, разговор происходил оживленный. Все чувствовали себя отлично и были веселы. Здесь они совершенно на свободе, в полной безопасности и в гостях у радушного хозяина.
– Погодите, гости дорогие, сейчас похлебка поспеет, поедим как следует и в картишки засядем, а хозяйка самоварчик согреет да чайком нас побалует.
– Стуколка дело хорошее. Только не по большой, тридцать копеек обязательная, – произнес Вьюн.
– Там видно будет. Можно две стуколки устроить, одну покрупнее, а другую для мелочей.
– Настенька, посмотри, не упрела ли похлебка? А пока, ребятушки, налейте-ка еще по стаканчику, – суетился радушный хозяин.
Налили. Выпили.
– Ночь-то, ночь какая благодатная! Это ли не жисть!
Куликов целую неделю ждет Елену Никитишну. «Не может быть, чтобы она решилась не прийти! На ее совести слишком большое пятно, и она не может быть покойна после его прозрачных намеков. Ну а если? Если она ответит ему молчаливым презрением? О! Тогда он сначала ей, а потом ее супругу напомнит анонимными письмами обстоятельства, при которых она овдовела. Если анонимы не подействуют, можно будет написать кой-кому из сильных мира сего. Впрочем, до этого не дойдет. Я убежден, что она явится».
И на его толстых губах играла злая усмешка. Глаза метали молнии. Он походил на кошку, боящуюся упустить мышонка.
В дверь тихо постучались.
– Кто там? – грубо окликнул он.
– Иван Степанович, вас какая-то барыня спрашивает.
Куликов вздрогнул от неожиданности и засуетился.
– Ага! То-то! Я знал это!!! Проси, проси, проведи через парадную дверь, и никого больше не принимать! Слышал! Говори всем: дома нет!
– Слушаю-с.
Голова скрылась.
Куликов наскоро оправил перед зеркалом туалет, волосы и стал против дверей в ожидании гостьи. Двери распахнулись. Слуга пропустил вперед высокую, стройную даму под густою вуалью и, закрыв двери, удалился. Куликов сделал несколько шагов вперед и остановился в недоумении. Перед ним стояла Ганя.
– Агафья Тимофеевна! Вы как здесь?! Чему я обязан вашим посещением? Здоров ли папенька?!
– Иван Степанович, оставьте этот тон! Я пришла к вам, разумеется, без ведома папеньки. Я пришла вас просить…
– Просить? О чем? Я вас не понимаю! Но войдите, пожалуйста, присядьте, побеседуем. Вот неожиданный визит!
Они вошли в гостиную. Ганя опустилась на первый попавшийся стул. Она была бледна, имела измученный вид, но красивые черты лица с кротким выражением чудных глаз казались еще прекраснее.
С минуту они оба молчали. Ганя не могла собраться с духом, чтобы начать, а Куликов умышленно тянул паузу.
Наконец Ганя заговорила:
– Иван Степанович, я устала вести эту безгласную, тайную борьбу… Я признаю себя побежденной. Пришла просить пощады. Не добивайте меня. Прекратите борьбу. Диктуйте условия.
На губах Куликова скользнула усмешка. Он отвечал не сразу.
– Извините, Ганя, я не совсем вас понимаю. Мне кажется, что вы вовсе напрасно обвиняете меня в какой-то войне против вас, чуть ли не в мучениях, причиненных вам. Могу вас уверить…
– Постойте, – перебила его девушка, и глаза ее сверкнули, – вы хорошо понимаете, что я пришла к вам не для пустых фраз! Вы получили согласие моего отца на то, чтобы сделаться моим женихом… Я боролась сколько могла. Теперь я вижу, что дальше бороться я не в состоянии… Я пришла к вам, как к честному человеку, просить… Просить, во-первых, отказаться от видов на меня и, во-вторых, прекратить знакомство с моим отцом, перестать нас посещать…
Куликов слушал ее внимательно; его обычная злая, нехорошая улыбка не сходила все время с губ, но Ганя ни разу не взглянула ему прямо в лицо и не видала этой улыбки. Когда она кончила, Куликов готов был расхохотаться, но он сдержался и отвечал:
– Не слишком ли многого, Ганечка, вы у меня просите? Вы сами говорите, что я ваш жених, что бороться вы больше не можете, – значит, должны уступить. По вашим же словам, я пользуюсь доверием и расположением вашего папеньки, человека богатого и почетного, с которым я могу породниться. Ради чего же я откажусь от всего этого?
Девушка задумалась:
– Я думаю, что вы, как честный человек, не захотите насильно, против воли пользоваться…
– Против чьей воли? Вы же сами говорите, что папенька ко мне расположен?
– Я говорю о себе, господин Куликов.
– Но почему же вы думаете, что ваша воля для меня дороже воли вашего отца?
– Потому что вы собираетесь жениться на мне, а не на отце!
– Но сделаться зятем, ближайшим помощником вашего отца… К тому же вы забываете, что воля молодой девушки может меняться, может оказаться ошибочной, тогда как воля почтенного, старого человека должна бы, казалось, и для вас быть священной.
Ганя опустила голову. Из глаз покатились слезинки.
– А я мечтала! Думала, что вы… порядочный человек!
– Сударыня! Какое вы право имеете меня оскорблять?
– Вы обманули, обошли отца и, разумеется, хотите пожинать плоды своего обмана, а я мечтала о вашем великодушии.
– Ганя? Что это за объяснения?!
– Поймите же, что я вас ненавижу и никогда, никогда не буду вашей женой! Слышите ли? Никогда!
Глаза Куликова заискрились так, что Ганя почувствовала его взгляд на себе и инстинктивно подняла голову. Встретившись глазами с ним, она вся задрожала от страха.
– Иван Степанович! Еще раз умоляю вас – оставьте меня! Ради всего святого умоляю вас: оставьте, откажитесь.
Куликов засмеялся:
– Не просите, Ганя, невозможного. Если бы на моем месте был ангел с неба, то и тот не внял бы вашим мольбам. Слишком вы хороши!
Ганя поспешно встала.
– Позвольте надеяться, что, по крайней мере, мой визит к вам останется тайной?
– Это что же? Почему же я не должен говорить об этом хотя бы, например, вашему папеньке?
– Я прошу вас…
– Опять прошу, прошу и прошу… Все только просьбы. Приучитесь, Ганя, не просить, а требовать, не выпрашивать, а расплачиваться! Поверьте, просьбы унижают человека, а вы…
– Молчите, негодяй! – произнесла девушка, выпрямившись и гордо подняв голову.
Куликов искривил рот, вскочив, схватил руку Гани и стиснул ее с такой силой, что она вскрикнула от нестерпимой боли.
– Вы, может быть, уже не к первому мужчине шляетесь на тайные свидания?! Знаешь ли ты, что в моей власти сделать с тобой что угодно?! Сколько бы ты ни кричала, никто тебя не услышит и никто не придет на помощь! Но я не сделаю этого, потому что скоро по праву, как муж, буду делать с тобой, что захочу! И помни, ты дорого заплатишь мне за это оскорбление! А теперь я не выпущу тебя отсюда одну, а пошлю лакея за твоим отцом. Пусть он полюбуется на свою дочь, делающую визит к холостым людям.
Куликов с силой оттолкнул девушку в глубину комнаты и хотел позвонить.
– Ради Бога, – упала Ганя на колени, – не делайте скандала! Выпустите меня! Умоляю вас!
– Опять умоляешь! Опять взываешь к великодушию и в то же время наносишь оскорбления! Эх ты! А еще умницей слывешь, в школу ходила, образование получила!
И он опять взялся за колокольчик.
– Иван Степанович, – рыдала девушка, – пощадите!
– Дай мне клятву, что ты согласишься выйти за меня замуж! Клянись перестать мне сопротивляться!
– Не могу. Не могу. Пощадите!
– Поздно просить пощады. Теперь старик сам просить меня будет скорее повенчаться с тобой! Ты опозорила его седую голову! Вся застава завтра будет это знать! На тебя пальцами начнут показывать! Ворота дегтем вымажут!
– Ой, не говорите, не говорите, – ломала Ганя руки, ползая на коленях за Куликовым.
– Последний раз спрашиваю? Клянешься?
Ганя ответила глухими рыданиями.
– Говори! – И Куликов взял в руки звонок.
– Клянусь.
– Клянись памятью матери!
– Клянусь…
– Ты помни! Если ты вздумаешь нарушить клятву, я сейчас же расскажу о твоем визите отцу. А чтобы ты не думала, что никто не видел тебя, я прикажу слуге провести тебя, и ты не смей закрыться вуалью.
Куликов позвонил. Явился буфетчик.
– Проводи, – сказал он, – девицу Петухову. Она приходила ко мне как к своему жениху. Недельки через две наша свадьба. Правда, Ганя.
– Правда, – тихо произнесла девушка.
– Ну, прощай, дай я тебя поцелую.
Он подошел к девушке и поцеловал ее в губы. Ганя не сопротивлялась, но он почувствовал, как она вздрогнула всем телом.
Сказать все мужу, или…
Елена Никитишна погрузилась в раздумье, и на лице ее появились морщины. За эти несколько дней после загадочного разговора с Куликовым она осунулась, как бы постарела, похудела и сделалась еще более сумрачной. Она страдала и томилась не столько от страха, сколько от воскресших воспоминаний и проснувшейся совести.
Она сама перестала верить в гибель мужа во время крушения корабля. Почему же он во все время до отъезда не написал ей ни слова? И когда же это бывало, чтобы он отправился в Америку, не дав ей даже знать об этом?
– Нет! Несомненно, они убили его тогда! Но… Но откуда же Куликов знает ее мужа? Что именно он знает?! А вдруг… Вдруг он знает больше, чем она?! О! Господи!
Елену Никитишну бросало то в жар, то в холод. Она не находила себе места.
С каждым днем ее беспокойство, волнение и угнетенное состояние все увеличивались. Однажды вечером, когда мужа не было дома, горничная подала ей письмо, принесенное каким-то посыльным.
Она быстро разорвала конверт… На маленьком клочке бумажки значилось:
Подпись:
Без всякого
Елена Никитишна опустила руки и сидела, уставив взор в пространство.
– Господи! Я, кажется, с ума сойду! Нет, надо пойти! Нечего делать! Что бы ни было – все лучше этой неизвестности!
Вернувшийся Илья Ильич тихонько вошел в залу…
– Леля, что это за письмо ты получила? – спросил он, указывая на валявшийся конверт.
Елена Никитишна вздрогнула от неожиданности и, быстро схватив записку, спрятала в карман.
– Ах, ты испугал меня! Можно ли так подкрадываться!
– Я не подкрадывался! Я тихонько вошел, потому что не хотел тебя тревожить… Но что это за письмо, которое ты спрятала в кармане?
– Это записка от моей портнихи…
– Покажи.
– Нечего смотреть… Не покажу!
– Леля, покажи, я тебе говорю.
– Не покажу!
– Я, наконец, требую как муж!
Елена Никитишна остановилась, смерила мужа глазами и произнесла:
– С каких пор это вы стали требовать?! Вы забываете, что я свободна, и, если вам угодно, мы можем сейчас же разъехаться!! А шпионить за собой я вам не позволю! Вам нет дела до моих писем, как и мне до ваших! Я вам сказала, что записка от портнихи, и больше ничего не скажу!
– А! Теперь я все понимаю!! Теперь все понятно – и ваше странное поведение, и ваша мнимая болезнь. Вы, сударыня, завели себе любовь и страдаете, что не можете от меня отделаться!
– Молчите, – произнесла грозно Елена Никитишна. – Вы говорите вздор! Но если бы я вздумала полюбить, поверьте, разрешения у вас не спросила бы и прятаться не стала бы!
Илья Ильич стоял как убитый. Весь запас его угроз истощился и, как всегда, не привел ни к чему. Он смотрел на жену и вдруг зарыдал.
– Леля, ангел мой, счастье мое, скажи, что с тобой делается? Ты на себя не похожа, целые дни мучаешься, бегаешь из угла в угол, получаешь письма, которых не можешь мне показать… Леля! Что это?!
Илья Ильич, несмотря на свою тучную представительную фигуру, был в эту минуту так жалок, что Елена Никитишна забыла свое собственное горе и подошла к мужу. Она обняла его и тихо произнесла:
– Поверь, милый мой, что я и в мыслях даже не думала изменять тебе, никого не люблю, кроме тебя, и не мучай себя напрасно!
– Я не знаю, Леля, – говорил рыдающий Илья Ильич, – но что-то такое есть у тебя, чего ты не говоришь мне… Я хорошо тебя знаю, привык к твоему покойному, хладнокровному, невозмутимому характеру, а теперь ты сама не своя: волнуешься целые дни, меняешься в лице и, мне кажется, страдаешь… Скажи, ангел мой, все скажи откровенно, подробно, и мы вместе обсудим, постараемся помочь беде!
– Уверяю тебя, у меня ничего нет!
– Отчего же ты не показываешь письма?
– Я хочу, чтобы ты верил мне! Я сказала тебе, что от портнихи, и ты должен верить.
– Леля! Меня поздно уже учить, воспитывать. Если все дело только в дрессировке, то покажи письмо! Тогда я успокоюсь и, клянусь, буду всегда тебе верить!
Елена Никитишна колебалась с минуту.
«Сказать ему все? Показать записку? А после что? Куликов предаст ее в руки правосудия, и никто, даже муж, не поверит ее невинности. Главный свидетель умер. Что она скажет в свое оправдание?»
Она поспешно вынула записку, небрежно показала ее издали мужу и тут же порвала в клочки; только фамилию «Куликов» она незаметно вырвала и зажала между пальцами, а клочки бросила в угол.
– На, собирай и читай, если хочешь, – прибавила она, смеясь, и поцеловала его в лоб.
Илья Ильич ожил, бросился целовать жену, и весь его припадок прошел. Опять живой, веселый, с распухшими только глазами, он стал шутить:
– Ах, я дурак старый! Чуть было не приревновал тебя. И знаешь к кому? К Куликову! Ха-ха-ха!
– К Куликову, – переспросила Елена Никитишна слегка дрогнувшим голосом, – почему к Куликову?
– Да, представь себе, что каждый раз, когда я у него бываю, он все расспрашивает о тебе, интересуется разными мелочами, пристает ко мне с пустяками, точно влюбленный жених.
– Разве ты у него бываешь?
– Не у него, а в его «Красном кабачке». Он сейчас же подсаживается и начинает толковать. Что ни слово, то все о тебе. Я сегодня с ним даже поругался из-за этого.
– И сегодня ты у него был?
– Да, вот прямо от него.
Елена Никитишна сделала брезгливую гримасу.
– Хорошо же ты меня любишь, если мог приревновать к такой гадине, как этот Куликов! За кого же ты после этого меня считаешь?
– Прости, Лелечка, глупость, конечно, но ведь Куликов вовсе не плохой человек, и я не знаю, отчего он тебе так не нравится?
– Поди ты! Нашел человека! Кабатчик, содержатель вертепа!
– А представь, мне он нравится! Мы с ним даже брудершафт выпили! Он такой добродушный, простой.
– Чем в кабаках с жуликами сидеть, лучше бы дела делал.
– Не сердись, дружок, больше ноги моей у Куликова не будет, – проговорил Илья Ильич, уходя.
Елена Никитишна осталась одна. Начинало смеркаться.
«Что же, – думала она, – надо идти. А этот еще ревновать вздумал! Увидит кто-нибудь меня там – и пропала! Господи! Что мне делать?!»
И опять мрачные мысли о далеком минувшем целой волной хлынули на измученную Елену Никитишну. Она упала на диван и взялась за виски. Голова горела.
– Да что же это со мной?! Нет! Пойду к Куликову!
Она повернула назад и пошла быстрыми шагами.
На дороге ей встретился мальчик из их лабаза.
– Где хозяин?
– Сейчас ушли куда-то.
– Домой?
– Не могу знать.
Елена Никитишна ускорила шаги. Проходя мимо своего дома, она позвонила и спросила горничную:
– Барин дома?
– Нет, не приходили.
– Если придет, скажи, что я погулять вышла и скоро вернусь.
– Слушаюсь.
И она почти бегом пустилась к заставе. «Красный кабачок» был по левой стороне, около самых заставных ворот. Вот показались уже и вывески. Елена Никитишна не думала ни о чем, не замечала прохожих и бежала.
– Леля, Леля! – послышался голос сзади.
Она обернулась и увидела догонявшего ее мужа.
– Настенька, – воскликнул Тумба, – ты уложила своего бутуза; иди-ка посидеть с нами. Смотри, Рябчик нас обыгрывает…
Настенька спокойно, с достоинством на своем красивом лице, в довольно изящном черном платье, подошла, сложив руки на груди, к Тумбе и стала за его спиной. Игра шла в банк, который заложил Рябчик. Понтировали[9] на серебро, только Пузан и Тумба ставили скомканные бумажки. Всех играющих было больше двадцати человек. Некоторые играли пополам с другими или были в долгу у играющих. Игроки увлеклись ставками. Тишина нарушалась только редкими возгласами при расчетах, когда возникало сомнение. Тумба взял руку Настеньки и приложил ее к своим губам.
– А ты не хочешь попробовать счастья? – спросил он ее.
– Ты знаешь, я терпеть не могу карт.
– Что это за Настенька у него? – спросил Сенька-косой у своего товарища Федьки-домушника. Они не играли и стояли поодаль.
– А разве ты не знаешь ее? Это, брат, особа из редких. Она года два тому назад была львицей в Приказчичьем клубе и водила за нос одного старика со звездой Льва и Солнца[10]. Ей теперь разъезжать бы на рысакак, а она полюбила вот Тумбу, пошла за ним. Сначала они в городе жили, но после разгрома в Конюшенной улице пришлось сюда переселиться. Сыскная полиция разыскивает его по двадцати восьми кражам и грабежам. Рисковать-то ему к ней ходить нельзя было, следили. Он предложил ей сюда переселиться. Видишь, как отлично устроились! Зимой он ее с ребенком отсылает в деревню, а летом здесь вместе живут.
– А ее не ищут?
– То-то поговаривают, что и ей, кажется, эту зиму здесь придется провести. В нее Васька-форточник влюбился и из ревности выдал их сыщику, рассказав все, как и где они живут. Пожалуй, теперь и ей не миновать этапа, если поедет в деревню.
– А хороша ведь.
– Да, недурна. И фигурой, и рожицей взяла!
– Она, стало быть, участия не принимает в его работах?
– Нет, видишь, какое она ему гнездышко устроила! И Тумбачонок маленький, и пища горячая, и уголок мягкий, теплый. Худо ли ему? Если бы нам с тобой по такому домику?! Умирать не надо!
– Это верно! Хорошая баба дороже всего! Всю жизнь скрасит.
Небезынтересно познакомить читателей с личностями Сеньки-косого и Федьки-домушника. Оба они начали свою карьеру в Вяземской лавре под ближайшим и непосредственным руководством Макарки-душегуба, который, после убийства семьи купца Смирнова и Аленки, бесследно исчез из Петербурга. Сенька сделался преемником Макарки в Вяземской лавре. Он до сих пор наводил грозу на всех ее обитателей. Курчавые волосы свешиваются в беспорядке на лоб и почти закрывают сильно разбегающиеся глаза. Густая растительность на щеках какими-то клочьями покрывает весь низ лица так, что издали он похож на какого-то орангутанга. Несмотря на свои тридцать – тридцать два года, он выглядит стариком: совершенно желтая кожа лица и рук покрыта морщинами. Страх, который вселяет Сенька, объясняется его заведомой жестокостью. Всем памятен изрубленный в котлету труп, найденный в стеклянном коридоре лавры. Многие видели, как Сенька душил и после рубил рябого Степку, предавшего его полиции, но никто не смел сказать об этом, и Сенька вышел из суда оправданным. Долго не могли забыть, как Сенька заманил в лавру богатого купца, обобрал его, задушил и выбросил тело на двор. Так никто после и не узнал, кто был этот человек, а в убийстве хотя и подозревали Сеньку, но улик никаких не было. Десятки раз Сеньку ловили, судили и всегда оправдывали, потому что на суде он защищался лучше всякого адвоката, а с поличным поймать его не удавалось. Сотни раз полиция его высылала, но всякий раз он тотчас же возвращался, потому что без труда убегал из этапа, не доходя даже до места административной высылки. В конце концов на него рукой махнули и отступились, а товарищи-бродяги с умилением взирали на него как на достойного преемника Макарки-душегуба. Однако сходиться или дружить с ним никто не решался, за исключением одного Федьки-домушника. Этот Федька – беглый из Сибири поселенец, успевший на своем веку загубить тоже немало христианских душ… Его специальность – влезать в квартиры и дома для совершения краж, – и отсюда его прозвище. Оба одних лет, одного вида и одних инстинктов, они сошлись близко и бо’льшую часть преступлений совершали сообща, вместе. Раньше их было трое, но третий – Ворон – исчез с прошлого года, вот при каких обстоятельствах. Однажды, в окрестностях Новгорода, в лесу, они повесили одного встретившегося им молодого человека. Напали, повалили, сделали петлю и вздернули на дерево. А пока несчастный умирал в агонии, они его раздевали и грабили.
После, при дележе добычи, Ворон остался недоволен и, ругаясь, пригрозил, что их выдаст.
Сенька переглянулся с Федькой – и участь Ворона была решена. Одним прыжком Сенька повалил Ворона, надавил грудь коленом и стиснул горло пальцами; Федька быстро приготовил петлю, и через минуту Ворон висел рядом с окоченевшим уже юношей.
Когда на другой день новгородские власти нашли трупы повешенных, Сенька с Федькой были уже далеко.
Тумба, игравший довольно рассеянно, заметил пристальные взгляды подвыпивших друзей, любовавшихся Настенькой, и шепнул ей что-то на ухо. Настенька ушла в свою хату, к Тумбачонку. Игра принимала все более крупный и азартный характер. Рябчик, выигравший сначала около трехсот рублей, стал проигрывать. Скоро он объявил, что денег в банке нет.
– Дайте, я заложу, – предложил Сенька-косой.
– Закладывай.
Сенька вынул пачку кредиток и бросил на траву.
– Ишь ты, и деньги-то в крови, не мог руки раньше вымыть! – укоризненно произнес Тумба.
– Ладно, все равно. Не привыкать вам к крови-то!
– Тасуй карты.
– Отвечаю не больше ста, – произнес Сенька.
– Ого! Высока, значит.
Со всех сторон посыпались деньги. Сенька играл спокойно, хладнокровно. Отдавал и брал куши без всяких замечаний и возгласов.
– Банк утроился, – произнес он, пересчитывая груду кредиток, – я кончил.
– Мечи еще.
– Не хочу.
– Что ж, ты обыгрывать нас пришел?
– Я кончил по правилам.
Он напихал кредитки в карманы и вышел из круга.
– Ну, давайте, я теперь заложу, – объявил Федька.
– Вот мы хотим, чтоб Сенька метал.
– А я не стану, – произнес он.
– Братцы, не ссориться! – вмешался в спор Тумба. – Сенька устроил банк – и его право прекратить игру. Не все ли вам равно, кто мечет; ну, я заложу.
– Зачем он уважить нас не хочет! Здесь не Вяземская лавра, мы его не боимся! Пусть играет.
– Не буду, – дразнил Сенька.
Тумба подошел к нему.
– Я вас попрошу не заводить у меня скандала. Вы имеете право не играть, но дразнить моих гостей не смеете! Долг вежливости и товарищества обязывал бы вас сыграть, хотя вы можете этот долг не исполнить. Но во всяком случае поведение ваше заставляет меня просить вас оставить нашу компанию.
– Это изгнание?!
– Принимайте как хотите, я не приглашал вас!
– Мы, кажется, привыкли все являться без приглашения и уходить против воли, но здесь я не разбойник, а гость!
– Вы гость незваный, а я хозяин, исполняющий желание гостей.
– Таких же бродяг, как и ты сам!
– Но нисколько не хуже тебя, – ответил Тумба, и в воздухе раздалась звонкая пощечина. Удар был так силен, что Сенька упал. Вскочив на ноги, он бросился на Тумбу, но десятки рук оттащили его. Федька попробовал было выступить в защиту товарища, но его сейчас же оттерли.
– Ребята, – произнес Рябчик, – давайте пороть его! Пропишем ему полсотни ременных…
– Браво, браво.
Несколько человек потащили Сеньку в кусты. Скоро оттуда стали раздаваться равномерные удары и монотонный свист в воздухе от взмаха ремня. Криков слышно не было…
– Довольно, братцы, – просил Тумба, – отпустите его.
– Прибавьте еще за меня пяток, – раздались возгласы.
Наконец все стихло. Товарищи вернулись, и игра продолжалась как ни в чем не бывало.
Сенька не мог сам встать. Федька взвалил его себе на плечи и потащил лесом к дому.
– Ты теперь смотри, Тумба, да поглядывай, как бы Сенька тебе не подстроил чего.
– Не подстроит! Он знает, что я тоже шутить не умею. У нас в тайге, в Енисейской губернии, за такие штуки против товарищей короткий суд: связывают по рукам и ногам и кладут на муравейник на съедение муравьям. И здесь с ним то же будет, если посмеет!
Солнце было уже высоко, когда товарищи кончили игру. Тумба предложил выпить разгонную. Встала Настенька, спавшая не раздеваясь. Все начали чокаться, благодарить хозяев.
Через четверть часа лужайка опустела. Тумба остался один со своей семьей. Он потянулся, зевнул и полез в свою хижину. Измученный Тумба скоро захрапел богатырски. Не спала только Настенька, укачивавшая ребенка. Вдруг она услыхала какой-то шорох около хижины и увидела огненные языки. Она стала расталкивать мужа, но тот спал непробудно. В хижине нельзя уже было дышать от дыма, когда наконец Тумба протер глаза, вскочил и стал отворять дверь. Она не поддавалась. Несколько сильных ударов плечом не могли распахнуть дверь. Дыму набралось столько, что Настенька с ребенком лежали уже неподвижно. Сам Тумба терял сознание.
Туманная, холодная, мокрая петербургская осень вступила в свои права и сделала окраины города непроходимыми. Топкая, жидкая грязь толстым слоем покрыла улицы, тротуары, а постоянная мокропогодина сверху окутывала обитателей пронизывающей сыростью.
Без особой нужды в эти мрачные дни никто из степенных жителей не выползает из своих щелей; только рабочие толпами ходят на фабрики и заводы да забулдыги-пьяницы таскаются по кабакам. Приличный экипаж, порядочно одетый прохожий здесь такая же редкость, как солнышко в хмурый день. Неудивительно, что все заставные аборигены разинули рты, когда увидели ландо на резиновых шинах, с трудом пробиравшееся к «Красному кабачку». Целая толпа народа провожала редкого гостя, тыкая на экипаж пальцами и задавая друг другу вопросы:
– Кто бы это мог быть? Не ревизовать ли нас енерал какой приехал?
Ландо остановилось у подъезда квартиры Куликова. Двери распахнулись, и молодой господин скрылся в подъезде.
– Э-э-э… – протянул Никола-кузнец, постоянный гость «Красного кабачка», – я видел этого господина. Он как-то недавно приезжал к хозяину. Только тогда он на простом извозчике был.
Куликов был дома. Он ждал посетителя и сам вышел ему открыть двери. Это был тот самый молодой блондин, с которым недели две тому назад Куликов вел у себя таинственный разговор о графе, его камердинере и прочих.
– Наконец-то, Игнатий, – проговорил Куликов, – а то я начинал уже беспокоиться! Ведь мне будете теперь очень нужны. Скоро ведь моя свадьба, а я хочу покончить до свадьбы все дела; у меня, кроме вашего, большое дело с богатой купчихой Коркиной.
– Но почему, Иван Степанович, вы торопитесь? Разве будущая жена вам помешает или вы собираетесь медовый месяц за границей проводить?
– Ничуть не было. Садитесь. Выпить хотите? У нас будет после свадьбы масса возни с тестем, от всех этих дел голова кругом идет. Больно уж много всего сразу прикопилось.
– Но все, кажется, идет благополучно?
– Не клеится только у меня с Коркиной. Она еще до сих пор не являлась. Жду только завтра… А там нужно будет что-нибудь придумать. Ну, рассказывайте, у вас что? Все готово?
– Через несколько часов мы должны быть там. Все необходимое у меня в ландо. У вас никаких препятствий нет?
Они наскоро собрались. Куликов порылся в своих комодах, достал несколько свертков, засунул их в карманы и, накинув на плечи пальто, вышел вместе со своим гостем. Скоро ландо запрыгало по ухабистому, болотистому шоссе и скрылось из виду.
В такие ненастные осенние дни «Красный кабачок» торговал еще лучше, чем обыкновенно. Большинство посетителей, забравшись в теплый, гостеприимный уголок, неохотно покидало его, стараясь по возможности дольше не выходить из-под кровли. Когда ландо с таинственным гостем увозило хозяина, в «Красном кабачке» на обеих половинах все столы были заняты. Старший приказчик Антонов отвел в сторону «хозяина черной половины», так звали Митрича, и стал с ним шептаться.
– А ведь с нашим хозяином-то что-то неладное.
– Что?
– Третий раз это ландо приезжает. Прошлый раз ночью приехал.
– Ерунда! Иван Степанович человек холостой, мало ли каких ландо приезжает!
– Нет, не тем пахнет. Тут все один и тот же белобрысый господин приезжает, шепчутся. Я намедни подслушать хотел, а они друг другу все на ухо, впотьмах, никого не было – и все-то на ухо.
– Это-то ничего! А он намедни меня призывает да и спрашивает: не хочешь ли, мол, заведение мое купить? Доставай деньги, я дешево продам.
– Да заведение не его, он сам арендует.
– Обстановка, посуда – это все его; права контракта, вот это все он и продает. Дешево, говорит.
– Заведение доход дает хороший, а он совсем им не интересуется! Никогда не проверит. Я полторы красненьких в день себе оставляю, а он и не замечает!
– Да и я не меньше. Что ж на него смотреть?!
– Не торговый он человек! Никаких понятий нет купецких.
– И странный какой-то! Все у него таинственное что-то. Помнишь, с этим Гусем?
– А что?
– Да как же? Гусь – мазурик и душегуб первой руки, а ты посмотрел бы, как они всегда здоровались за ручку, целовались, вместе пили, и Гусь к нему на квартиру ходил. А ведь живет он так, что не принимает никого к себе, и, кроме нас, никто из слуг с докладом не смеет войти. Что твой министр или енерал. И вдруг Гусь – приятель, да еще какой.
– А последний раз, когда Гусь был у него, куда он исчез? Я сам впускал Гуся, сам запирал двери и хорошо знаю, что выйти иначе, как в окно, Гусь не мог. Неужели он в окно его выпустил? Да и зачем?
– Не могу понять! Знаешь, когда после слышались у нас в подвалах крики, мне все думалось, не Гусь ли попал туда.
– Пустое!
– Но куда же он мог деться? Я впускал его к хозяину, и никто не выпускал.
– Не привыкать-стать Гусю в окно уходить. А может, пьяный проспал до утра и ушел. Ерунда. А вот что хозяин продавать «Красный кабачок» вздумал и жениться – об этом нужно подумать. Слушай, Митрич, возьмем у него вместе в аренду трактир. Дело хорошее. Он нам на выплату отдаст, а тысячи две мы достанем.
– Согласен. Я думаю, он, как женится, займется заводом тестя, ему уже не до трактира будет.
– Смотри, не уехать ли вовсе думает! Больно у него таинственности во всем много!
– Намедни записку посылал к Коркиной, секретно велел вручить. И там дела какие-то! Ох, грехи одни.
– Митрич, Митрич, – раздались крики на черной половине. Буфетчик побежал туда. На черной половине, переполненной народом, происходила свалка. Рабочие дрались с бродяжками и громилами, против которых давно имели зуб. Антагонизм между посетителями черной половины постепенно разрастался и вылился наконец в форму настоящего побоища. В воздухе носились бутылки, стаканы и табуреты… Размахивали палками, кулаками. Слышались удары, крики, стоны… Митрич остановился в недоумении и нерешительности… Войти в комнату не было возможности. Послать за полицией – более чем нежелательно… Оставить драться – риск убийства может быть нескольких участников, и тогда закроют совсем заведение… Митрич начал выкрикивать:
– Господа, господа, прошу вас, позвольте, одну минуту… Дайте сказать… Господа… Господа…
Никто не слушал… Митрич созвал всех служащих в трактире и ринулся с ними в толпу… Он старался разредить толпу, разбить ее на части и тогда поодиночке приводить в себя… Старший буфетчик стоял у дверей и из ковша поливал дерущихся холодной водой… Добрых полчаса прошло, прежде чем удалось справиться с бушующими. Когда драка была прекращена, черная половина приняла вид какого-то разгрома… Весь пол был в остатках побоища, мебель переломана и валялась… Рядом с осколками разбитого стекла находились клоки волос, куски одежды… А фигуры участников сражения? Растрепанные, истерзанные, разодранные, окровавленные, с подбитыми скулами, носами…
Оба буфетчика, вместе со слугами, начали выводить гостей поодиночке. Каждый ломался, упрямился, но в конце концов уходил, удовлетворенный: он душу отвел в драке, за себя постоял и угостился бесплатно. Совсем хорошо, и продолжать скандал ни у кого особенного желания не было. Покладистее других разошлись бродяги, которых Митрич увел задним ходом, через кухню.
Совсем уже стемнело, когда черная половина была окончательно расчищена. В это время к подъезду опять подкатило ландо. Хозяин с тем же незнакомцем вышли и скрылись в подъезде. Митрич пошел было доложить о происшедшем скандале и только что было приоткрыл дверь, как отскочил назад. Хозяин и его гость, закутанные в какие-то пледы, с всклокоченными волосами, забрызганные кровью, прошмыгнули в квартиру, и дверь наглухо захлопнулась.
Митрич остановился с широко раскрытыми глазами.
– Это еще что?!
– Лена, Лена, куда ты, – остановил Коркин жену, с трудом догнав ее около самого «Красного кабачка».
Елена Никитишна точно очнулась после летаргического сна и смотрела тупым взглядом на мужа.
– Куда ты, – повторил Коркин, со страхом смотря на побледневшую и растерявшуюся жену.
– Я… Я… Пройтись пошла.
– Чего же ты бежишь так?
– Я… Я… Не бегу, я шла. Разве скоро?
– Да помилуй, я едва бегом догнал тебя! Лена, что с тобой, ты дрожишь? Пойдем скорей домой!
– Да, пойдем, мне худо.
Тяжело опираясь на руку мужа, Коркина едва-едва дошла до дому и упала на диван без чувств. Илья Ильич послал скорее за доктором, который велел немедленно раздеть больную, уложить в постель и прописал ей лекарства.
– Что с ней такое? – тревожно спрашивал Илья Ильич.
– Сильнейшее нервное потрясение. Не случилось ли у вас какого-нибудь неожиданного горя? Семейное несчастье?
– Представьте, что решительно ничего не было! Как есть ничего! Все совершенно благополучно! Она несколько дней на себя не похожа.
– Право, не знаю. Но только нервы у ней возбуждены до крайности, я опасаюсь, что у нее будет нервная горячка…
К вечеру Елене Никитишне стало лучше. Доктор, заехавший вечером, не велел ее беспокоить и прописал на случай успокоительную микстуру.
Елена Никитишна не долго спала. Вскочив с постели, она протянула вперед руки и закричала:
– Не троньте, не троньте его! Не позволю! Не дам, не надо, не надо!
Горничная схватила ее за руки.
– Барыня, барыня, лягте, успокойтесь.
– Ах, это ты, Дуня, – очнулась она, – а барин спать ушел?
– Пошли отдохнуть, приказали разбудить их, как только вы проснетесь.
– Нет, нет, не буди, Дуня, не надо. Пусть спит. Знаешь, Дуня, у меня есть к тебе просьба.
– Приказывайте, барыня, я все исполню.
– Постой, сходи посмотри, спит ли барин.
Дуняша ушла, а через минуту вернулась.
– Спят, не раздеваясь.
– Слушай, Дуня… Ты знаешь, здесь недалеко трактир Куликова?
– Знаю, знаю. «Красный кабачок».
– Этот самый. Так слушай. Сходи завтра рано утром к Куликову и скажи, что я очень больна и прошу его написать все, что он хочет мне сказать. Я хотела принять его сама завтра, но не могу, а мне очень нужно узнать у него про одно дело. Только, понимаешь, ни Илья Ильич, ни другой кто-нибудь не должны никогда ничего об этом знать! Слышишь?! Ты клялась ведь!
– Не извольте беспокоиться, сударыня, никто не узнает.
– Спасибо! А я тебя не забуду! Ах, как мне тяжело!
Елена Никитишна откинула голову и закрыла глаза. Тень Онуфрия Смулева, ее первого мужа, как кошмар, давила ее. То он являлся ей окровавленным, со страдальческим лицом, зияющей раной на шее, то грозным, величественным, гневным, с протянутой карающей рукой. Иногда ей явственно слышался голос Смулева, звавшего ее на помощь, просившего пощады, а иногда голос этот звучал так громко, что она вскакивала с постели и хотела бежать. С того самого вечера, когда Куликов таинственно намекнул ей на Серикова и на исчезновение Смулева, мысли о покойном муже не выходили у нее из головы и преследовали днем и ночью; во сне и наяву она переживала роковые события в Саратове.
Она готова была сейчас вскочить и бежать к Куликову, но голова, руки и ноги не повиновались ей. Силы покидали ее. А призраки опять выходили из глубин комнаты, подвигались все ближе к ней, готовы были, казалось, навалиться на нее.
– Уйдите, оставьте, – кричала она, – я не виновата, не виновата: я никого не просила, не хотела, видит Бог, я не виновата.
Илья Ильич прибегал из кабинета, брал руку больной и нежно упрашивал:
– Леночка, милая, успокойся, я ни в чем не виню тебя, я тебе верю, будь покойна; ведь я пошутил только с запиской от портнихи, я тебя не ревную.
– А? Что? Что ты говоришь? – приходила в сознание больная и смотрела на мужа. – Это ты? Ну, слава Богу! А что я кричала?
– Ты все себя коришь, убиваешься! И что ты? Неужели все из-за той записки от портнихи?
Елена Никитишна горько улыбнулась, хваталась за голову и ничего не отвечала.
Так прошла вся ночь, долгая, томительная, показавшаяся всем целой вечностью. Казалось, конца не будет этой хмурой, мокрой, осенней ночи. Елена Никитишна прислушивалась к ночной тишине, и до ее слуха доносился рев ветра, перемешивавшийся с ударами дождевых капель. Жутко делалось на душе от этого ненастья, но для больной оно вполне гармонировало с ее собственным настроением, и поэтому-то так невыносимо тяжко ей было.
– Дуня, Дуняша, – звала она горничную; но девушка под утро крепко уснула здоровым сном уставшего человека.
– Ильюша! – пробовала кричать Елена Никитишна, которой ночное одиночество было невыносимо, но муж тоже крепко спал в своем кабинете, положившись на горничную. Больная хотела встать, чтобы растолкать Дуню, и не могла. Хотела кричать и чувствовала, что звуки выходили слабые, чуть слышные, похожие на стоны. Она нехотя всматривалась в даль и как-то особенно рельефно видела все те же странные призраки.
– Убийца, убийца, преступница. Куликов с жандармами и полицейскими идет за тобой. Вот, вот шаги их уже приближаются. Наступает час расплаты, цепи готовы уже для тебя, и кандалы припасены. Чу! Звонят уже у подъезда… Дуня, беги отворяй! Принимай, счастливая вдовушка, дорогих гостей.
– Ильюша! – закричала больная, собрав последние силы, и упала без чувств на подушки.
Илья Ильич услыхал этот крик, прибежал в спальню и увидел храпевшую в углу горничную и бесчувственную жену, голова которой свесилась с постели. Он бросился к ней. Больная не приходила в сознание. Ногой растолкал он служанку и послал ее скорее за доктором. Весь дом поднялся на ноги. На дворе начало светать. Принесли льду, терли виски, давали нюхать нашатырный спирт. Только через полчаса, когда явился доктор, удалось вывести больную из продолжительного обморока. Она несколько раз вздохнула, открыла глаза, но сейчас же опять закрыла их от нестерпимой головной боли.
– Как могли вы оставить жену одну ночью! Верно, она чего-нибудь страшного испугалась, – укоризненно заметил доктор.
– Жена покойно уснула с вечера, я долго сидел и оставил на смену горничную.
– Вон, негодяйка, – закричал Илья Ильич, увидев Дуню, – вон, чтобы тебя ни минуты не было здесь.
– Простите, барин, я…
Но Илья Ильич не дал ей кончить и, схватив за шиворот, вытолкал из комнаты.
Елена Никитишна медленно приходила в себя, и только через несколько часов сознание совсем вернулось к ней, хотя с трудом, могла шепотом говорить.
– Дуня где? – был первый ее вопрос.
Илья Ильич очень удивился:
– Зачем тебе Дуня?
– Позовите… Пусть тут сидит…
– Леночка, я прогнал ее, она всю ночь спала и чуть не убила тебя… Я велел приказчику рассчитать ее.
– Что?! Как?! Нет, нет, верни скорей! Она нужна мне, скорей, скорей. Ай, голова! Верни скорей!
– Не раздражайте больную, – шепнул доктор, – исполняйте все, что она приказывает.
Илья Ильич выбежал на кухню. Старательный приказчик в точности исполнил приказание хозяина и, давно уже рассчитав горничную, выгнал ее из дому.
– Беги, разыщи ее, барыня требует.
– Где же теперь ее разыщешь? Побегу, попробую.
– Сейчас она придет, – успокоил Илья Ильич жену, вернувшись в спальню.
– Спасибо, – прошептала больная, – Ильюша, худо мне. Пошли опять за священником.
– Полно, Леночка, успокойся! Ты изводишь себя только.
– Нет, пошли, мне надо, я хочу. Я могу… Мо…
Она не договорила и закрыла глаза.
– Что это Ивана Степановича четвертый день нет, – произнес за обедом старик Петухов, – не послать ли справиться, здоров ли он.
– Он сегодня мимо проезжал. Верно, занят, – ответил один из мастеров. – Говорят, он трактир свой продает.
– Продает, – протянул Петухов, – что так! Он мне ничего не говорил. Может, так, зря болтают! У него торговля хорошо идет, расчета нет продавать. Пустое, верно, толкуют.
– Скандалы, драки там все происходят, мазурики разные собираются, полиция вмешалась, может быть, потому и продает.
– Не слышал, не слышал, он сказал бы, скрывать нечего.
– Да ему расчет прямой прикончить! Женится на Агафье Тимофеевне, заводом займется. Что же ему?
– Положим, это верно. Я сам просил его. Кому же, как не зятю, дела в руки взять. А работы у нас хватит ему по горло! Только все-таки, думается, он сказал бы мне.
– Мало вы его, папенька, знаете, – заметила Ганя. – Вы меня вот корили, что он мне не нравится, а спросите всех ваших мастеров, помощников, служащих, рабочих! Все говорят, что он им не нравится и человек, видимо, не из добрых.
– Правда, Тимофей Тимофеевич, – подтвердили в один голос трое мастеров. – Не пара он Агафье Тимофеевне.
– Поздновато, господа, теперь об этом толковать. Мы пили уже за сговор.
– Мы ведь к слову только. Конечно, ваша родительская воля.
– Ганя теперь сама хочет. Сама приходила просить меня!
– Дай Бог всего хорошего. Мы обещаемся служить Агафье Тимофеевне, как вам служили, только наше дело ведь маленькое…
– Спасибо, господа, спасибо, я не сомневаюсь в вашей преданности нашему семейству и надеюсь на вас… Вы не оставите мою Ганю…
Встали из-за стола. Ганя поцеловала руку отца и сделала Николаю Гавриловичу Степанову знак рукою. Они вышли вместе.
Николай Гаврилович был пожилой уже человек, около двадцати лет управляющий конторой завода Петухова. Он был женат, имел большую семью и отличался редким добродушием, честностью и прямотой характера. Он раньше старика Петухова заметил страдания и перемену в Гане, заметил изменившееся обращение с ней отца и наглое, грубое домогательство Куликова. Больше всего его возмущало циничное обхождение Куликова с хозяйской дочкой; он позволял себе третировать и дразнить Ганю, потешаясь над ее чувствами и душевными страданиями.
Сегодня, после обеда, когда она вышла из столовой, Николай Гаврилович, удивленный, обратился к девушке:
– Неужели это правда: вы сами просили папеньку ускорить вашу свадьбу!
– Ах, Николай Гаврилович, не знаете вы всего!
– Неужели я не заслужил вашего доверия? Почему же вы не хотите сказать мне всего?
– Стыдно мне, Николай Гаврилович, наглупила я, как девчонка, и теперь приходится вот расхлебывать!
– Вы не хотите рассказать?
– Могу, могу. Слушайте.
Она низко опустила голову и вполголоса рассказала в подробностях весь свой визит Куликову. Степанов слушал ее напряженно, боясь проронить слово. Когда девушка кончила, он воскликнул:
– Подлец! Вот ужасный подлец! И это ваш будущий муж! И с таким негодяем вы обречены жить всегда!
– Жить?! Не только жить, но находиться в его власти. Когда он стиснул мне тогда руку, я после два дня не могла владеть ею, распухла, покрылась багровыми пятнами! Воображаю, если бы он ударил меня!
– Ах, Агафья Тимофеевна, что вы наделали?! И как можно было так опрометчиво поступать!! Знаете ведь, что он негодяй, и живьем дались ему в руки! Он хуже еще мог что-нибудь сделать!
– Вы упрекаете вот, а сами думали, думали и ничего не могли придумать!
– А вот и придумал!
Ганя вскрикнула от радости и уставилась на него:
– Придумали?! Говорите, говорите скорей, что?!
– Вот что! Мы с вами уверены, что он негодяй! Надо доказать это, надо скорее собрать сведения о нем! Вы старайтесь тянуть сколько можно свадьбу, а я займусь расследованием его прошлого, соберу справки, пойду хоть в Сибирь, за границу, все раскопаю, выкопаю! Возьму отпуск и уеду! Не может быть, чтобы мы ошибались! Когда мы привезем вашему папеньке доказательство, тогда разговор будет другой.
– Голубчик, Николай Гаврилович, как мне благодарить вас?!
– Нечего благодарить! Успеете еще поблагодарить, а теперь надо скорее действовать! Мы и так много времени потеряли! Вы продолжайте заниматься в конторе, учитесь на заводе, входите во все… Наши все помогут вам от души, а вы ведь умница. Постарайтесь только затянуть приготовления к свадьбе… Если я должен буду уехать, я буду писать вам все подробно… А теперь пойдемте в контору и сейчас же сделаем первый шаг.
Они прошли в комнату.
– Смешно ведь сказать. Папенька ваш – человек старый, опытный… Выдает дочь и не знает за кого!.. Куликов, Куликов… А кто такой этот Куликов? Мещанин, крестьянин, купец или дворянин?! Эх! Грехи… Ослепление как найдет – ничего мы, грешные, не видим!
– А разве, Николай Гаврилович, это не все равно, из каких он?
– Конечно, не все равно. Но главное-то в том дело, что при справках может истина обнаружиться, истина, которую он скрывает. Может, он судился и лишен прав?!
– Да разве такие могут в купцах состоять и рестораны держать?
– Временными купцами могут быть. А если и не могут, так ведь скрыть могут!
– Что это значит, что его четвертый день нет? Не раздумал жениться?
– Не таковский! Небось! Случай не упустит! Красавицу-девушку берет, с заводом и капиталом!
– Спасибо вам, Николай Гаврилович, спасибо!
Ганя с чувством пожала его руку и побежала домой. Она почувствовала облегчение. Мелькнул как бы луч надежды!
После жестокой порки Сенька-косой часа полтора пролежал почти без чувств… Он слабо стонал и скрежетал зубами… Стонал от боли и скрежетал зубами от бешеной злобы.
Как! Его! Сеньку-косого! Выдрали публично, позорно! Нет!! Этого пережить он не может! Он должен жестоко отомстить за свой позор и покрытую рубцами спину…
Федька-домушник не отходил от лежащего друга и прислушивался к каждому его вздоху.
– Сеня, плохо тебе? – спрашивал он шепотом стонавшего.
– Ничего… Вынесу, потому что… Надо… Перерезать их… Всех… Всех… И ее… И поросенка… Всех… Слышишь? Ты поможешь мне!
– Еще бы! Помогу, помогу, только отдохни… Чуть не убили, проклятые… В три кнута, ракалии!.. Тебе не встать ведь?!
– Встану, – прохрипел Сенька, – и сегодня же отомщу!
И несмотря на страшную боль, он приподнялся; опираясь на товарища, он встал на ноги, но, сейчас же застонав, опять лег на траву…
– Нет, еще надо полежать! Слышишь, хохот какой? Это они веселятся! Веселитесь, веселитесь! Петух не пропоет, как мы сведем с вами счеты! Веселей смеется последний! Ох!
Сенька закрыл глаза… Сидевший рядом Федька прислушивался к отдельным звукам, долетавшим с полянки Тумбы… Прошло около часу… Шум и возгласы начинали стихать… Очевидно, пир приходил к концу… Дремавший Сенька вскочил… Его физиономия судорожно искривилась от боли, но он не произнес ни одного звука…
– Чего ты, – успокаивал его Федька, – ляг, еще полежи… Рано еще… Отдохни хорошенько…
– Пойдем, – глухо произнес Сенька и, повиснув на его руке, потащился сквозь кустарник… Федька не возражал… Он знал, что Косой не допускает никаких возражений!
Они прошли кустарник и вскоре увидели лужайку пиршества, начавшую пустеть. Оставалось еще человек десять, но и они готовились откланяться хозяину.
– Собирай сухие сучья и камни, – шепнул Сенька товарищу.
Тот молча повиновался. Сенька не мог еще стоять на ногах без посторонней помощи и прилег на траву.
– Федька, еще, еще, больше собирай, больше, – шептал Сенька.
Домушник и так старался. Он смутно догадывался, что Косой задумал, но не смел подавать советов.
– Тс-с! – произнес Сенька.
Федька залег в кусты, и оба они притаили дыхание. В нескольких шагах от них прошли четверо гостей Тумбы. Они весело болтали и смеялись:
– А что Сенька? Жив ли он после порки?
– Да, выпороли здорово! Я ему тоже подсыпал пяток горячих! Пусть помнит! Насолил он всем.
– Вот уж не жаль будет, если подохнет.
– Где ему подохнуть, он нас с тобой переживет! Домушник его потащил: верно, дома уж теперь.
Сенька с блестевшими глазами вслушивался в их разговор.
– И ты, каналья, пяток прибавил, – прошептал он, – ладно, попомни! Придет черед и твой!
Опять наступила тишина. Шаги последних гостей исчезли вдали. На лужайке Настенька все прибрала и спрятала. Тумба ушел в хижину. Вошла и Настенька. Все стихло.
– Еще полчаса, – прошептал Сенька, – пусть крепче уснут.
Федька продолжал носить хворост, сучья. Тишина ясного солнечного утра ничем не нарушалась, кроме веселого щебетания и чириканья пташек.
– Ну, пора, – произнес Сенька и пополз на лужайку. На корточках он подполз к хижине и, как собака, стал ее обнюхивать. Обитатели спали. Знаком он подозвал к себе Федьку и шепнул:
– Таскай скорей камни и хворост, я не могу сам…
Федька начал работу. Сенька сам раскладывал большие камни, заваливая входную дверь. Острые камни он клал в виде подпор, наперекоски. Под углом, а остальные наваливал сверху. Хворост охапками он накладывал кругом всей хижины и на крышу. Работа шла быстро.
– Теперь хорошо, – произнес Сенька и пополз за кусты, на противоположную сторону лужайки.
– Федька, давай огня, – крикнул он, – и беги сюда, будем любоваться!
Молча Домушник достал коробку спичек, зажег спичку и подпалил хворост в нескольких местах. Огонь быстро вспыхнул. Федька залег в кустах рядом с Сенькой. Пламя обхватило сразу всю избушку. Внутри было тихо.
– Не скоро проснутся, – шепнул Федька.
– Еще проснутся ли! – злорадно произнес Сенька.
– Не тронуться ли нам в путь? – предложил Федька.
– Постой. Дай полюбоваться! Ага, смотри, проснулись, ломятся… Слышишь…
– Да, да.
– Шутишь! Не скоро, брат!
Вдруг дверь хижины вылетела и из нее выскочил, с опаленными уже волосами, Тумба. За Тумбой выползла полубесчувственная Настенька с ребенком.
Молодецки, в несколько мгновений, Тумба разбросал хворост и потушил огонь. Затем он начал давать тревожные частые свистки и бросился искать по кустам.
– Сенька, погибли мы, – прошептал Федька. – Говорил, надо было бежать!
– Поздно теперь, молчи, авось не найдут!
– Как не найдет?! Смотри, их наберется сейчас много. Приготовь ножи, будем защищаться!
Говоря это, Федька вдруг быстро стал пробираться в чащу кустов. Сенька позвал его раз, другой – ответа нет. Он попробовал тоже податься в чащу, но был не в силах.
«Неужели бросил меня? – мелькнуло в голове Сеньки. – Нет, быть не может!»
Федька между тем не показывался. Тумба продолжал давать свистки все громче и чаще. Он тщательно осматривал все соседние кусты, но искал не в той стороне, где было нужно. Если бы Сенька имел силы, он давно мог бы убежать. Очевидно, Федька сообразил это и удрал.
Скоро в чаще и глубине леса начали раздаваться ответные свистки. Тревога приняла широкие размеры. Свистки слышались по всем направлениям и со всех сторон. Тумба еще с бо’льшим остервенением искал кругом и осматривал каждый кустик. Постепенно он переходил и на ту сторону, где лежал в двадцати шагах от лужайки Сенька. Холодный пот начал выступать у последнего.
– Тумба, Тумба, – послышался крик сзади него. – Сюда!
Тумба повернулся в его сторону и легкими скачками в одно мгновение очутился тут.
– Вот он, бери его, я вернулся на твои свистки и случайно наткнулся на него.
Сенька не верил ушам. Это говорил Федька-домушник, его только что сообщник и неразлучный друг, товарищ.
Рядом с Федькой стоял Пузан, тоже вернувшийся на свистки.
– Спасибо, товарищи, – произнес Тумба, – но откуда ты, Федька, знаешь, зачем я давал свистки и кого мне нужно.
– А нешто мы не видим, – показал Федька на опалившуюся хижину, – и не догадываемся? – ткнул он пальцем на Сеньку.
– Ой, так ли, – произнес Тумба, подходя к тому.
Он осторожно, точно гадину, надавил сначала коленом на спину Сеньки, затем осмотрел его карманы, сапоги и вытащил из-за пазухи большой нож. Обезоружив врага, он взял его за шиворот, вытащил на лужайку и здесь, скрутив руки и ноги веревками, положил на спину.
– Надо наших подождать. А ты, Федька, покажи-ка за пазухой.
Домушник добровольно вытащил такой же большой нож, как и у Сеньки.
– Я не расстаюсь с ним, – произнес он.
– Даже когда к товарищам в гости идешь? Постой! Мы тебя попросим подробно рассказать, где ты расстался с Сенькой!
– Я его встретил в версте отсюда, – произнес Пузан, – и мы вместе вернулись.
– Он сам пошел сюда?
– Нет, я сказал ему, что нужно идти, а то…
– А то насильно поведут! Т-а-ак! Я думаю, – заметил Тумба, – что все это дело рук Федьки, потому что Сенька не мог один все это устроить! Он, верно, и ходить еще не может после порки!
Между тем обитатели Горячего поля продолжали собираться на лужайке. Когда набралось человек тридцать, Тумба объявил, что можно начать.
– Ну-ка, Федька, выходи.
Домушника поставили рядом с лежавшим Сенькой.
– Смотрите, братцы, подвиг этих товарищей, – указал Тумба на свою опаленную хижину, обложенную хворостом и камнями. – Кто-то задумал меня вместе с семьей заживо спалить. Казнь хорошая и верно рассчитанная, потому что если бы не проснувшийся ребенок, то меня с Настенькой, верно, не было бы теперь в живых! Чье это дело? Федька! Говори.
Федька упал на колени:
– Клянусь всем, что есть у меня святого!
– Стой! – резко воскликнул Тумба. – Ничего святого у тебя нет, и никаким клятвам твоим никто не поверит. Говори, что хочешь, а мы знаем, как поступить.
– Он, – Федька указал на Сеньку, – заставил меня собирать хворост и камни. Я ничего не знал, а когда он велел таскать к будке, я убежал.
– Врешь! Тебя Пузан поймал за версту, а если бы ты тогда убежал, когда хворост таскать начали, то был бы у себя в лавре! Говори, где был?
– Я… Я… Я смотрел из-за кустов, что хочет делать Сенька.
– Смотрел? Врешь, не похоже это на тебя! Если ты остался, то ради одного из двух: помочь Сеньке или спасти меня! Меня ты не спасал, значит помогал Сеньке! Говори все или под кнутом околеешь! Ты ведь понимаешь, что все равно спасения тебе нет! От нас ты не уйдешь!
Федька закричал:
– Не надо, не надо! Все расскажу!
Домушник начал в подробностях все рассказывать; когда он дошел до момента поджога, голос его дрогнул.
– Сенька подполз и зажег хворост.
– Как же он поджег, когда он на ногах стоять не мог? Ведь он обжегся бы!
– Нет, ничего, зажег.
– А у кого спички? Осмотреть их карманы.
Коробку спичек нашли у Федьки.
Он стоял ни жив ни мертв.
– Ракалия, – воскликнул таинственный гость, – нас кто-то видел!!
Они оба разом обернулись и увидели фигуру удаляющегося буфетчика.
– Ах, черт возьми, это мой старший буфетчик!
– Однако, неприятно! Уверены ли вы, что он не опасен?
– Разумеется! Пустяки, хотя лучше, если бы этого не было.
Они вошли в квартиру. Куликов и его гость имели ужасный вид. Все платье и руки забрызганы кровью. Костюмы растерзаны. В руках какие-то узлы.
– Прежде всего нужно переодеться и сжечь наши костюмы.
– Я обреюсь у вас и снесу свои усы. Это необходимо.
– Сделайте милость, все к вашим услугам. В нашем распоряжении хоть вся ночь. Только вот кучер.
– Вы забываете, что это третье ландо сегодня! Каждый из них в отдельности ровно ничего не знает!
– Это правда! Давайте, однако, торопиться!
Они пошли в кухню мыться и затем в спальню. Куликов сам затопил плиту, в которую вместо дров были запихнуты с растопками все принадлежности их гардероба.
– Здесь же спалим и все ненужное из узлов, – заметил Куликов.
Они скоро переоделись и приняли свой обычный вид. Гость уселся бриться, а Куликов стал развязывать узлы. Футляры, пачки серебряных вещей, портфели, маленькие картонки, бумаги. Куликов поочередно все развертывал. Он принес большую корзинку и начал туда складывать браслеты, колье, броши, серьги, кольца, ложки, совочки, статуэтки. Целая корзина драгоценностей. Затем пошли бумаги. Пачка выигрышных билетов, другая пачка банковых серий, векселя, гербовые листы, ассигновки, наконец, кредитные билеты. Куликов с любовью пересчитывал их и складывал в пачки. Много оказалось этих пачек. Все драгоценности, процентные бумаги и деньги Куликов сложил в корзину, а все остальное, вместе с пустыми футлярами, понес под плиту. В результате в квартире не осталось никаких признаков только что происшедшего. Корзину с этими ценностями Куликов отнес в подвал и спрятал там в одном из тайных помещений.
– Теперь едем, – объявил Куликов, – еще только одиннадцать часов с небольшим.
– Куда?
– Поедем в Шато-Варьете и отпустим там ландо.
– А когда мы сведем, Иван Степанович, наши счеты?
– Давайте сейчас. По условию, вам следует тысячу рублей, вы получили двести, остается восемьсот. Хотите – сейчас получите, а то подождите несколько дней. Понимаете?
– Пожалуй. Дайте мне пока сто.
– Извольте… Ну, едемте… Ах да, меня хотел видеть буфетчик. Нет, впрочем, теперь неудобно. Надо мне скорее развязаться с моим «Красным кабачком». По многим причинам неудобно.
– Особенно теперь, после того как он видел вас всего в крови и может невесть что подумать!
– Все вместе. У меня несколько причин и без этого есть.
Они вышли. Кучер подал им ландо, но Куликов удивленно посмотрел на фасад своего кабачка и вынул часы.
– Что-то неладно. Двенадцатый час, а заведение не закрыто – в одиннадцать часов все должно быть погашено. Знаете что, поезжайте вы в Варьете и отпустите там ландо, а я приеду после. Нужно здесь распорядиться.
– До свиданья. Я буду вас ждать.
Куликов вошел в двери заведения и застал там целое собрание. Местный пристав, несколько полицейских и человек пятнадцать посторонних.
– А-а-а… Вот и хозяин. Прекрасно, очень кстати.
– Что это такое? – спросил дрогнувшим голосом Куликов буфетчика.
– Скандал тут произошел, – отвечал тот растерянно, – жалобы, какие-то доносы.
– Скоты! – прошипел Куликов в ответ буфетчику и, сняв шляпу, почтительно подошел к приставу.
– Простите за неприятности для вас, но, право, я ни при чем тут. Занялся подрядами, сейчас только с работ, не смотрю за заведением. Продать его совсем решил. Надоели эти скандалы. Положиться ни на кого нельзя.
– Да у вас, оказывается, не скандалы только, а настоящий притон. Вот чиновники сыскной полиции сделали обыск и целую кучу краденых вещей нашли у буфетчика. Что же это такое?
– Смею уверить вас, что меня это удивляет не меньше, чем вас! Я никогда от Митрича этого не ожидал.
Митрич стоял, опустив голову и как бы говоря: «Берите! Ваша взяла! Попался!»
– Да говори же: от кого ты принял на хранение?
– Это еще не известно, – перебил пристав, – на хранение, или купил он, или за выпитое взамен взял.
– На хранение, клянусь, на хранение, – произнес Митрич.
– Вам известно, – спросил один из полицейских, – какое побоище сегодня происходило у вас в заведении?
– Ничего не известно.
– То-то! Даже господину градоначальнику дали знать! Скандал на всю заставу.
Куликов опять гневно посмотрел на буфетчиков.
– Нельзя на день из дому отлучиться, – вздохнул он.
– Вам придется прекратить торговлю впредь до распоряжения господина градоначальника, – объявил пристав. – Дело осложнилось и приняло серьезный характер. Может быть, ваш «Красный кабачок» навсегда будет закрыт!
Куликов пожал плечами:
– Воля ваша. Лично моей вины тут нет! У меня оба буфетчика имеют законные доверенности и отвечают за все.
– Да, но ведь заведение все-таки ваше, и превращать его в притон воров и бродяг вы едва ли имеете право.
– Я не превращал. Напротив, я наблюдал за чистотой, аккуратностью и приличием! Это уж Митрич.
– Буфетчик сам по себе отвечает, а вы сами по себе. Его мы теперь же арестуем. А вы потрудитесь завтра утром пожаловать в участок для дополнительных объяснений.
– А теперь я свободен?
– Нет, мы попросим вас остаться до составления протокола и подписать его.
– Но меня ждут.
– Что делать! Вина не наша.
Протокол занял несколько часов времени и оказался объемом в четырнадцать листов писчей бумаги.
В протокол занесли подробную опись всех вещей и узлов, которые тут же были опечатаны и сданы на хранение в полицейский участок. Куликов просил, чтобы объяснения его и буфетчика были занесены в протокол, что пристав и исполнил. Покончив со всеми формальностями, пристав просил всех выйти из трактира и на замки дверей наложил сургучные печати.
Илья Ильич разослал гонцов во все стороны, но горничной не нашли. Очевидно, она ушла в город, но никому из прислуги ничего не сказала. Когда Елене Никитишне сказали, что горничная ушла неизвестно куда, она стала еще больше беспокоиться.
– Не могу, не могу, – кричала она, – нет больше моих сил.
– Голубушка, успокойся, – молил Илья Ильич.
– Пригласите ко мне священника, я ему все-все расскажу. Я не переживу этой ночи! Опять столько мучений, столько призраков…
Коркин послал за батюшкой. Седой, маститый пастырь с добрым лицом поспешил прийти и вошел в комнату больной. Он благословил ее и опустился на стул, рядом с кроватью. Елена Никитишна тихо плакала.
– Батюшка, – начала она, – примите меня с совестью, с церковью, с Богом… Лучше в Сибирь идти, чем переносить такие муки.
– Говори, дочь моя, что лежит у тебя на совести.
Елена Никитишна начала свою исповедь. Слабым, чуть слышным голосом она рассказала все то, что знают уже читатели. Пастырь с поникшей головой слушал и предлагал изредка вопросы.
Пастырь опустился на колени и помолился вместе с больной. Слова молитвы действовали на нее как целительный бальзам.
Когда священник кончил и стал прощаться, она почувствовала себя почти здоровой и позвала девушку помочь ей одеться.
Когда Илья Ильич увидел чудом выздоровевшую жену, он чуть не заплакал от радости.
– Постой, – остановила она его, – дело гораздо серьезнее, чем ты думаешь, и радоваться тебе нечего. Я… Убийца! Завтра, быть может, я буду сидеть в тюрьме, и мы никогда, никогда больше не увидимся.
Она зарыдала и бросилась в объятия мужа. У Коркина мелькнула мысль, что жена сошла с ума.
– Успокойся, друг мой, ты пустое говоришь, ничего этого нет.
– Нет, нет, выслушай меня, и ты сам узнаешь.
Она опустилась на диван и несколько минут молчала. В ней происходила борьба. Наконец, собрав все свои силы, Елена Никитишна начала тихо, полушепотом, обрываясь на полуслове:
– Да, Илья, я – убийца. Слышишь – убийца. Я не душила и не рубила своего мужа. О! Нет, нет, но я попустила его убить. Я дала молчаливое согласие, я сделалась сообщницею.
Елена Никитишна смолкла. Коркин слушал ее с напряженным вниманием, и лицо его становилось все мрачнее. Сам того не замечая, он как будто перестал видеть в говорившей свою нежно любимую жену; перед ним была преступница, сообщница какого-то Макарки-душегуба, случайно попавшая в его дом. Ему казалось, что и он в том же положении, как первый муж этой женщины. Ее странное поведение за последние дни. Записка, которой она ему не показала. Постоянные заботливые вопросы о ее здоровье Куликова. Что все это значит?! Может быть, Куликов исполняет роль Серикова?! Может быть, они порешили уже отравить его медленным ядом?
Мысли эти вихрем неслись в голове Коркина, и росло его презрение к этой женщине; он выпустил ее руки из своих, инстинктивно отодвинулся и смотрел без всякого участия на ее страдания. Она была ему в эту минуту чужая.
Елена Никитишна очнулась:
– Вот видишь, Илья, ты признаешь меня убийцей! И ты меня обвиняешь! Ты не веришь мне, моей искренности! Я сваливаю вину на покойного. Я лгу! Я одна во всем виновата! Я сама, с помощью Макарки, умертвила мужа, чтобы получить свободу! О! Боже, Боже!!!
Коркин схватился за лоб, испугавшись своих мыслей и отгоняя вздорные подозрения.
– Глупости! Лена, ты мухи не способна убить, кто же поверит, что ты могла умертвить своего мужа? Не бредишь ли ты? Скажи, что все это плод твоей болезненной фантазии! Забудь все это!!
Елена Никитишна отрицательно покачала головой:
– Я не в бреду. Увы! Все, что я говорю, – истина. До сих пор я еще готова была верить в гибель моего мужа на «Свифте», но теперь… Теперь… Не может быть сомнения.
– Почему же теперь?! Что случилось теперь?!
Елена Никитишна помолчала.
– Вот почему…
И она подробно рассказала о своем разговоре с Куликовым в гостиной, о его требовании прийти к нему, о записке, которую получила от него, сказав, что это от портнихи. Коркин вскочил.
– Куликов?! Куликов?! Так вот почему он интересовался твоим здоровьем?! Подлец! А я-то… Я чуть не приревновал тебя к нему!! Нет, я ему этого не прощу. Я…
– Постой, Илья, не торопись! Ты, конечно, вправе не верить мне, ты должен исполнить мою последнюю волю!
– Дорогая Леночка, жена моя!
– Теперь только девять часов утра. Поезжай сегодня же к прокурору и расскажи ему все, все, что я тебе сказала. Я поехала бы сама, но у меня нет сил. Проси, чтобы немедленно начали следствие, чтобы допросили Куликова; пусть он скажет все, что знает. Пусть разроют холмик на Волге под тремя березами, в одной трети версты от пароходной пристани. Я сама покажу эти березки. Ради Бога, умоляю тебя, поезжай сейчас!
– Леночка, успокойся, предоставь это дело мне; я повидаюсь с этим подлецом и задушу его, если…
Елена Никитишна опять покачала головой.
– Я почти уверена, что преступление совершено, и Куликов знает все подробности. Я это чувствую. Если это так, то одна каторга примирит меня с совестью. Во всяком случае, одно следствие, самое строжайшее следствие может раскрыть все. Умоляю тебя, поезжай к прокурору.
– Твое желание, Леночка, всегда было для меня законом. Если ты непременно требуешь – изволь.
– Ах, милый, милый… Благодарю тебя. Поезжай скорей, и я с нетерпением буду ждать твоего возвращения.
Коркин встал, поцеловал руку жены и вышел. Он был бледен как полотно и чувствовал, что ноги его подкашиваются. За этот час он постарел на несколько лет.
Ганя ожила. У нее нашелся, кроме Николая Гавриловича, еще один союзник – совершенно новая личность, появившаяся на их горизонте и случайно попавшая в дом Петухова. Это был начетчик-раскольник филипповского согласия[11], Дмитрий Ильич Павлов, посетивший Петухова как бывшего их сочлена, присоединившегося впоследствии к единоверчеству.
Надежды Гани росли с каждым днем. Николай Гаврилович разузнал по разным канцеляриям, что Куликов записался во временные петербургские второй гильдии купцы по паспорту орловского мещанина, сорока шести лет от роду. Никто из торгующих купцов и трактирщиков не знал Куликова и не мог сообщить о нем никаких сведений. Тогда Степанов послал в Орловскую мещанскую управу подробный запрос с просьбою в скорейшем времени сообщить все сведения о их мещанине Куликове. Ответа еще не было, но Степанов пошел дальше. Он обратился к градоначальнику с заявлением относительно трактира Куликова, сделавшегося резиденцией бродяг и душегубов, причем оргии и дебоши черной половины трактира наводят страх на всех обитателей заставы. Вследствие этого заявления был произведен внезапный обыск в трактире, и жалоба Степанова вполне подтвердилась. Местный пристав сочувственно выслушал рассказ Степанова о «сватовстве» содержателя «Красного кабачка» и со своей стороны обещал помощь.
Теперь появился новый союзник – Дмитрий Ильич Павлов, человек солидных лет, пользующийся общими симпатиями за свою безупречную подвижническую жизнь, его помощь может быть очень серьезна и важна потому, что авторитет Дмитрия Ильича с переходом в единоверие возрос и в глазах старика Петухова.
Ганя последние дни окрепла, несколько поправилась и похорошела. Она стала даже смелее в обращении с отцом и увереннее в своих поступках. Сознание, что она не одна, что у нее есть поддержка, придавало ей бодрость. Но благотворнее всего на нее влияло исчезновение Куликова. У нее иногда рождалась смутная надежда, что, может быть, Куликов совсем от нее отступился.
Ганя только что накинула платок и собралась после обеда сходить на часок в контору, как за ней прибежала горничная.
– Агафья Тимофеевна, пожалуйте к папеньке, вас зовет, Иван Степанович приехал…
Если бы в этот момент на девушку вылили ушат холодной воды, то она меньше бы испугалась и взволновалась.
– Приехал, приехал, – шептали ее губы. – О! Боже!
– Идите скорее, папенька ждут, – проговорила горничная и скрылась.
– Идти… Идти… Да, надо идти… Иду…
И нетвердою походкою она пошла в кабинет к отцу. Куликов при ее появлении встал, пошел навстречу и любезно поцеловал у нее руку. Гане показалось, что он изменился, осунулся и выглядел скромнее, чем обыкновенно. Впрочем, она плохо видела и соображала, когда встречалась со своим женихом… Один безотчетный страх, почти ужас поглощал все…
– Ганя, – произнес старик, – Иван Степанович, оказывается, был болен, а мы и не знали! Кто это ходил справляться к нему?
– Болен? Да? Кто ходил? Куда ходил?
– Да что ты точно глухая: кого мы посылали к Ивану Степановичу?
– Кого посылали? Ах да… Миша ходил, сказали дома нет…
– Оказывается, никого не было у него! У кого Миша справлялся?
– Пустяки, Тимофей Тимофеевич, я и так благодарен вам за внимание, расскажите лучше, что у вас за это время было? Как поживала моя невеста? Готовится ли Агафья Тимофеевна к свадьбе?
– А это уж ваше дело, детки! Как хотите, так и готовьтесь.
– У меня теперь скандальная история с моим кабачком вышла.
– А мы слышали уже, – в один голос произнесли отец и дочь, – Дмитрий Ильич Павлов рассказывал, начетчик филипповцев.
Куликов сморщил лоб, как бы припоминая что-то.
– Нет, не имею понятия о таком начетчике. Так, изволите ли видеть, запечатали мой кабачок. Буфетчик оказался сбытчиком краденых вещей. А я-то тут при чем?!
– Разумеется. Вам жаловаться следует.
– И буду жаловаться, непременно! Это все пристав здешний что-то недоволен мною. Убытки искать буду!
– Вам бы развязаться с заведением! Берите лучше в управление наш завод, де’ла по горло будет.
– Я уж думал об этом. Ищу покупателя. Закрыть не хочется, мне отделка тридцать тысяч обошлась с правами.
– Зачем же закрывать, найдутся охотники.
– Агафья Тимофеевна, а в самом деле, когда же наша свадьба? – обратился Куликов к девушке, которая сидела в стороне, не принимая участия в разговоре.
Вопрос Куликова заставил ее очнуться.
– Свадьба? Я еще не думала…
– Как не думали? О свадьбе не думали?
– О свадьбе-то я думала, только о дне не думала…
– Да, давайте, Ганюшка, скорее играть свадьбу.
– Я… право, не знаю… Так… Скоро…
Девушка с трудом произносила слова, ее трясло, как в лихорадке.
– Вашу руку, Ганюшка, пойдемте пройтись на завод.
Ганя покорно встала, взяла Куликова под руку, и они вышли. Куликов почувствовал, как дрожала рука девушки.
– Послушайте, Агафья Тимофеевна, – начал Куликов, когда они шли по лестнице, – что это значит?
– Что такое?
– Вы как будто намереваетесь изменить своему слову?
– Из чего вы это видите? Я…
– Почему вы находите, что на будущей неделе слишком скоро венчаться? Для чего вы тянете?
– Иван Степанович, я хотела бы венчаться после Рождества, то есть в январе. Я хочу лучше освоиться со своей ролью будущей вашей жены, ближе к вам присмотреться.
– Простите, Агафья Тимофеевна, я не жду, чтобы, приглядываясь ко мне, вы сделались нежнее. Эта проволочка бесполезна, и я решительно не согласен на нее.
– Просить вас я не решаюсь, требовать не могу.
– Итак, значит, вы согласны венчаться на будущей неделе?
– Со-глас-на…
Утро было хмурое, туманное, пасмурное. Сентябрь вступил в свои права, и на Горячем поле осень отражалась еще непригляднее. Вчерашняя ночь – тихая и теплая, была как бы последнею лебединою песнью бабьего лета.
Допрос Федьки-домушника окончился. Когда спички были найдены в его кармане, он сознался, что по приказанию Сеньки подложил огонь на хворост, наваленный на избушку Тумбы.
– Отчего же вы не бежали тотчас после поджога? – спросил один из толпы. – Боялись, что огонь плохо примется и придется подпалить с другой стороны?
– Я не смел бежать.
Сенька лежал все время связанный и не испустил ни одного звука. Дошла очередь и до него. Тумба подошел к нему и ткнул носком сапога в нос.
– Ты, собака, слышал, что говорит твой приятель? Расскажи нам, правда ли все это?
Сенька искривил рот от боли и стиснул зубы.
– Ты что же? Говорить не хочешь? Ой, смотри, заставим! Настенька, достань-ка мой ремень!
– Будешь отвечать?
Молчание.
– Дай ремень!
В воздухе раздался свист. Сенька перевернулся на траве. Еще такой же удар. Он застонал и заскрежетал зубами. Опять ремень рассек воздух.
– Разбойники, – простонал Сенька.
– Ой ли? Добряк!
Опять удар, на этот раз еще сильнее прежнего, и Сенька, как мячик, подпрыгнул в воздух.
– Говори, – произнес повелительно Тумба.
– Нечего говорить, – ответил глухо Сенька.
– Говори, что ты хотел со мной и моей семьей сделать?
– Спалить.
– Ага! Ну, брат, долг платежом красен! Если тебе не удалось меня спалить, то мне удастся тебя спалить! Эй, Федька, устраивай-ка другой костер!
– Проклятие! – простонал Сенька.
Тумба отошел в сторону и стал совещаться с громилами.
– Как, братцы, думаете? Положить их обоих на костер с Федькой? Или…
– Оставь, Тумба, постегай и отступись! Не бери лишнего греха на душу, – произнес молодой бродяжка с курчавыми светлыми волосами и с глубокими задумчивыми голубыми глазами. Высокий, статный, он даже в рубище располагал к себе.
Все молчали. У всех было тяжело на душе. Сенька с товарищем бесспорно заслуживали казни, но они свои. А это в глазах громил было высшею заслугою. Первый заговорил Пузан Мурманский:
– Подлецы они – это верно, и придушить их надо, а все-таки… Посечь бы хорошенько, да и ну их к чертям! Впрочем, братцы, решать это должен Тумба один. Его подпалил Сенька, ему грозила опасность, и он мстить должен. Его воля.
– Верно, верно, – раздались голоса. – Если Тумба прикажет, сейчас вздернем.
– Я передал их судьбу, – ответил Тумба, – на ваше решение, и мы сделаем, как решит большинство; двое: Пузан и Антошка – за помилование.
– Нет, нет, – откликнулся Пузан, – я только за смягчение. Помиловать нельзя.
– Значит, двое за порку; дальше, братцы. Рябчик, ты как?
– Худая трава из поля вон! Я за смертный приговор. Сенька не наш: выпустим его, он еще полицию сюда приведет!
– Братцы, а Федька-то где? – воскликнул Пузан. – Удрал!
– Лови его, держи, – закричало несколько голосов и бросились в кусты.
– Ах, бестия, надо было его скрутить. Жаль, собаки нет, не найдешь, пожалуй, в кустах.
Несколько человек пустилось врассыпную. Антошка с каким-то отвращением смотрел на корчившегося, посиневшего Сеньку, который начал слабо стонать.
– Кончили бы с ним, – обратился он к Тумбе.
– Чего кончать? Еще не решили. Надо того поймать. Оба ведь должны ответ держать. А ты раскис? Эй, горе-громило!
– Посмотри, он умирает уж, кажется!
– Не умрет… Нашего брата не так легко убить… Сенька! Видишь? Небось не сдохнет.
Антошка отвернулся.
– Сенька, ты меня любишь? – спросил, смеясь, Тумба.
Тот ничего не ответил.
Тумба ударил его носком сапога в нос и повторил вопрос… Из носа связанного брызнула кровь. Он зашевелился.
– Любишь меня, я спрашиваю.
Сенька приподнял голову и с ненавистью посмотрел на своего палача.
– Будь проклят, – произнес он.
– Что?! Ах ты, песий сын!..
И Тумба ударил его несколько раз кнутом с плеча.
– Говори, любишь?
– Нет!
– Вот же тебе, вот тебе, – продолжал Тумба, нанося удары.
– Люблю… – простонал Сенька.
– Ну, то-то…
– Антошка, ты прошел бы по кустам посмотреть беглеца, – сказал Тумба, – а я присмотрю за этим…
И он толкнул связанного ногою… Между тем кровотечение у Сеньки усиливалось, и он захлебывался в собственной крови.
Тумба стал расхаживать по поляне. Все ушли на поиски. Настенька вышла кипятить воду и готовить чай. Годовалый Тумбачонок ползал около избушки. Солнце было уже высоко.
– А Федька-то сбежал, – задумчиво произнес Тумба.
– Смотри, – закричала Настенька, – Сенька веревки рвет.
Тумба подбежал к связанному, который освободил уже руки и рвал веревки на ногах.
– Ты что делаешь! – закричал Тумба.
Сенька в изнеможении упал головой на землю.
– Ишь, песий сын, чего захотел! Какие веревищи разорвал!
Тумба придавил ему грудь коленом и стал перевязывать.
– Теперь не раскрутишь, – прибавил он и засунул ему под спину, между мышками, толстый кол. Сенька не шевелился. Тумба дал ему несколько ударов ремнем и, посвистывая, пошел опять по поляне. Никто еще не возвращался.
Прошло больше часу. Вскипел котел. Настенька заварила чай и налила две кружки. Моросил дождь, и густой туман опустился на поляну.
– Сегодня в ночь у нас два хороших дела, – задумчиво говорил Тумба. – Если удастся, я тебя снабжу необходимым и отправлю в деревню. Здесь становится плохо.
– А ты?
– Мне нельзя отсюда выбираться. Еще годик-другой поживу, а там… Видно будет. Эй, жисть наша!
Тумба встал и несколько раз протяжно свистнул. Послышались ответные свистки.
Через несколько минут все собрались и уселись вокруг котла.
– Опохмелиться, братцы, по стаканчику? – предложил Тумба.
Настенька принесла и бутылку и стаканы. Все выпили, закусили и принялись за чай.
– Так что же, братцы, с Сенькой делать?
– Постегай его еще хорошенько да пошли к черту.
– Не стоит связываться. Ну его.
– А по-моему, вздернуть!
Тумба стал отбирать голоса. Из девяти только три высказались за казнь.
– Ну, судьба ему, значит, пожить.
– На, Рябчик, ремень, пойди, поласкай приятеля, – сострил Тумба, передавая кнут, – я устал уже.
Рябчик засучил рукава и подошел к Сеньке.
– Кончился…
Петербург был встревожен новым страшным злодеянием. Вышедшие восемнадцатого сентября газеты были переполнены описаниями подробностей неслыханного, дерзкого убийства с целью грабежа. На одной из людных улиц столицы, в квартире находящегося за границею графа Самбери найден убитым его камердинер, причем разграблены все ящики и шкафы. В роскошной квартире графа не было никого, кроме старого верного слуги Антона Шпата, прослужившего более двадцати лет камердинером. Кроме Антона, при квартире находился еще метрдотель Игнатий Левенсон, но его два дня не было дома. Убийцы, по-видимому, были впущены в квартиру самим покойным, потому что все двери и наружные запоры оказались в целости. Антона видели в шесть часов вечера, а в десять часов убийство было обнаружено дворником, заметившим, что дверь квартиры графа на черной лестнице не заперта изнутри; он вошел в кухню, прошел в кабинет и здесь, на пороге, увидел окровавленный труп камердинера. Немедленно были приглашены полиция, врач, судебные власти. При осмотре трупа на шее найдена глубокая, безусловно, смертельная рана. Одна рана, и ничего больше; никаких признаков борьбы или насилия! Определить сумму или размеры грабежа было невозможно за отсутствием владельца квартиры, но, по отзыву банкира, хранившего суммы графа Самбери, покойный Антон только что получил тридцать тысяч для производства разных платежей и расходов. Эти деньги, бывшие частью в банковских билетах, исчезли бесследно вместе с бриллиантами и драгоценностями, хранившимися в ящиках письменного стола.
Рассказывая об этом зверском убийстве, газеты прибавляли, что метрдотель Игнатий Левенсон разыскивается судебным следователем и вся полиция поставлена на ноги.
На самом деле «разыскивать» Левенсона вовсе не приходилось. Он явился на другой день утром и был поражен происшедшим. Его искренность не подлежала никакому сомнению; каждый час своей отлучки, где был и что делал, он доказал рядом свидетельских показаний; при обыске у него не нашли даже тени или намека на прикосновенность к убийству. Но самым веским аргументом в пользу его невинности являлась обстановка совершения преступления. Смертельный удар камердинеру, взломы замков – все указывало на опытные руки старых громил и душегубов. Только настоящий, заправский разбойник может так верно рассчитать удар и так сильно, безошибочно его нанести. Одни громилы умеет так искусно «выковыривать» замки, почти не повреждая самих ящиков комодов или столов. Наконец, положение трупа, отсутствие каких-либо следов, удобное время и прочее. Дознание было поручено опытнейшему следователю, который сейчас же решил, что Игнатий тут ни при чем, а убийц надо искать среди громил Горячего поля или Вяземской лавры. Но как искать? Опросили всех жильцов дома. Никто не видал вечером подозрительных личностей. Только младший дворник заметил какого-то оборванца, выходившего из ворот.
Переспросили всех кухарок, прислугу, служащих, жильцов.
– Какого-то оборванца и я видела на дворе, – произнесла прачка Марья, – только в окно не разглядела.
Графу Самбери дали телеграмму, и он приехал в Петербург через несколько дней. При подробном осмотре всех взломов оказалось, что, кроме тридцати тысяч, только что полученных убитым камердинером, исчезло до ста футляров с драгоценными вещами на сумму около двадцати пяти тысяч. Граф не мог дать никаких нитей к раскрытию убийства.
– Не было ли у камердинера каких-нибудь знакомых, приятелей? Не пил ли он?
– Право, не умею вам сказать.
– Не подозреваете ли вы кого-нибудь из своей бывшей прислуги? Не увольняли ли вы кого-нибудь перед отъездом?
– И того не могу вам сказать. Эти сведения вы можете получить у моих служащих.
– Все служащие опрошены, сведения собраны, но результатов никаких. Может быть, лично вы сделаете какое-нибудь предположение или указание?
– Решительно никакого. По моему мнению, если бы подозревать кого-нибудь, то скорее всего Игнатия. Это человек беспутного поведения, нехороший, и я сказал ему, что, по возвращении из-за границы, я его уволю. Вы не допускаете, что Игнатий мог быть с ними в стачке, помочь им?
– Невозможно. Мы проследили шаг за шагом всю жизнь вашего Игнатия, где он был, что делал, с кем вел знакомства. Он не мог сталкиваться с бродягами потому, что вращался совсем в другом кругу. Он постоянный посетитель кафешантанов, ресторанов, театров. Его знакомые – все люди солидные. Мы установили, что гораздо раньше убийства он вел мотовской образ жизни и тратил не меньше четырехсот-пятисот рублей в месяц. Не подлежит сомнению, что он обкрадывал, но это было до убийства. Последнее время он был дружен и часто посещал трех лиц: содержателя «Нанкина» Сероглазова, главного приказчика магазина Канарейкина Семена Соколова и содержателя «Красного кабачка» Куликова. У последнего он пробыл весь день семнадцатого сентября, когда совершено убийство, и они вместе были в ресторанах, ездили на заставу к Куликову и вечером в Варьете. Все это установлено рядом свидетелей, так что не может быть никакого сомнения!
– В таком случае я ничего не могу сказать! Игнатия я уже уволил.
– Как угодно. Нам он не нужен даже в качестве свидетеля.
По распоряжению следователя, два чиновника набросали, со слов графа, приблизительные фигуры и виды пропавших драгоценностей; эти снимки были литографированы и разосланы во все ювелирные магазины, ломбарды и лавки, торгующие золотом, с обязательством непременно задержать и представить в полицию человека, который принес бы подобные вещи продавать или закладывать. Обыкновенные громилы торопятся сбывать добытые преступлением ценности, и если бы кто-нибудь явился с похищенным футляром, то напасть на след убийц было бы не трудно. За всеми грязными трактирами и вертепами был установлен строгий надзор, и каждая личность, сколько-нибудь подозрительная, немедленно задерживалась и опрашивалась. И несмотря на все эти меры, убийство камердинера оставалось загадочным и нераскрытым.
Прошло около недели – ничего нового не было открыто. Граф Самбери уехал назад, за границу, кончать курс лечения на водах. Убитого Антона Шпата похоронили с большою торжественностью как верного и честного слугу, павшего жертвой своей службы. Граф выдал на его похороны тысячу рублей и обещал вознаградить родственников покойного, если они найдутся.
Кровавое дело семнадцатого сентября начинало уже забываться, сменившись другими злобами дня, как вдруг в газетах появилось лаконическое извещение:
«По слухам, полиции удалось напасть на след убийц камердинера. Задержан человек, пытавшийся сбыть одну из похищенных убийцами драгоценностей. К обнаружению личности задержанного приняты меры».
Сообщенные слухи оказались отчасти достоверными. Действительно, к одному из ювелиров явился прилично одетый господин с заказом приготовить свадебный подарок невесте. Господин просил сделать массивный прибор, то есть серьги, брошь и браслет с крупными бриллиантами.
– Камни я прошу вас вынуть вот из этого браслета.
И он вынул из кармана футляр с браслетом, в котором горели чудные солитеры.
Ювелир пристально посмотрел на вещь, взглянул на господина, потом достал из ящика литографированный рисунок и сличил.
– Посмотрите, – произнес он, – не может быть сомнения, что это тот браслет.
– Какой тот! – воскликнул господин и страшно побледнел; его руки задрожали, так что он выронил футляр.
– Этот снимок с браслета графа Самбери, похищенного при убийстве его камердинера семнадцатого сентября. Вы, верно, читали в газетах?
– Что вы болтаете вздор! Это мой фамильный браслет. Я…
И господин назвал громкую фамилию.
– Простите, но я имею строжайшее приказание задержать всякого, кто явится с вещами, похожими на эти снимки.
– Вы, кажется, хотите разогнать всех своих заказчиков? Это мне нравится! Да все браслеты, а тем более бриллианты похожи! Значит, вы всех будете задерживать?!
– Но какое сходство?!
– Я не вижу полного сходства. Извольте. Я сделаю вам удовольствие. Потрудитесь взять мой браслет, ваш рисунок и поедемте вместе к следователю.
– Ах, очень вам благодарен, очень, очень, – засуетился ювелир. – Простите, но ведь наше положение щекотливое. Строгое приказание… Нам это очень неприятно, но мы обязаны.
– Хорошо, хорошо, одевайтесь и едемте, мне некогда, мы дорогою поговорим о подробностях работы. У меня будет для вас еще несколько заказов к свадьбе. Я женюсь на княжне.
И господин назвал старинную княжескую фамилию!
Господин небрежно повернулся, лениво открыл дверь.
– Готовы? – спросил он.
– Иду, иду, – послышался голос ювелира.
Приказчик стоял почтительно.
– Вот и я! – выскочил из соседней комнаты ювелир. – А где же господин?
– Они только что вышли к кучеру, – ответил приказчик.
– А браслет где и чертеж?
– Взяли с собой.
Ювелир бросился к двери и выскочил на улицу.
Вдали виден был кузов пролетки и спина господина.
– Держи, держи, – заорал ювелир во все горло и помчался по мостовой. Он растерял калоши, распахнул пальто, бежал и орал.
Прохожие останавливались и с удивлением смотрели на него.
– Держи, держи, – кричал несчастный, начиная задыхаться.
– Кого держать? – догнал его городовой.
– Вон, вон, господин поехал.
– Где?
Впереди не было уже никакой пролетки с господином. Задыхающийся ювелир упал на руки городового. Только через четверть часа, придя в себя, он рассказал все, что произошло. Когда на другой день он повторил рассказ у следователя, тот не выдержал:
– Что вы за младенец?! Отчего вы не послали приказчика за полицией?! Вы не должны были ничего говорить неизвестному!
– И чертеж увез!
– Расскажите его приметы.
– Солидный господин лет сорока, с окладистой русой бородой. Богато одет.
– И только?
– Больше я ничего не разглядел.
– Приведите своего приказчика. Может быть, он лучше рассмотрел.
– Ах я, телятина, – повторил ювелир, – не мог приказчику сказать подать мне пальто и калоши, да и в голову не пришло!
Иван Степанович Куликов, как зверь, метался у себя в кабинете. Он сжал кулаки, стиснул зубы и вытаращил глаза, так что если б кто-нибудь увидел его в эту минуту, то невольно испугался бы и поспешил убежать. Он воистину наводил своим видом панический страх даже на далеко не трусливых! С него смело можно было рисовать картину какого-нибудь разбойника с большой дороги. Куликов приходил в бешенство от постоянных неудач за последние дни! Ему не везло решительно во всем! Он заметил, что у невесты его нашлись какие-то «заступники», и, чего доброго, свадьба может расстроиться. Скандал в его «Красном кабачке» продолжал осложняться, и надежды на благоприятный исход почти не было. Коркина не только не явилась к нему на свидание, но вчера он получил повестку от судебного следователя, приглашающего его свидетелем по обвинению Коркиной в мужеубийстве. Этого только недоставало! Вместо выгодной доходной статьи и интересной интрижки его впутали в уголовщину!
И, в бессильной злобе, он метался по квартире. Больше всего его приводило в бешенство, что подле него нет живого существа, на котором он мог бы сорвать свою злобу, выместить все свои неудачи. Ему нужно было в эту минуту крови, чужих страданий, стонов, слез, отчаяния. Это послужило бы для него утехой, он отвел бы душу. А между тем около него нет ни одного безответного существа, и он один только рвет на себе волосы.
Куликов вышел из внутренней двери в свой опустевший «Красный кабачок». Там только сторож, оставленный из числа слуг, возился в углу.
– Ты что делаешь, – набросился на него хозяин, – почему не подметено, не убрано?!
– Еще девятый час только, я начал…
– Молчать, дармоед, мошенник, все вы грабители, Мазурики!
Сильная пощечина свалила сторожа с ног. Куликов только этого и ждал. Он прижал несчастного к стене и стал топтать ногами. Эта операция успокоила несколько его нервы; и он зашагал спокойно по буфетной.
– Все в грязи, запущено, не убрано! Подлецы лодырничают, а хозяин страдай, терпи убытки, разоряйся! – причитывал он, посматривая на избитого, который с трудом поднимался, придерживаясь за поясницу.
Служащие у Куликова привыкли получать побои как от хозяина, так и от обоих его буфетчиков, поэтому сторож не протестовал и молча перенес побои. Он знал, что всякое возражение или оправдание усилили бы только хозяйский гнев и побои были бы еще сильнее.
Походив по заведению, он вернулся опять в квартиру. Следователь приглашал его к двенадцати часам утра, а теперь нет еще девяти. Он надел пальто, шляпу, взял трость и вышел на улицу. Сумрачное, дождливое утро, холодный ветер, грязь – все усиливало только мрачное его настроение. Извозчика не было, он пешком пошел к заставе, чтобы сесть на конку.
У самой заставы он увидел толпу народа и в толпе Илью Ильича Коркина, без шляпы, с развевающимися волосами и блуждающими глазами. Его крепко держали за руки и насильно тащили домой, а он отбивался и все кричал: «Держи, держи, не пущу, назад!»
– Что это такое? – спросил Куликов одного из толпы.
– Лавочник здешний рехнулся.
– Что же он?
– А Бог его знает! Кто говорит – жену арестовали, а кто рассказывает, что она с другом от него бежала, а он, сердечный, вишь, ловит ее! Неизвестно…
– Давно бежала?
– Только что карета уехала, он догонял. Да где догнать, коли ежели не в своем, значит, уме!
У самого дома Куликов увидел главного приказчика Ильи Ильича.
– Что это стряслось у вас? – обратился к нему Куликов, указывая на приближающуюся толпу.
– Понять не можем! Все было по-хорошему, недавно хозяйка захворала, священника приглашала, вчера поправилась было, мы все рады так были, любят уж больно все ее, а сегодня вдруг околоточный с каретой пожаловал и увез хозяйку-то! Илья Ильич провожал, ничего, целовались, плакали, расставаясь, он сам и в карету посадил! Только что карета тронулась, а он заорал благим матом «держи» и побежал сзади. А какое «держи», когда околоточный везет, кто же задержать может?
– Удивительно! А куда повезли ее?
– Кучер сказывал, в окружной суд, к следователю, а по какому делу – никто не знает! Шептались хозяева всю ночь, спать не ложились, а какое дело – неизвестно.
Толпа подошла совсем близко. Куликов не сомневался теперь, что жена все рассказала мужу, и потому заблагорассудил не попадаться на глаза помешанному.
Он посмотрел на часы и, осторожно выйдя из лавки, пробрался сквозь толпу на шоссе; он пошел опять к заставе.
«Дело разыгралось, – думал он, – жаль только, что мне примазаться не удалось! Состояньице у них кругленькое, а все теперь прахом пойдет! Ей каторги не миновать, ему ничего не нужно в больнице, детей нет, куда же все это? Как бы это пристроиться, хоть опекуном, что ли! Эй, дура, дура! Не могла ко мне прийти – мы гораздо дешевле бы все устроили! Вот только вопрос, что она наговорила? Не запутала ли меня?»
Куликов подошел к заставе, нанял извозчика и поехал к следователю. Дорогой он не переставал придумывать способы покушения на капиталы Коркиных.
«Вот уж совсем безобидно! Выморочные деньги! А говорят, до двухсот тысяч деньжат. Эврика! Предъявить разве вексельков Ильюши на семьдесят-восемьдесят: какой спор возникнет, можно с опекуном поделиться! Недурно, черт возьми, придумано!»
Он так увлекся своими мечтами, что не заметил, как доехал до здания окружного суда на Литейном. Народ подходил и подъезжал со всех сторон. Петербуржцы, видимо, любят сутяжничество. Семь гражданских и пять уголовных отделений едва успевают справиться со всеми жалобами, исками и просьбами. Куликову эти отделения хорошо знакомы. Он привычною походкою прямо направился в первый подъезд, сбросил пальто у швейцара и поднялся в самый верх.
Куликов подал свою повестку как доказательство «явки в назначенный срок» и стал прохаживаться по залу в ожидании вызова. Большинство посетителей были простолюдины, рабочие, приказчики. Это все свидетели и потерпевшие от разных краж, взломов, мошенничества и тому подобное.
Куликов чувствовал себя неловко в этом обществе и, как на избавителей, все посматривал на стражей. Наконец раздалось желанное:
– Иван Куликов!
Он поспешил откликнуться «я» и мелкой рысцой пустился к коридору.
– Вторая дверь налево, – сказал сторож.
Куликов тихонько приоткрыл дверь и на цыпочках вошел.
В камере не было никого, кроме следователя, пожилого, тучного господина с пробритым подбородком и седыми баками.
Куликов, войдя, остановился у дверей и ждал приглашения. Следователь дописывал бумагу и не заметил вошедшего. Густые, нависшие брови закрывали совсем его глаза. Только скрип пера слышался в камере. Он кончил и вскинул брови на дверь.
– Вы Куликов?
– Так точно, – ответил Иван Степанович, низко кланяясь.
– Временный купец второй гильдии?
– Совершенно верно-с.
– Откуда родом?
Куликов немного замялся, кашлянул и нетвердо ответил:
– Из Орла, местный мещанин, ваше пр-ство…
– Потрудитесь рассказать все, что вам известно по делу об убийстве Коркиной своего первого мужа…
– Как вы изволите говорить?.
Следователь повторил вопрос и предложил свидетелю подойти ближе к столу.
– Извините, но я ровно ничего не знаю по такому делу.
– Ничего! Как ничего?
– Мне решительно ничего не известно, – повторил Куликов.
– Вы с Коркиной знакомы?
– Очень мало. Один раз только видел.
– Вы писали ей записку.
– Ей? Никогда. Я писал ее мужу, с которым хорошо знаком; давал ему деньги под векселя. Тут был срок векселю, он просил подождать, и я написал: «Жду только до завтра».
– Вы не намекали Елене Коркиной на убийство ее первого мужа?
– А разве она во второй раз замужем?
– Позвольте, господин Куликов, я вызвал вас не для того, чтобы играть в жмурки! Если вы хорошо знакомы с Коркиным, давали деньги под векселя, вы не могли не знать, что он женат на вдове, тем более что Коркина имела свой дом там же за заставой, где и вы торгуете! Я советовал бы вам отвечать серьезно.
– Простите, ваше превосходительство, мне и в голову не приходило отвечать несерьезно! Но смею уверить вас, что я вовсе не интересовался женой Коркина, никогда о ней с мужем не говорил, и так как торгую за заставой всего несколько месяцев, то не мог знать, имела ли Коркина какой-нибудь дом.
– Вы в Саратове бывали?
– Никогда в жизни.
– Значит, и Серикова не знали?
– Не имею понятия.
– Странно. Почему же Коркина показала, что вы прямо дали ей понять, что все знаете и назвали все фамилии.
– Относительно чего-с?
– Убийства ее мужа.
– Я могу высказать одно только предположение. Коркина сегодня отправили в дом умалишенных. Не следует ли отправить туда же и его жену?
Следователь уставил глаза на Куликова.
– Коркин, вы говорите, сошел с ума?
– Так точно. Когда в первый и последний раз я видел его жену, мне показалось, что ей давно там место. Повторяю, ваше превосходительство, что я не имею ни малейшего понятия о деле, по которому вызван.
– Коркина сейчас была у меня тут, и я ее допрашивал. Она категорически и очень правдоподобно рассказала о вашей беседе в гостиной.
– Но повторяю, ваше превосходительство, что я один-единственный раз видел госпожу Коркину!
– Так что же из этого?
– Как же я мог с первого раза прямо бухнуть свои намеки! Разве это возможно? Человека пригласили в гости, он только что представился хозяйке и сейчас же за горло?! Простите, но это неправдоподобно для человека, не состоящего кандидатом на Удельную или одиннадцатую версту![12]
Следователь задумался.
– Вот что! Я сделаю вам с Коркиной очную ставку. Согласны?
– С полным удовольствием, если это нужно для дела.
Следователь позвонил.
– Верните арестантку Коркину, – приказал он рассыльному.
– Слушаюсь…
– Садитесь… Я запишу ваши показания.
Куликов опустился на кончик стула. По лицу его пробежала язвительная улыбка и сейчас же исчезла.
Два солдата ввели Елену Никитишну.
– Девять дней! Только девять дней – и я пойду с ним под венец, – шептала Ганя, быстро шагая к Николаю Гавриловичу.
– Появился? – встретил девушку Степанов. – Верно, еще что-нибудь придумал! Вы на себя не похожи, успокойтесь! Сядьте.
– В воскресенье моя свадьба, – проговорила Ганя глухо и беспомощно опустила руки.
– В воскресенье?! Зачем вы согласились??!
– Ах, Николай Гаврилович, я не могла не согласиться! Вы забываете, что я связана словом, клятвой, и я вся в его руках!
– Из Орла до сих пор нет ответа! Что ж?! Я поеду сам туда! До Москвы сутки, а там другие. К воскресенью вернусь…
– Благодарю вас, добрый Николай Гаврилович, но, я думаю, не стоит! Ничего вы там не узнаете! Видно, судьба моя! Против воли Божией ничего не поделаешь!
– А мне почему-то сдается, что я там найду разоблачения и спасу вас! Поеду! Надо только будет отпроситься у папеньки. Скажу – сестра при смерти, письмо получил, необходимо съездить…
– Не верится мне, Николай Гаврилович, а впрочем, вы лучше знаете! Благодарности моей вам не надо, но вы сами понимаете, как я признательна вам.
– Господи! И послал же Господь слепоту на Тимофея Тимофеевича! Губить дочь родную и не видеть.
– Вы знаете Павлова Дмитрия Ильича, начетчика филипповцев?
– Знаю, а что?
– Был он у нас, обедал; тоже увидал мое горе… Обещал помочь… Вот если бы вы повидались с ним! Куликов мне делается с каждым разом все ужаснее и страшнее. Я дрожу, когда встречаю его. Я поеду сейчас к Павлову. Хотите вместе ехать? Он редкой доброты и порядочности человек.
– Поедемте. Скажите папеньке: к портнихе, мол, нужно.
Через несколько минут Ганя с Николаем Гавриловичем ехали на извозчике в Ямскую.
Степанов и Ганя застали Павлова за перепиской какого-то письма. Он очень удивился нежданным гостям и несколько даже сконфузился.
– Прошу вас садиться, очень рад. А я, знаете, Агафья Тимофеевна, все думаю о вас. Я, возвращаясь от вас, зашел справиться о Куликове. Кабак его запечатан.
– Да вы только что ушли, как он пришел и сам рассказал об этом.
– Я говорил с нашими стариками. Никто Куликова не знает, но все того мнения, что, как жених, он для вас не пара. Репутация его не хорошая.
– Я собирал, – заметил Степанов, – разные справки, но ничего не узнал. Решил завтра ехать в Орел на его родину и там разузнать.
– А когда свадьба?
– В воскресенье.
– Так скоро?! Но нельзя ли отложить?!
– Невозможно!
– Гм! Знаете что? Оставайтесь вы, я поеду. Мне нужно быть в Москве, и я проеду заодно в Орел.
– Только, к сожалению, слишком мало времени! Постарайтесь как-нибудь затянуть приготовления, ну хоть на неделю! Упритесь – и все тут! Вы, Агафья Тимофеевна, главное – не теряйте бодрости и надежды! Мужайтесь! Еще не все потеряно.
– Ах, если бы я могла надеяться, но вы видите…
– Вот съезжу в Орел, может быть, найду что-нибудь, а Николай Гаврилович здесь будет хлопотать. Надо повидаться с соседями Куликова, виноторговцами, может, и узнаем кое-что.
Ганя отрицательно покачала головой:
– Ничего не выйдет. Папенька не послушает никого. Я предчувствую.
Они вышли. На дворе стемнело, опустился густой туман, моросил мелкий дождь. Ямская была пустынна и мрачна. Так же мрачно было и на душе Гани. Ей казалось неловким, что человек в первый раз ее видит и едет ради нее за тысячу верст. С какой стати? Зачем? Что может он там узнать?! Скажут: Куликов безнравственный, злой человек, никто его не любит. Так что ж? Разве это поможет помешать свадьбе? Только отец и жених еще больше озлобятся за тайные справки.
– О чем вы задумались? – спросил Степанов, когда извозчик въехал в лужу и лошадь остановилась.
– Мне очень не хочется, Николай Гаврилович, чтобы Павлов ехал в Орел. Право, это повредит мне только – и ничего больше. И за что такое беспокойство? Он ведь для меня совсем чужой человек.
– О беспокойстве нечего говорить, когда речь идет о целой будущности. Филипповцы многим обязаны Тимофею Тимофеевичу, и Павлов не сочтет это даже за одолжение. Только успеет ли он? Не было бы это поздно?
Они опять замолчали и так доехали до дому. Ганя выразительно пожала руку Николаю Гавриловичу, благодаря его за хлопоты, и побежала к себе.
Прежде чем труп Сеньки-косого опустить в импровизированную могилу, карманы его платья были осмотрены и в одном из них нашли около трех тысяч рублей кредитками, частью выигранные в прошлую ночь с товарищей, частью собственные. Тумба предложил разделить эти деньги поровну между всеми участвующими в погребении.
– В самом деле, не в землю же деньги зарывать, тем более что часть денег покойный с нас же выиграл и забастовал играть.
– Да, конечно, это не грабеж. Все равно наследников на эти деньги найтись не может.
Тумба передал деньги Настеньке, и погребение продолжалось. Вьюн сказал нечто вроде надгробного слова:
– Мы не хотели тебя убивать, а судьба решила иначе! Что делать?! Ты успокоился навеки, а наше будущее еще сокрыто от нас! Может быть, наш последний час еще горше будет!
– Помянуть покойничка, братцы, следует, – предложил Тумба. – Благодаря ему, мы все теперь с деньгами и погромы наши можем отложить. Настенька, еще бутыль да готовь закуски.
– А Федька-то так и бежал, – произнес Рябчик.
– Ну, Федька-то не опасен: ему только бы унести самому ноги! Вот кабы Сенька ушел – жди какой-нибудь беды… Это зверь был, а не человек.
– Не тем будь помянут, покойничек!
– Ну, брат, его помянуть больше и нечем! Все мы хороши, а Сенька много выше! Мы придушим, когда нужда заставит, а он душил просто для удовольствия! Себя тешил. Это второй Макарка-душегуб был! Помните Макарку? Где-то он теперь! Тоже, может быть, принял этакую смерть.
И Тумба показал пальцем по направлению свежей могилы.
– Да, Макарка много выше Сеньки был! Тот десятка два перерезал в одной Вяземской лавре и резал без ошибки, как быкобоец!
– Когда он тогда исчез, когда в полторацком флигеле Аленку зарезал и всю семью купца Смирнова передушил?
– Исчез, как в воду канул.
– Да, наша судьба такая! А Гусь? Помните: на глазах как в воду канул.
– Ну, выпьем, братцы, за упокой души товарища. Плохой был товарищ, а все же свой, и жаль Сеньку-косого.
Все выпили, отерли рукавами губы и потянулись к закуске.
– По первой не закусывают, – произнес Тумба, наполняя стаканы.
Опять выпили.
– Теперь давайте делить наследство. Сколько нас – тринадцать человек. У-у-у! Плохая, братцы, примета: кому-нибудь несдобровать. Держите ухо востро! Антошка, ты чего не пьешь? – обратился Тумба к Антону Смолину, который поставил свой стакан.
– Не могу, спасибо, я много не пью.
– Барышня он у нас. Шел бы ты лучше на службу служить! Не годишься ты в громилы.
– Дайте вот дотерпеть до срока высылки, тогда получу паспорт и пойду служить. Я ведь не судился и не сидел ни разу!
– Агнец настоящий. Что тут говорить: чужими руками жар загребаешь!
– Нет, я ни в чем не отказываю вам: что прикажете – все исполняю; сам не работаю, потому что не умею, а что поручают – в точности делаю. Я благодарю за вашу хлеб-соль и не хочу дармоедом быть!
– Это верно, – подтвердил Тумба, – он, братцы, много честнее и добросовестнее нас! Что правда, то правда!
Настенька принесла кучу депозиток Сеньки-косого.
– Делите. Тут две тысячи восемьсот тридцать шесть рублей, – сказала она.
– Я предлагаю, братцы, как разделить. Нас тринадцать человек; по двести рублей составит две тысячи шестьсот рублей, а остальную мелочь отдать Настеньке на платье… Согласны?
– Браво, браво! – закричали все.
Настенька улыбнулась и погрозила Тумбе пальцем:
– А сам не можешь мне платье сшить? На общественный хочешь счет отыграться!
Все засмеялись. Тумба вскочил, обнял Настеньку:
– И мои двести возьми! Ты думаешь, я тебя обижу? Вот тебе на дорогу и хватит! Завтра бери Тумбачонка и отправляйся с Богом. Я тебя выведу к подъезду в Лигово, а оттуда садись на Ригу, и поминай тебя как звали! В столицу тебе страшно теперь показываться. За нами в оба следят.
– Ну, господа, – встал Рябчик, когда дележ был окончен, – пора хозяевам и покой дать. Они ведь не спали еще, да и нам отдохнуть пора! По норам! Спасибо, Тумба.
– Спасибо, спасибо! – подхватили все хором.
Скоро полянка опустела. Громилы разбрелись попарно. Чувствовали они себя прекрасно. Сыты, пьяны и по двести целковых у каждого в кармане! Только один Антон Смолин был угрюм, печален и пошел в одиночестве. Смерть Сеньки, похороны, дележ его денег – это все коробило его и удручало. Он достал свои бумажки. Четыре двадцатипятирублевые и десять красненьких. Некоторые были в крови. Брр! Какие нехорошие деньги…
«Что же, – думал Смолин, – теперь я могу уехать в деревню. С деньгами я там могу хорошо устроиться. Бог с ней, со столицей! Деньги я не украл, чужой души не загубил, совесть спокойна, чего же мне здесь на Горячем поле болтаться?!»
И он ухватился за мысль как можно скорее уехать на родину. Одна только опасность: как добраться до Николаевского вокзала? Не забрали бы в обход, а то опять по этапу отправят. Да костюм подновить хорошо бы. «Ну, как-нибудь выберусь!»
Смолин пробирался по тропе к заставе. Бессонная ночь давала себя чувствовать. Он шел нетвердо, глаза слезились. Смолин прилег отдохнуть на кочке под кустиком. Сладкие грезы о хозяйстве усыпили его, и он захрапел богатырски. Вот уже он и в деревне, женатый. Груша в повойнике возится у него. Она его баба, а он ее мужик. У них всего вволю, дом – полная чаша. Груша скоро подарит ему наследника. Хорошо им, ах как хорошо! Вдруг соседняя гора в поле начала двигаться, идет на их деревню, надвинулась, рассыпалась, погребла все… Он стал кричать, проснулся и увидел около себя двух дворников с бляхами на груди и кнутами в руках. Господин в котелке кричал:
– Бери его, гони, смотри не выпустите, гони к нашим!
Смолин протер глаза и обомлел! Он попал в полицейский обход… Цепью расставленные стражники медленно сходились, постепенно суживая оцепленный круг. Почти из каждого куста выгоняли ночлежника или бродяжку, оборванного, общипанного, заспанного. Как зайцы в западне, они пробовали метаться во все стороны, но, встречая везде кнут, быстро покорялись и безропотно повиновались приказаниям, группируясь в толпу таких же бродяжек, как и они. Толпа росла. Смолин стал присматриваться и увидел Федьку-домушника, попавшегося раньше его. Они переглянулись, и Федька стал незаметно приближаться к нему. Между тем цепь обозначилась во всех концах и отовсюду гнали мужчин и женщин. Все это были пропившиеся рабочие; настоящих громил никого, кроме двух случайно попавшихся: Федьки и Смолина. И они никогда не попались бы, не беги Федька от преследования товарищей-судей и не замечтайся Смолин. Впрочем, Смолин и не был вовсе громилой, он только был самовольно вернувшимся в столицу и, кроме того, «не имеющим определенных занятий и местожительства», что, в свою очередь, составляет преступление как «праздношатайство» и «бродяжничество».
Цепь обхода сошлась. В середине толпы образовалось человек четыреста. Начальник обхода, господин в котелке, стал сортировать толпу.
– У кого паспорт есть? Подходи по очереди.
Кто с паспортом, получал толчок в спину и вылетал за цепь. Некоторые рабочие в передниках, замазанные краской, с инструментами; они пришли на поле завтракать, потому что в свой угол идти далеко, а в трактир дорого, и угодили в облаву. Их тоже вытолкнули из цепи. Образовалась из толпы группа около сотни человек. Все без паспортов, без работы, квартиры и гроша денег. Большинство было довольно аресту и не просились на свободу.
– По крайней мере, в тепле посидим и сыты будем. Теперь не лето красное, а пятачков на ночлег не напасешься.
Смолин с Федькой не подходили вовсе к сыщику. Они понимали, что обмануть опытного чиновника им не удастся.
Всех собранных погнали в Нарвскую часть для опроса, обыска и сортировки. Некоторых прямо надо отправить в распоряжение судебных властей, других в пересыльную тюрьму, а третьих для обыска и опроса в управление сыскной полиции и антропометрическое бюро. Арестантов гнали по Забалканскому проспекту.
– Пропали мы, – шепнул Федька, – теперь не улизнешь.
– A-у! И там не уйти было, только спина чесалась бы теперь!
– Разве махануть под ворота и залечь на помойной яме?
Они шли срединой проспекта. Все встречавшиеся экипажи давали им дорогу. Только выгоны конок приходилось обходить.
Смолин обернулся, взглянул на империал только что прошедшей конки и не верил глазам: на империале сидел и кивал ему головой Федька-домушник.
«Что за притча? Сейчас рядом шли, и когда он успел?»
А успел. Забранных не считали и не проверяли еще, так что исчезновение Федьки никем, кроме Смолина, не было замечено.
«Молодец!» – подумал Смолин и с сокрушением посмотрел вслед удалявшемуся вагону.
Их пригнали во двор Нарвской части и здесь партиями по пять-десять человек стали водить в управление для опроса.
Антон Смолин был в числе последних. Голодный, измученный душой и телом, усталый после всех передряг и волнений, он стоял как приговоренный. Но пожалеть его было некому.
Смолин очнулся, когда его толкнули сзади.
– Ну, марш на лестницу!
Околоточный надзиратель доставил Коркину в дом предварительного заключения и сдал на руки смотрителю.
– Это обвиняемая в мужеубийстве, переведите ее немедленно в секретный номер, – приказал смотритель солдатам.
Сторож брякнул связкой огромных ключей и вложил один из ключей в замочную скважину последней двери. Два раза щелкнул замок, дверь отворилась.
– Идите, – сказали Елене Никитишне.
Она переступила порог, дверь захлопнулась, и опять замок два раза щелкнул.
Елена Никитишна усиленно терла виски. Она присматривалась. Маленький столик, табурет и опущенная железная кровать. Окно с толстою, частою решеткою выходило во двор.
Коркина скорее упала, чем опустилась на табурет, и замерла: на нее нашел столбняк. Она не слышала, как дверь камеры открылась, не видела появившихся жандармов и не понимала их приглашения.
– Пожалуйте к следователю.
Только когда жандармы подошли к ней и, взяв ее под руки, насильно повели, она пришла в себя и с испугом стала озираться:
– Что это? Что со мной? Что вы хотите?!
– Вас требуют к следователю для допроса.
– Ах! К следователю! Иду, иду! Да, да…
Следователь с любопытством стал рассматривать доставленную арестантку.
Бледная, слабая, с осунувшимся лицом, Елена Никитишна возбуждала к себе искреннее сострадание, и следователь своим опытным глазом сразу определил ее душевные страдания.
– Садитесь, – предложил он.
Коркина молча повиновалась.
– Не угодно ли вам рассказать все, что вы знаете о загадочном исчезновении вашего первого мужа, Онуфрия Смулева.
Тихо, с расстановкою, с большим усилием и с опущенной головой, Коркина, в десятый раз за последние дни, повторила свою исповедь.
– Я предлагал вашему мужу сделать это заявление саратовскому прокурору, но он отказался. К сожалению, вам придется теперь совершить этапом путешествие в Саратов. Мы не можем производить здесь следствие и не можем освободить вас из-под стражи после вашего сознания.
– Я согласна на все, все, лишь бы дело…
– Но выдержите ли вы это путешествие по пересыльным тюрьмам, с бродягами, каторжниками? Вы так слабы.
Елена Никитишна молчала.
– Я вызываю, – продолжал следователь, – сегодня Куликова в качестве свидетеля. Угодно ли вам присутствовать при допросе?
– Ах нет, нет, я не хочу его видеть… Я боюсь его.
– Не имеете ли вы еще что-нибудь сообщить мне?
– Ничего… Одна только просьба – делайте со мной, что хотите, только скорее, скорее. Я чувствую, что силы меня покидают, и боюсь умереть раньше примирения с совестью, с церковью и людьми. Ради Бога…
Коркина близка была к потере сознания, но крепилась сверх сил. Как автомат, она встала и, не поклонившись следователю, пошла за жандармом.
– Вот ваша камера, – раздалось над ее ухом.
– Да, да…
Та самая камера, тот же табурет. Она опустилась на него. Все время она не снимала ни шляпки, ни бурнуса. Второй день еще ничего не ела. Физическая слабость дошла до того, что голова с трудом держалась на плечах. Хотелось бы прилечь, но кровать опущена.
– Боже, Боже! – шептала Елена Никитишна и тихо стонала.
– Пожалуйте к следователю, – появились на пороге знакомые жандармы.
– Не мо-гу, – прошептала арестантка.
– Пожалуйте, приказано доставить.
Жандармы переглянулись, взяли ее под руки и повели. Через минуту арестантку впустили в кабинет следователя. Елена Никитишна широко раскрыла глаза и вскрикнула, увидев в кабинете Куликова и встретив его пронизывающий, жестокий, насмешливый взгляд. Следователь соскочил с места и поддержал ее, усаживая в кресло.
Через минуту она немного успокоилась и с мольбой посмотрела на следователя.
– Я просила вас… Я не могу… Вы видите.
– Необходимо, госпожа Коркина, сделать очную ставку. Вот господин Куликов утверждает, что он никогда ничего вам не говорил, никогда не бывал в Саратове и ничего не слышал о вашем первом муже, даже не подозревал, что вы второй раз замужем. При таком положении дела остается одно ваше заявление, но, может быть, и вам угодно его изменить. Может быть, вся эта история есть результат вашего болезненного состояния.
Елена Никитишна вскочила и, стиснув зубы, приблизилась к Куликову.
Минуту они молча смотрели друг на друга уничтожающими взорами.
– Вы не требовали моего визита? А ваша записка?! А ваше поведение в моей гостиной?! А ваши намеки на гибель Смулева вовсе не на «Свифте»?!
Куликов сидел с улыбкой на губах. Так смотрят взрослые, как шалят дети. Когда Елена Никитишна кончила и с дрожью во всем теле стояла перед Куликовым, он не выдержал и засмеялся.
Следователь резко ему заметил:
– Прошу вас вести себя прилично! Здесь не место для смеха, и я не вижу ничего смешного.
Куликов пожал плечами и ничего не отвечал.
– Это все, что я могу сказать госпоже Коркиной, – только улыбнуться!
– Значит, вы настаиваете на том, что…
– Так ты, подлец, отпираешься! – закричала Елена Никитишна.
– Госпожа Коркина, не употребляйте таких слов! Показание господина Куликова прямо в ваших интересах, и вы напрасно волнуетесь! Если бы теперь вы также отказались от вашего показания, то дело, вероятно, было бы прекращено прокурором.
– Никогда! А холм под тремя березами на берегу Волги?!
– Сударыня, поймите, что никакие судебные власти не в состоянии перерыть все холмы на берегах Волги! У нас нет решительно никаких данных предполагать насильственную смерть Онуфрия Смулева. Напротив, мы запросили по телефону комитет Добровольного флота и получил ответ, что имя Смулева действительно значится в списке погибших на «Свифте». Каких же еще искать доказательств? Подумайте, сударыня, о вашем заявлении. Дело сегодня можно прекратить.
– Никогда! Никогда! Этот негодяй, – указала она на Куликова, – знает все, но если он не хочет говорить, я сама буду говорить. Я покажу вам холм под березами, я найду Макарку-душегуба, я разоблачу этого человека (она указала пальцем на Куликова), и мы узнаем, какую роль он играл в смерти моего мужа! Тут нет сомнения: он знает все, а знать он не может случайно. Не он ли и есть Макарка?! Ха-ха-ха! Макарка! Макарка!
– Успокойтесь, сударыня, ведь никто не мешает вам разрывать холмы на Волге, и если ваше предположение оправдается, тогда вы и заявите властям; тогда у вас будут несомненные данные!
– Вы подтверждаете, что господин Куликов угрожал вам и требовал вас к себе, даже запиской?
– Да, я жалею, что эту записку я уничтожила.
– Но господин Куликов говорит, что он написал вашему мужу о каких-то векселях.
– Он лжет так же, как и во всем остальном!
– Мы вызовем вашего супруга, и если он…
– Вы не можете вызвать господина Коркина, – произнес Куликов.
– Почему?
– Потому что его свезли сегодня в дом умалишенных, куда пора посадить и его супругу…
Елена Никитишна рванулась к двери, где жандармы преградили ей путь.
Она упала без чувств.
С закрытием черной половины трактира Куликова все заставные бродяги с Горячего поля перебрались в питейный дом на Обводном канале, известный под названием «Машкин». Прозвище свое кабак получил от некоей Марьи Ивановой, молодой, высокой, когда-то красивой девушки, успевшей к двадцати пяти годам совершенно спиться и дойти до подзаборной жизни. Эта Марья Иванова, или Машка, прославилась своим беззаботно-веселым характером и таким голосом, что «не хуже Зембрих»[13]. Ее песни хватали за душу и заставляли всех бродяжек заслушиваться. Случалось нередко, что песни Машки увлекали ее слушателей и они, умиляясь, готовы были носить ее на руках, идти за ней хоть на край света, только бы еще послушать «Среди долины ровной» или «Не тужи, молодец». Машка безвыходно находилась в кабаке, отлучаясь только на откос Обводного канала или на поляну Горячего поля. Паспорт у ней был всегда исправный, полиции она не боялась, худого ничего не делала и жила, как птица вольная. Эту жизнь она не променяла бы ни на какую другую, хотя лет семь-восемь тому назад каталась в ландо и жила в бельэтаже.
– А что, Машка, пошла бы ты опять в хоромы? – спрашивали ее, бывало.
– Ни за какие коврижки! Никуда не пошла бы.
У Машки родной брат – кронштадтский богатый купец, и не раз он предлагал ей бросить бродяжничество и жить у него в доме, но Машка отвечала:
– Хоть озолоти – не пойду!
Все, начиная с целовальника кабака и кончая последним пропойцем, уважали и любили Машку, поили ее водкой, угощали, смотря по сезону, луком с хлебом или картошкой и по большим праздникам поили чаем. Большего она и не просила, но главное – все-таки водка. Без водки она не могла ни петь, ни смеяться, ни болтать!
С переселением в кабак всех куликовских посетителей популярность Машки еще больше возросла. Рябчик и Вьюн были без ума от ее песни, которую она сама сложила в память Гуся; когда она пела ее, то невольно вызывала у всех слезы; это было грубое подражание «Паре гнедых», но исполняла Машка песню с таким чувством, что заражала и увлекала слушателей.
– Эх вы, громилы! Я, девка, больше почтила память бедного Гуся! Неужели вы не могли до сих пор ничего сделать в пользу своего атамана! Не знаете даже, жив ли он. Хоть разгромили бы квартиру этого разбойника Куликова! Он и дома-то почти не бывает! Пусть бы чувствовал, что громилы отомстили за своего атамана!
– Погоди, Федьку-домушника забрали в обход, он узнает там про Гуся. Верно, Куликов выдал его полиции и бедняжку отправили куда-нибудь на Мурман!
– Ничего вы от Федьки не узнаете! Не таковский! Он уж, наверно, удрал! А вот наш один попался – Антошка.
– Ну, этот мямля! Да его мало знают, он ничего не узнает.
– Все вы, я вижу, мямли, – вмешивалась Машка, – привыкли маленьких обижать! Небось Куликова-то трусите!
– Чего там трусить! Просто лбом стену прошибать не хотим!
– А хотите, я пойду его разыскивать?! Пойду и к Куликову, и в полицию, везде пойду. Только не знаю вот, как звать-то его по-настоящему.
– Ха-ха-ха! А ты думаешь, кто-нибудь из нас знает? Поди-ка, он сам забыл! Сто раз паспорта менял, а еще больше без паспорта жил – и все Гусь да Гусь.
– А меня как звать? – спросил Тумба.
– Шут тебя знает!
– То-то! Ты и не суйся! Пой, пока поется, да пей! Давай по косушечке выпьем, а ты нам спой «Очи черные».
– Угощай, у меня денег не водится!
– Машка, иди за меня замуж, – произнес Рябчик.
– Шутишь! Не дорос!!!
Весь кабак залился смехом. Машка залпом выпила стаканчик, закусила черным сухарем, отерла губы рукавом и запела. Все стихло. Никто не шевелился, и когда она кончила, раздались дружные крики «браво».
– Нет, не поется сегодня что-то… Пойдемте, ребята, на Громовское кладбище. Погода еще сносная. Скоро негде и погулять будет! Эх, прошло лето красное!
Машка была в одной ситцевой юбке и кофточке, давно потерявших свой первоначальный вид; на шее была завязана шерстяная косынка. Земляной цвет лица и всклокоченные волосы гармонировали с туалетом. На ногах опорки на босую ногу…
– Пойдем, – согласилось несколько бродяг.
Они толпой вышли из кабака и пошли мимо скотопригонного двора, через поляну, к забору кладбища.
– Машка, – заговорил опять Рябчик, – хочешь со мной жить, я тебя одену, найму угол, буду в гости ходить…
– Пошел ты, себя сначала одень, сам часто не евши сидишь! Не видала я почище тебя, что ли, коли захотела бы!
– Смотри, Машка, ты немного со мной разговаривай! Помнишь Аленку Макаркину?
– Какую Аленку?
– А что Макарка-душегуб заколол в «полторацком» флигеле?
– Ах ты, сопляк этакой! Пугать меня вздумал? Я не из трусливых, не беспокойся!
– Слушай, Машка, ведь ты от такой жизни околеешь! Посмотри, на кого ты стала похожа!
– А тебе что за дело до меня? Ты на себя глядел бы!
Переругиваясь, они отстали от товарищей и шли по дороге к кладбищу вдвоем. Совсем уже смеркалось, но погода не портилась. Вечер для сентября был хороший, довольно теплый…
– Машка, в последний раз тебя спрашиваю, согласна? – остановил ее Рябчик.
– Нет!
Рябчик схватил ее за горло, повалил на землю и стал бить.
– Убью, если не хочешь!
Машка стала кричать и звать о помощи.
Несколько минут Рябчик безостановочно бил свою жертву. В это время от Новодевичьего монастыря показался какой-то человек, бежавший по направлению раздававшихся криков.
– Что ты делаешь, разбойник! – кричал неизвестный.
Рябчик остановился, выпустил из рук свою жертву и быстро выхватил из кармана кинжал. Как только неизвестный приблизился, он всадил ему кинжал в живот по самую рукоятку. Машка была уже далеко. Неизвестный слабо застонал и повалился в канаву, а Рябчик вынул кинжал, бережно вытер его об траву, спрятал обратно в карман и, посвистывая, пошел к кладбищу.
На счастье раненого, крики Машки услыхал монастырский дворник, который шел тоже на выручку. Он хотел уже вернуться обратно, как услышал из канавы слабые стоны. Дворник немедленно вытащил истекающего кровью человека и, взвалив себе на плечи, потащил его к Забалканскому проспекту. Извозчиков здесь нет. Что делать? Кондуктор вагона конно-железной дороги отказался принять раненого, который испачкает всю обивку вагона. Пришлось дальше тащить на плечах; навстречу попался порожний ломовик, согласившийся довезти умирающего до больницы. Но больницы близко нет. Потащились в Обуховскую. Раненый дорогой умер.
– Теперь торопиться некуда, – заметил дворник и перекрестился. – Вместо больницы сдадим его в Нарвскую часть.
– И то…
По телефону был приглашен судебный следователь, в присутствии которого произвели осмотр платья. Покойный был средних лет человек, по-видимому, интеллигентный, очень прилично одетый; в боковом кармане сюртука нашли бумажник с несколькими кредитными билетами и записками. Ни паспорта, ни визитных карточек не оказалось, так что определить личность было невозможно; записки состояли из каких-то пометок цен, счетов и итогов; судя по этому, можно было догадаться, что покойный принадлежал к торговому или купеческому классу.
Преступление представлялось загадочным и осложнялось еще тем, что личность убитого довольно трудно было выяснить.
Пока составляли протокол, в часть пришла Машка.
– Я пришла рассказать о происшествии у Громовского кладбища. Там убили человека.
– А! Это та женщина, которая кричала.
– Да, меня бил Рябчик, чуть не задушил, проклятый, а человека какого-то кинжалом зарезал.
– Рябчик – это с Горячего поля?
– Он самый… Настоящий Макарка-душегуб. Если бы благодетель мой не прибежал, он, окаянный, убил бы меня.
– Благодетель твой в покойницкой лежит. Иди помолись.
– Царство ему небесное!
– Слушай, Машка, ты должна помочь нам поймать Рябчика.
– С полным удовольствием. Сделайте облаву на мой кабак на Обводном. Он не утерпит завтра прийти. Кстати, там захватите и других громил из куликовского трактира. Они теперь к нам переселились, но только грех один! Всегда мирно, покойно было.
– Мы облаву сделаем, только ты сигнал дай.
– Извольте. Я начну петь «Очи черные» – вы сразу и приходите.
На следующий день притон-кабак Обводного канала с утра был оцеплен переодетыми полицейскими и сыщиками.
Машка гуляла по набережной и ждала, заложив руки за спину, с папироской в зубах; она шагала, задумавшись, и соображала: «Рано или поздно они приколют меня за это предательство; скажут – Машка подвела их; ведь если бы я не выдала их, полиция никогда не разыскала бы. Ни следов, ни улик никаких. Что ж, пусть душат; все равно вчера Рябчик прикончил бы. А теперь пусть и он попробует кандалы».
– Здравствуй, Машка, – окликнул ее чей-то голос. Она обернулась и увидела перед собой Вьюна.
– Здорово, не видел Рябчика?
– Видел, рассказывал он про вашу драку вчерашнюю.
– Хороша драка! Он одного зарезал, а меня чуть не задушил. Ладно! Попомнит он и меня.
– Они с Тумбой и Пузаном сзади идут. Никого наших не видела?
– Не видела и видеть не хочу!
– Ты на меня-то за что сердишься?
– Все вы заодно. Нарочно вчера вперед ушли. Не слышали разве, как я кричала? Небось не пошли выручать! Свой душит – пусть хоть убьет! Погодите, голубчики, помянете вы Машку!
– Машка, полюби меня, будем жить вместе! Я тебя…
– Молчи, не мели! Здесь не на Горячем поле!
– Ну ладно, пойдем я тебя угощу, вон и наши идут!
– Это можно. Угости. В моем кабаке меня в обиду не дадут; я не боюсь.
– А споешь?
– Спою. «Очи черные»… Хочешь?
– Хочу. Спой…
В это время подошли Тумба, Пузан и Рябчик. Последний не поклонился Машке и отвернулся; он сердился. Тумба, ухмыляясь, протянул ей руку.
– Молодец, Машка, люблю за характер!
– Не рано ли смеетесь, молодчики?!
Тумба переглянулся с Рябчиком.
– Не посмеет, – прошептал тот, поняв безусловный вопрос.
– Смотри!
Все вошли в кабачок. Впереди всех Машка.
– Машка, выпей мировую с Рябчиком, – предложил Тумба, когда они подошли к стойке.
– Не хочу!
– Полно, не ломайся! Он больше не будет тебя трогать.
– Не хочу не только мировую пить с ним, но и разговаривать не буду больше.
Целовальник налил всем по большому стакану. Из громил Горячего поля все главные «представители» были налицо. Когда водка была выпита, Машка отошла к окну, распахнула его и во весь голос запела «Очи черные»… Голос ее дрожал, она фальшивила и, кажется, никогда еще не пела так плохо.
Вдруг произошло что-то необычайное. Во всех трех дверях показались люди. С первого взгляда было видно, что это за люди. С яростью и страхом все взоры устремились на Машку.
– Вот он – Рябчик, – указала Машка вошедшим на стоявшего у стойки убийцу.
– А это Тумба, атаман заставных бродяг. Это Вьюн, – продолжала она, – старый громила, а это Пузан с Мурмана вернулся.
– Связать им руки! – приказал главный начальник обхода. – Давно, голубчики, мы до вас добирались. Пора!
В доме Петуховых приготовления к свадьбе в полном разгаре. Портнихи, модистки, белошвейки работают с утра до ночи.
До свадьбы осталось пять дней, а приданое еще наполовину не готово. Тетка Анна с ног сбилась в хлопотах: надо выбрать церковь, условиться со священником и певчими, пригласить шаферов, дружек, посаженых отца и мать, приготовить невесту к венцу, запасти все приданое, свадебные подарки, устроить пир на всю заставу, обставить квартиру – гнездышко для молодых.
С появлением в доме старухи-тетки Ганя совершенно стушевалась и целыми днями просиживала в своей комнате. У нее окончательно опустились руки, пропала энергия, и она безучастно ко всему относилась.
Тетка Анна из кожи лезла, чтобы в короткий срок успеть все устроить. Благодаря деньгам, разумеется, нетрудно было скоро все достать и сделать что нужно, а Петухов денег не жалел – трать, бери сколько хочешь.
Нечего и говорить, что Куликов даже не допускал мысли об отсрочке. В церкви было сделано уже оглашение, свою квартиру он подновил, заново меблировал; привез невесте роскошный бриллиантовый фермуар[14] в подарок – словом, как жених был на высоте своего положения. Когда он привез драгоценный подарок, а Ганя не хотела брать, старуха-тетка пришла в негодование:
– Что это ты, Ганя, дурачишься?! Разве можно ломаться так с женихом? Где это видано?! Иван Степанович такой милый, любезный!
Притихли как-то, пригорюнились и защитники Гани. Николай Гаврилович, бедный, целые дни рыскал по городу, собирая справки и сведения о Куликове, но решительно ничего не узнал. Дмитрий Ильич Павлов уехал в Орел, но от него не было никаких известий. Он мог задержаться в Москве и отказаться совсем от поездки в Орел, тем более что эта поездка была довольно гадательна, да притом в такой короткий срок трудно было что-нибудь сделать.
Так проходили последние дни. Ганя еще побледнела, похудела и сделалась еще более нервной. Каждый стук заставлял ее вздрагивать, каждый неожиданный крик приводил в трепет. Все реже выходила она из своей комнаты и все больше молчала.
Наконец в среду, то есть за три дня до своей свадьбы, поздно вечером накинула она платок и как тень вышла из дому, направляясь к заводу. Николай Гаврилович точно ждал этого визита и выбежал навстречу девушке.
– Агафья Тимофеевна, а я хотел сам вызвать вас. Телеграмма есть от Павлова. Вот, читайте:
Ганя была, однако, по-прежнему бледна и мрачна. Она отрицательно покачала головой.
– Знаете ли, я не верю уже ничему!
– Полноте, Агафья Тимофеевна, как же не верить?
– Отложить свадьбу невозможно, а он сам опоздает вернуться! Да и какие у него сведения?! Кто еще нам поверит?
– Вот мы и запросим Павлова, какие у него сведения. Пусть телеграфирует, мы тогда покажем телеграмму папеньке, и вы прямо скажете: я не хочу венчаться с бродягой! Я хочу сегодня же послать телеграмму, спросить, какие «важные указания» он получил. Павлов не такой человек! Он зря писать не будет! Идите дорогая, ложитесь спать и будьте покойны. Я сейчас отправлю телеграмму. Теперь вы спасены!
Куликов начал спешить с передачею своего «Красного кабачка». Он сидел дома, ожидая трактирщика Никонова, который обещал приехать решить дело.
После такого крупного скандала, вызвавшего «опечатание» заведения, найти покупателя, разумеется, было нелегко, но Куликов не стоял за ценой. Он продавал «кабачок», чтобы скорее ликвидировать все свои дела с заставой и всецело посвятить себя заводу Петухова.
– Довольно, – говорил он сам с собой, – всех этих афер, предприятий и хлопот! Пора успокоиться. У меня будет крупное состояние, хороший завод, недурная жена. Чего же может еще желать и добиваться человек?! Достаточно, кажется, всяких сильных ощущений, превратностей и… И слез, крови!.. Неужели я не в состоянии буду остановиться, сделаться мирным семьянином, честным гражданином?! Предам навсегда забвению свое бурное прошлое и постараюсь начать новую жизнь! Старик Петухов скоро помрет, все его состояние перейдет ко мне, Ганя будет у меня в ногах ползать, заведу себе двух-трех французинок, каждый вечер буду ездить по «орфеумам» и «марцинкевичам». Разве не рай?! А средств хватит, с избытком хватит! У меня вещей разных тысяч на семьдесят-восемьдесят, наличными деньгами тысяч шестьдесят, да после Петухова не меньше ста тысяч. Одними процентами можно жить, а у меня еще будет завод и трактир. Продам трактир, получу еще тысяч двадцать, а если вздумаю завод продать, так о-го-го!
Раздался звонок. Вместо Никонова вошел Игнатий Левенсон, тот самый метрдотель графа Самбери, который был заподозрен в убийстве камердинера Шпата.
– А, дружище, – встретил его Куликов. Между тем на лице его отразилось неудовольствие. Видимо, он был недоволен визитом метрдотеля.
– Здравствуйте, Иван Степанович, можете меня поздравить, я совсем освобожден от всякого прикосновения к делу об убийстве моего сослуживца.
– Поздравляю, поздравляю…
– Граф меня уволил от должности, но я не особенно кручинюсь. А что, вас следователь не вызывал по поводу моих показаний?
– Нет. Но неужели меня опять потащет? Это становится скучным!
– Иван Степанович, а я к вам за расчетом. На мою долю приходится?
– По условию, вам тысячу причиталось; вы получили двести, потом взяли сто, значит, семьсот…
– Тысячу за работу, а неужели из добычи вы мне не хотите ничего уделить?
– Об этом, милейший, надо было раньше говорить! После драки кулаками не машут! Когда вы брали у меня последние сто, вы не заикались даже о дележе добычи!
– Я считал, Иван Степанович, что вы сами догадаетесь!
– Догадаюсь?! А если бы вместо добычи мы одни шиши получили, вы скинули бы мне с тысячи?! Помните, что вы говорили: я не ручаюсь за последствия, а вы мне тысячу платите за «работу»…
– Помню-то помню, а все-таки из ста тысяч можно бы хоть одну – три тысячи уделить… По совести!
– Оставим эти разговоры! Желаете получить семьсот?
– Вы не очень-то покрикивайте! Я не из трусливых и вас совсем не боюсь! Я требую не семьсот, а три тысячи!
– Вы не имеете никакого права требовать! Вы можете просить на бедность, если…
– У таких людей, как вы, не просят, а требуют!
– Это что за намек?
– Не намек, а очень ясное указание! Я требую часть того, что принадлежит нам одинаково! Это такая же ваша собственность, как и моя!
– Другими словами, шантажисты всегда требуют, потому вы и считаете себя вправе требовать; я дам вам три тысячи, но с двумя условиями: во-первых, вы должны написать мне расписку в получении денег как мой соучастник, а во-вторых, я не считаю обязанным выгораживать вас у следователя, если он меня вызовет. Напротив, я постараюсь даже отречься от знакомства с вами!
Игнатий Левенсон несколько побледнел.
– Вы, может быть, ничего не имеете против моей повинной?! Я думал уже об этом. Меня, знаете ли, совесть беспокоит. Да и корысти-то не много! Стоит из-за нескольких сот рублей брать на душу такой грех, когда другие наживают по сто тысяч. До свидания, господин Куликов, можете оставить себе и эти семьсот. Я не продаю чужих душ!
Левенсон посмотрел на своего собеседника и в ужасе отшатнулся. Налитые кровью глаза сверкали, как у зверя; сжатые кулаки, стиснутые зубы и взъерошенные волосы еще более придавали ему разбойничий вид. Левенсону стало жутко. Они здесь вдвоем, свидетелей никого, оружия у него при себе не было, да и физической силой он не мог с ним мериться. Левенсон инстинктивно стал пятиться к дверям.
– Что?! Повтори, негодяй, что ты сказал, – прошипел Куликов, подвигаясь на него с кулаками, – по-вто-ри, лакейская образина!
– Нет, нет, я…
– Подлец! Садись и пиши!
Левенсон, у которого тряслись руки и ноги, немедленно повиновался.
– Вот, Иван Степанович, с вами и пошутить нельзя, вы уж и рассердились!
– Бери перо и пиши.
Левенсон присел на кончик стула и, тревожно посматривая исподлобья на Куликова, взял в руки перо. Куликов диктовал, а он машинально писал. Это был настоящий обвинительный акт против самого себя и отречение от всякого соучастия Куликова. Левенсон не смел ни слова возразить. Когда расписка была готова – Куликов достал семьсот рублей и передал их Левенсону.
– Получите и помните, что при первой попытке шантажа эта расписка будет отправлена прокурору; ступайте вон и постарайтесь забыть о моем существовании!
Левенсон только и ждал этого приглашения, хотя и не совсем деликатного, но очень для него в эту минуту приятного. Он поспешно схватил свой кошелек и задом стал пятиться к прихожей.
– Ракалия, – произнес Куликов, когда дверь хлопнула за гостем. – Меня запугивать вздумал! Шалишь, брат, не на таковского напал! Эта расписочка заменила мне необходимость пустить в ход стальное перышко и заставить молодца навеки смолкнуть! Шут с ним, пусть живет! Однако я стал гораздо мягче! Уж не влюбился ли я, в самом деле, в свою невесту?!
Раздался звонок.
– Ну, верно, Никонов, – проговорил он и пошел отворять дверь.
– Иван Степанович, мое почтение, – раздался густой хриплый бас необыкновенно тучного, рябого человека лет под шестьдесят.
– Мое почтение, Семен Сидорович, давненько поджидаю вас.
– Подзадержался малость. А что же вы это сами двери отворяете? Разве без прислуги живете?
– Есть у меня сторож при заведении, он все прибирает, чистит, а женской прислуги не держу, не люблю.
– Правильно. Уф, устал!
– Да ведь вы на своей лошадке! Чего же так устали?
– Да полубутылочки четыре пришлось сегодня охолостить! Все приятели, компании. Наше дело такое, нельзя не выпить. Я и то уж перешел на херес. Мочи нет водку глушить! Годы, верно, подходят.
Они вошли в комнату.
– Ну, Иван Степанович, давайте о деле толковать.
– Сначала посмотрите.
– Чего зря-то смотреть! Сперва по инвентарю столкуемся, может быть, цена не подойдет, так и смотреть нечего!
– В цене сойдемся! Больше двадцати тысяч просить не буду.
– О-го-го-го! Это закрытый-то трактир!
– Я вам счета покажу: у меня на одиннадцать тысяч куплено одного инвентаря, кроме ремонта, отделки, прав, раскладки и всего прочего! Мне самому больше двадцати тысяч стоило!
– Мало ли что стоило! И мы моложе были – дороже стоили! Вот что я вам предложу: или шесть гривен за рубль по инвентарю – и я покупаю, или огулом все.
– Лучше огулом покупайте, пойдемте смотреть.
– Пойдем.
Около получаса продолжался осмотр; они перешли обратно в квартиру. Сторож принес бутылку старого хереса и два стаканчика.
– Ну, Семен Сидорович, выпьем, да и по рукам.
– Моя цена, Иван Степанович, двенадцать тысяч, больше ни копейки. Завтра к нотариусу. Задаточек получите.
– Вот что, Семен Сидорович, чтобы нам с вами много не разговаривать и времени понапрасну не терять, я вам две тысячи скидываю и за восемнадцать по рукам!
– Коммерсант вы, я вижу, Иван Степанович, только и я не дарма тридцать годов хозяйствую. Коса нашла на камень! Извольте, и я даром время терять не стану. Пишите задаточную расписку: все заведение с товаром, правами, уплаченными за квартиру деньгами, и всем имуществом, какое находится там, может быть продано за пятнадцать тысяч; две тысячи задатка, остальные завтра у нотариуса. Заведение сейчас запрем, ключи я возьму с собой; сторож переходит ко мне на службу. Идет?
– Давайте задаток!
– Вот люблю! Это по-купечески. Прикажите шипучего принести.
Сторож побежал в погреб, Куликов сел писать расписку, а Никонов вынул огромный бумажник и стал отсчитывать сотенные бумажки.
Через несколько минут все было готово.
Куликов проводил нового владельца «Красного кабачка», который не забыл спрятать ключи и попробовать, хорошо ли закрыты двери.
– Наконец-то, – вздохнул Куликов, оставшись один, – с одним делом развязался, понемножку ликвидация идет на лад! С Левенсоном покончил, с Коркиным тоже, теперь развязался с кабаком. Еще недели две, и я вздохну свободно.
Он уложил деньги, полученные от Никонова, в несгораемый шкаф, запер все двери и вышел на улицу. Наступили сумерки. Моросил осенний дождь. Продувал холодный ветер. Вдали разносился вой собак и слышался отрывистый крик гуртовых погонщиков запоздалого скота.
Куликов поднял воротник, нахлобучил шляпу и стал переходить дорогу. В нескольких шагах от него, при слабом мерцании фонаря, он увидел какого-то человека. Этот человек с растрепанными волосами, без шапки и пальто, стоял и дрожал.
Куликов присмотрелся и хотел бежать в другую сторону, но было поздно: человек увидел его и бросился, как тигр.
– А! Проклятый! Стой! Говори, что ты сделал с моей женой?! – шипел он, впившись ногтями в горло Куликова.
Это был умалишенный Илья Ильич Коркин.
После облавы Горячего поля в числе задержанных оказалось восемнадцать человек беспаспортных рецидивистов и высланных из столицы бродяжек. Их всех доставили в сыскную полицию для антропометрических измерений и удостоверения звания. Доставили и Антона Смолина, сразу показавшегося агентам «подозрительным» и «сомнительным». Смолин имел страшно измученный вид, был бледен и с трудом отвечал на вопросы. При обыске у него нашли двести рублей; почти все кредитные билеты были в крови.
– Откуда у тебя деньги и почему они в крови? – спросили Антона.
Он молчал. Что мог он сказать?! Между тем агенты переглянулись. Ведь убийцы камердинера, кроме бриллиантов и процентных бумаг, похитили и наличные деньги, похитили именно такими кредитными билетами. Может ли быть сомнение, что эти кредитки – графа Самбери?! Пусть он скажет, где их взял, если он не убийца?!
– Говори, – наступали на него агенты.
Смолин упорно молчал.
– Ты убил камердинера?!
Антон моргал глазами, ничего не понимая.
– Где ты был семнадцатого сентября, – допрашивали его.
– Не знаю, – растерянно произнес Смолин, и в голове его мелькнула мысль о Груше. Он видел, как агент подшивал к синей бумаге, обложке «дела», отнятые у него кредитные билеты. Прощайте, значит, мечты о привольной жизни, о Груше, о деревне. У него стало двоиться в глазах, он чуть не упал.
– Не знаешь, – переспросил его агент, – так я тебе скажу: ты убил камердинера графа Самбери и ограбил деньги, которые запачкал окровавленными руками; руки и блузу ты вымыл, а деньги вымыть нельзя, они свидетельствуют о тебе, предают тебя в руки правосудия. Запираться невозможно против такой явной улики, но у нас есть и другие улики!
Через час Антона повели в тот дом, где совершено было убийство камердинера. Кроме городовых, его сопровождали два агента. Судебный следователь был уведомлен по телефону и выехал на место происшествия, где ждал привода преступника.
– Иди вперед, – приказали Антону, когда они дошли до ворот.
– Куда? – простодушно спросил тот, ровно ничего не понимая.
– Ишь! Какой закоренелый злодей! Какая выдержка, – удивились агенты, – как искусно притворяется!
– А ведь молодой еще парень.
– Молодой, да из ранних! На его душе, верно, не первое убийство, но умел ловко концы в воду прятать!
– А это разве не ловко обставлено! Простая случайность выдала его! Никогда не нашли бы! Никаких следов.
– Иди налево, в квартиру графа Самбери…
Смолин повернул налево и, дойдя до первой лестницы, остановился.
– Открывай дверь, – сказали Смолину, когда поднялись на площадку.
Он взялся за ручку.
– Не ту! Напротив! Полно дурака валять, точно не знаешь!..
Смолин взялся за другую. Пошли. Следователь был уже там с понятыми и теми двумя свидетелями – дворником и кухаркой, которые видели бродяжку на дворе в день убийства.
– Ну, ты принесешь повинную? – обратился следователь к Антону.
Он молчал.
– Я должен тебе напомнить, что закон значительно смягчает наказание тем преступникам, которые чистосердечно сознаются. Еще есть время воспользоваться этой милостью закона, пока мы сами не уличим тебя. Потом будет поздно…
Антон усиленно моргал. Он готов был в эту минуту что угодно сказать на себя, но если бы и хотел – не мог! Он не слыхал ничего ни о графе Самбери, ни об убийстве его камердинера, ни о краже вещей, денег.
– Я ничего не знаю, – прошептал он.
– Как не знаешь? А где ты взял окровавленные деньги?
Он молчал. Рассказать истину о происхождении двухсот рублей значило сознаться в другом убийстве и выдать всех товарищей, бескорыстно приютивших его, когда он скитался голодный и холодный, готовый умереть, как бродячая собака. Он предательски выдаст их, откроет их убежище и в то же время нисколько не облегчит своей участи, потому что его будут обвинять в соучастии и в истязании и убийстве Сеньки-косого.
– Видишь, ты молчишь, – повторил следователь, – молчишь потому, что не хочешь принести повинную. Хорошо, мы обойдемся без тебя! Свидетели, подойдите.
Дворник и кухарка выступили вперед.
– Посмотрите внимательно на этого человека, не его ли вы видели семнадцатого сентября на дворе?
– Как будто похож, – отвечал первый дворник.
– Похож, – подтвердила кухарка, – только тот в сапогах был, а этот в опорках…
– Это ничего не значит. А фигура, лицо, рост – похожи?
– Очень.
– Теперь ты будешь продолжать запираться? – спросил следователь Антона.
– Я не был тут никогда, – твердо сказал Антон, – и могу дать присягу.
– Что значит присяга для такого злодея, как ты?
– Клянусь, я ничего не сделал в жизни дурного. Эти деньги мне подарили.
– Кто подарил? Скажи! За что тебе подарили?
– Товарищи подарили!
– Какие товарищи? Неужели ты думаешь, что таким сказкам кто-нибудь поверит?!
Следователь составил протокол, и свидетели подтвердили, что в предъявленном им арестанте они узнают неизвестного человека, проходившего семнадцатого сентября по двору как раз в те часы, когда должно было произойти убийство камердинера.
Следователь окончил допрос, сложил бумаги и уехал.
Смолина с городовыми повели обратно в сыскную полицию, куда одновременно приехали и агенты. Смолина позвали в кабинет чиновника, куда привели только что забранных в «Машкином кабаке» Тумбу, Рябчика, Вьюна и Пузана.
– Узнаете, ребята, своего молодчика?
– Узнаем… Антошка…
– Кто из вас подарил ему двести рублей с кровью?
Все устремили взоры на Смолина. Тумба задрожал.
– Не они, другие подарили, – твердо произнес Смолин.
– Другие? Кто же другие? Ты не знаешь?
– Не знаю.
– Ну, Пузан, напомни ему!
Пузан подошел к Смолину.
– Антошка, сознайся, не губи товарищей неповинных! Ты сам ведь рассказывал мне, как зарезал камердинера, сломал ящики, выкрал вещи, деньги.
Антон смотрел на него с удивлением и плохо понимал то, что слышал.
– Теперь все равно ты погиб, пойман, тебя уличили, а если ты будешь запираться, нам всем придется идти на каторгу. Сознайся!
– Пузан, что ты говоришь?!
Смолин поднял голову и видел умоляющие взоры товарищей. Тумба дрожал за свою семью, которая погибнет, если Антон все расскажет и приведет на поляну полицейских. Бедная Настенька и так теперь осиротела. Скоро ли придется ему удрать, а она одна. Федька-домушник, пожалуй, мстить пойдет, узнав, что все арестованы. Пузан, Вьюн тоже умоляюще смотрели. Им обещана свобода, как Антошка сознается. Только Рябчик был безучастен. Ему все равно! Его судят за убийство неизвестного, и каторги ему не миновать.
Антон видел эти взоры и понимал их…
– Да, я убил камердинера, – произнес он глухо.
Все ахнули. Агенты даже привскочили.
– Рассказывай, как ты убил? Один?
– Нет, вдвоем.
– С кем же?
– Вот с ним.
Он указал на Рябчика.
Рябчик удивленно посмотрел на Смолина и улыбнулся.
– Со мной?! Ладно, со мной, так со мной!
– Рассказывайте, как же вы убили.
– Убил – и только.
– Куда брильянты и процентные бумаги дели?
– Ты говорил, – произнес Пузан, – что брильянты Степану из жидовского рынка отдал, а бумаги татарину продал за тысячу рублей.
Смолин подумал.
– Потерял. Когда меня забрали, я бросил.
Агенты, ликующие, довольные, писали протокол сознания убийцы.
– Ваше благородие, – обратились к агенту Пузан и Вьюн, – вы обещали нас освободить.
– Погодите, погодите. Успеете еще! Надо справиться сначала с этим франтом.
И опять кивнул головой на Смолина.
– Да он сознался во всем. Отпустите нас, ваше благородие.
– Сейчас не могу, дайте время. Стража! Разведите арестантов по камерам, – крикнул чиновник.
И, потирая руки, агенты принялись писать постановление о передаче сознавшегося убийцы в распоряжение следователя.
На следующий день во всех газетах появились целые столбцы под заглавием «Исповедь убийцы», «Рассказ убийцы», «Сознание убийцы» и так далее. Описывалась наружность Смолина, приводились его слова.
Смолин, оставшись наедине в секретной камере, опять вспомнил про Грушу, деревню, привольную жизнь и зарыдал.
Что он сделал? Сознался в убийстве, о котором не имел никакого понятия! Погубил себя навсегда!
Долго рыдал он, но слезы не облегчили его, как это часто бывает, а только окончательно обессилили, и он впал в состояние забытья.
Пузан с Вьюном тоже разочаровались. Они предали добродушного Антошку, самого безобидного из всех бродяг Горячего поля, и не получили обещанной свободы.
– За что мы его загубили? Он этих злосчастных кредиток брать-то не хотел! Бедняга!
Елена Никитишна более часа пролежала в глубоком обмороке в лазарете дома предварительного заключения. Врач, находившийся при ней, констатировал страшное расстройство всей нервной системы и полагал, что больная требует продолжительного, систематического лечения. Когда Елена Никитишна очнулась, она была настолько слаба, что не могла даже говорить, и глазами спрашивала окружающих, где она, что с ней? Медленно сознание и память стали возвращаться; она вспомнила свой допрос у следователя, очную ставку с Куликовым и страшную новость о сумасшествии Ильи Ильича. Можно ли быть несчастнее ее?! Все в голове перемешалось. Страдания физические и нравственные были так велики, что Елена Никитишна не смела ни шевельнуться, ни думать о чем-нибудь.
Два дня Елена Никитишна лежала без пищи и со слабым сознанием. Мало-помалу она стала приходить в себя. Теперь у ней была забота очистить совесть перед обоими своими мужьями. Один спит в сырой земле, другой сидит в доме умалишенных, и оба загублены ею! Перед которым же она больше виновата? С которого она должна раньше начать?
Сердце говорило ей, что Онуфрий Смулев все равно спит непробудно и вернуть ему жизнь его она не в состоянии, чтобы ни делала.
На шестой день после обморока Елена Никитишна встала, несмотря на слабость и головную боль. Она за это время, и особенно последние дни, заметно постарела, осунулась и похудела; глаза потеряли живость, взор потух, в голове показалась седина. От прежней гордой, красивой и изящной женщины осталась лишь тень, несколько сгорбленная, сутуловатая. Если бы Коркина увидела себя в зеркало, она не узнала бы себя, так сильно она переменилась! Но в доме предварительного заключения зеркал не полагается.
Елену Никитишну повели из лазарета к следователю опять под конвоем тех же двух жандармов, которые водили ее раньше.
Следователь принял арестантку очень любезно, усадил и возобновил прерванный обмороком разговор:
– Итак, сударыня, я еще раз обращаю ваше внимание на то, что, кроме вашего заявления, у нас нет решительно никаких данных продолжать начатое следствие.
Коркина молчала.
– Ваше теперешнее состояние, семейное горе – все это указывает на то, что заявление было сделано вами по меньшей мере недостаточно обдуманно; а так как оно противоречит имеющимся у нас данным, то достаточно будет вам взять его назад, чтобы немедленно получить свободу. Понимаете?
Елена Никитишна сидела неподвижно с опущенной головой и, казалось, не слышала следователя. При его вопросе «понимаете?» она очнулась и, схватив обеими руками за голову, воскликнула:
– Ох, не могу, не могу! Понимаете ли, не могу! Я должна, должна расплатиться за смерть Смулева!
– Но вы подумайте, что вы делаете! Главный свидетель всего, Сериков, умер… Макарка-душегуб – пустой звук; значит, вы несете одна ответственность за всех! Вы будете не сообщницей, а прямо убийцей, потому что в участие мифических лиц никто не поверит, как не поверят вам, что вы ничего не знали после горячки! Напротив, горячка, отъезд из Саратова с любовником – все это свидетельствует против вас!
– Хорошо! Пусть! Разве я боюсь последствий?! Бедный Илья! – вдруг залилась она слезами.
– Послушайте, но кто же мешает вам и подать такое же заявление, и начать вновь дело, когда вы получите более веские данные о предполагаемом убийстве вашего первого мужа.
– Улик и так слишком много! Эти улики в моей совести! Я убеждена, что под тремя березами на Волге найдут кости несчастного Смулева. Разве этого мало? Это не улика?!
– Улика тяжелая и для вас бесповоротная. Если кости будут найдены, вам грозит бессрочная каторга; никакие ссылки на Макарку или Серикова не облегчат вашей участи, но пока костей никто не находил и про холм этот, кроме вас, никто не знает!
– Я покажу вам его, и вы тоже будете знать!
Следователь пожал плечами:
– Я говорил уже вам, что вы могли бы поехать в Саратов и там заняться розысками. Это нисколько не изменило бы дела, а вы избавились бы от этапного путешествия, да и мужу могли бы помочь. Он одиноко сидит теперь в больнице и все бредит вами.
Коркина закрыла лицо руками и тихо плакала. Она колебалась. Наконец, встав с кресла, она твердо произнесла:
– Нет, господин следователь, я не беру назад своего заявления и подтверждаю его во всех частях.
Следователь быстрым движением надвинул очки на глаза и стал поспешно писать. Он написал постановление о переводе арестантки Коркиной в пересыльную тюрьму для направления ее этапным порядком в распоряжение саратовского окружного суда. Когда он кончил, то прочитал постановление обвиняемой и спросил:
– Не имеете ли заявить что-нибудь?
– Ничего, – тихо ответила Елена Никитишна.
В коридоре были два солдатика без шпор и звонких сабель, но с обнаженными тесаками на плече. Они пропустили Коркину вперед и пошли по пятам. На дворе их ожидала карета с опущенными шторами. Елена Никитишна и не подозревала, что это любезность следователя, а простых арестантов водят по мостовой, по всем улицам столицы, среди бела дня.
Карета, громыхая и едва двигаясь, выползла на Литейный проспект, и дохлые клячонки потащили ее по Сергиевской, через Пантелеймоновский мост, по Конюшенной и Казанской, до ворот пересыльной тюрьмы, на углу Демидова переулка.
Боже милостивый! Что это за женщины?! Изуродованные, испитые, в арестантских халатах, почти все старухи, хотя некоторым нет и двадцати пяти лет от роду, с циничными до отвращения телодвижениями и выражениями. Они встретили «барыню в шляпке» дружным хохотом и градом острот. Костюм Елены Никитишны, помятый и попорченный последними скитаниями, представлял такой резкий контраст с окружающими «товарками» и в то же время имел вид такого убожества, что даже служители не удержались от улыбки. Арестанток эти улыбки подзадорили, они сделались смелее и от шуточек перешли к действию. Коркину стали щупать, поправлять туалет и при общем хохоте сорвали с нее шляпу.
– Смирно, – крикнул стражник и стал делать перекличку.
Когда дошла очередь за Коркиной, то тогда только заметили, что она прислонилась в углу, без чувств. Ее перенесли в лазарет.
Она пробыла в лазарете сутки… На следующий день отправлялся этап в Москву, и ее в разряде «больных» назначили везти «в телеге»… Это преимущество больных и слабых… Их не водят пешком, а везут в розвальнях ломовой подводы.
Начальник тюрьмы очень удивился, узнав, что «больная» отправляется в такую дальнюю дорогу, как Саратов, осенью и не имеет никакого узелка с вещами, ни копейки денег и какой-то странный визитный костюм, сильно помятый. Он спросил об этом Коркину.
– Я просила бы, как милости, дать мне казенную одежду, – отвечала Коркина.
Она сидела, потому что не в состоянии была стоять на ногах.
– Извольте, но не желаете ли дать знать домашним.
– Нет, нет, пожалуйста, окажите мне милость… Я могу быть одета, как все арестантки, мне ничего не нужно…
– Хорошо…
Коркину нарядили в халат, серый платок на голову и толстые кожаные туфли на ногах.
Рано утром на следующий день многочисленный этап вышел из тюремных ворот и направился по улицам к Николаевскому вокзалу… На телеге сзади ехала Коркина…
Никто из знавших Елену Никитишну никогда не узнал бы в старой больной бабе, сидевшей на возу, этой красивой молодой дамы, блиставшей еще недавно в театрах и клубах.
Наступило воскресенье. Роковое воскресенье для Гани. В семь часов вечера должно было состояться «бракосочетание дочери Петухова с купцом Куликовым» в церкви Иоанна Предтечи, а затем свадебный обед в кухмистерской Виноградова.
Приглашенных было около двухсот человек. Свадебный поезд был составлен теткой Анной из десяти карет с дружками, шаферами, посажеными и другими участниками празднества.
Несмотря на то что до свадьбы осталось несколько часов, Ганя еще не совсем потеряла надежду. Дмитрий Ильич Павлов телеграфировал вчера:
Николай Гаврилович, получив эту телеграмму, хотел прямо идти к хозяину и рассказать ему и просить остановить свадьбу, но шаг этот показался слишком рискованным Гане.
– Подумайте: мы еще не знаем, какие «важные» данные имеет Павлов, а откроем все старику и вооружим его. Мало того, и Куликов придет в ярость, узнав, что мы шпионили за ним, собирали о нем сведения. А может быть, серьезных, положительных данных у Павлова вовсе и нет! Мы сделаем только скандал, который после и не расхлебаешь! Подождем его. Он сегодня приедет. До семи часов вечера времени много.
Гане часы казались вечностью. Между тем приготовления шли своим чередом. Рано утром от жениха принесли роскошный букет роз. Модистки и портнихи целой толпой собрались в доме; все они должны принять участие в туалете невесты, которую с утра не отводили от зеркала с примерками.
Старик Петухов делал разные вычисления и выкладки. Он расплачивался по счетам за приданое, приготовил банковыми билетами пятьдесят тысяч для вручения зятю и подготовлял дела завода для сдачи новому заведующему – «любезному» своему зятю. Тимофей Тимофеевич чувствовал себя в самом лучшем расположении духа. Наконец-то осуществляется давнишняя его мечта пристроить дочь за хорошего человека и спокойно закрыть глаза.
Уборка невесты к венцу заняла часа два. Красавица-девушка, несмотря на припухшие глаза, смертельную бледность и похудевшие, ввалившиеся щеки, была в этом подвенечном наряде так хороша и эффектна, что нельзя было глаз оторвать! Даже подружки ею любовались, а старик Петухов с гордостью смотрел на свое детище.
К шести часам все было готово. Все оделись, собрались. Ганя в легкой накидке, прикрывавшей ее туалет, сидела в зале и не отрывала глаз от окна. Она видела стоявшего у ворот Николая Гавриловича, без шапки, во фраке, несмотря на холод, и смотревшего вдаль на дорогу. Она поняла, что «его» еще все нет, а роковой час приближался.
Она вскочила и стала ходить по зале, все посматривая в окна. Вдруг она увидела промчавшуюся карету, которая остановилась у подъезда.
«Он, он», – мелькнуло у нее в голове, и сердце трепетно забилось.
– Карета молодого приехала за невестой, – доложил лакей.
Ганю точно обдали холодным душем.
– Рано еще, – проговорила она. – Еще нет шести с половиной…
И она продолжала ходить по зале.
– А все-таки собирайтесь… Пока что… Жених уже в церкви, все в сборе. Чего же ждать.
– Собирайтесь, собирайтесь, – пронеслось по зале.
– Что же это, – шептала Ганя, – где же он?..
Николай Гаврилович все стоял у ворот, с развевающимися от ветра фалдами фрака. Значит, «его» не было.
В залу вошел старик Петухов. В парадном мундире Человеколюбивого общества, с медалями, напомаженный, помолодевший, он перекрестился и произнес:
– Пойдем, дочь моя, я передам тебя из рук в руки твоему будущему мужу.
Ганя опустила голову и подошла к отцу. Он поцеловал ее в лоб и, взяв под руку, повел.
За каретой молодой поехали шесть карет с дружками и гостями. Целый поезд. Кучера заплели и убрали ленточками гривы лошадей. Вся застава высыпала смотреть и провожать невесту.
– И красотка же невеста, – шептались в толпе.
Певчие в церкви встретили молодую концертом. Священник передал красавицу-невесту жениху, и он повел ее к аналою.
Около часа длилось венчание. Начались поздравления. Молодые пошли к экипажу. Они только что сели в экипаж, как вдали показался извозчик, скакавший во всю прыть. На извозчике сидели Павлов и Николай Гаврилович без шапки, в одном фраке.
– Стойте, стойте, остановитесь! – кричали они.
Вот они прискакали к церковной паперти:
– Важные, важные сведения! Стойте!
– Что такое?
– Где Куликов, где Ганя?
– Молодые? Они уж уехали.
– Поздно, – прохрипел Николай Гаврилович, – поздно, опоздали!
И он повалился на паперти.
Наступила весна 18… года. Дружная, теплая, хотя и поздняя весна. За заставой весна, как и осень, гораздо ощутимее, чем в городе! Там нет дворников, искусственно создающих чистоту во время распутицы и влагу во время засухи и пыли, зато там гораздо больше «природы», растительности и широкой дали. На проспектах заставы постоянно можно видеть десятки благородных животных, выпущенных погулять, и никого это не стесняет, никому не режет глаз. Целые стада кур составляют даже необходимую принадлежность заставных обитателей… Зловоние соседних свалок перемешивается с ароматом свежей зелени и составляет тот привычный букет, с которым целыми поколениями сроднились и свыклись заставные жители… Тут же из мутной жижи Лиговки и Обводного канала, где пьют животные, полощут белье хозяйки, выделяют отбросы барки, заводы, фабрики, берут воду для питья (за отсутствием водопровода), и никто никогда не жалуется, что вода с душком, с примесью иногда целых мочал или рогож…
– Перекрестясь пить – все во благо, – говорит заставный рабочий или бродяжка, с аппетитом наполняя желудок вонючей мутью.
Истекшая зима принесла много перемен в жизни нашей заставы. Хорошенький домик-особняк супругов Коркиных стоит заколоченным. Его садик зарос травой, а ставни и двери почернели. Четыре лавки купца Коркина, славившиеся добросовестностью во всем околотке, уничтожены, и вместо них открылись новые, других владельцев, далеко не похожих на Коркина по добродушию и простоте. Самое имя Коркина успело уже отойти в область предания, хотя не прошло и года после трагической ликвидации почтенной фирмы.
Прогремевший «Красный кабачок», перешедший к новому владельцу, существовал менее месяца. С изгнанием бродяжек торговля сделалась настолько убыточна, что новый хозяин вынужден был перевести кабачок в город, а квартиру переделать под жилье рабочих. Смежный домик, арендованный Куликовым, имеет какой-то печальный, унылый вид. Около ворот дома стоит и караулит двух боровов пожилая, сухая, как щепка, с лимонного цвета лицом и ввалившимися глазами женщина. Под левым глазом багровый синяк, на лбу струится кровь, она смеется.
– Чего ты, голубушка, смеешься? – спрашивает прохожий.
– Муж приказал смеяться.
– А чего у тебя кровь течет по лбу?
– Муж побил. Его хозяйская воля.
Кто бы узнал в этой пожилой, несчастной женщине, одетой чуть ли не в рубище, красавицу Ганю, дочь богатого фабриканта, вышедшую семь месяцев тому назад за Ивана Степановича Куликова?! Можно ли поверить, что в семь месяцев человек в состоянии так перемениться? А между тем это действительно была Ганя – беременная, избитая, измученная, исстрадавшаяся, полуголодная, полунагая. Она широко улыбалась и поминутно вздрагивала от боли.
Насупротив, на противоположной стороне проспекта, завод Петухова тоже имел какой-то унылый запущенный вид. Работы почти прекращены, хозяин, говорят, смертельно болен.
Даже бродяжек на Горячем поле меньше. Только соловьиные трели Машки раздаются по-прежнему на поле и собирают поредевшую толпу ее поклонников. Машка одна нисколько не переменилась: все такая же веселая, беззаботная и довольная.
– Машка, видно, тебе больно уж хорошо живется, – дразнят ее товарищи.
– Хорошо! Хорошо, потому что мне плакать не о чем! Терять нечего! Я вся тут! Ни кола ни двора, ни родных, ни друзей – ничего! Я никому не нужна, и мне никто не нужен! Голодать случается, так мне не привыкать! Помирать придется – и то не беда! Хуже на том свете не будет, а может, и лучше!
И заливалась Машка соловьем.
Но вернемся к Гане. В день ее свадьбы был заказан лукуллов свадебный пир в зале Виноградова; но пир этот не мог состояться, потому что с молодой после венца сделался припадок и ее увезли домой. Старик Петухов выразил желание доставить дочь к себе в дом, но Иван Степанович очень мягко и вежливо заметил, что Ганя его жена и ей место в их квартире. Старик не спорил, но в первый раз почувствовал как бы протест со стороны зятя, и это его покоробило. Ганя была отвезена самим Куликовым к себе. Квартиру он отделал действительно уютно и удобно. Гостиная в восточном вкусе, вся с иголочки, столовая, кабинет хозяина и спальня с большой двухспальной кроватью. Для Гани не было не только отдельного уголка, но даже отдельной постели или стола. Куликов умышленно лишал в доме ее лица, делал собственной своей принадлежностью и лишал возможности как уединяться, так и сознавать свое собственное «я». Но Ганя, выросшая без матери, имевшая с раннего детства свою отдельную комнату, должна была тяготиться больше всего этим обезличенным положением. Теперь, когда ее привезли бесчувственную, больную из церкви, Иван Степанович отвел ее в спальню и перешел сам в кабинет, но это только потому, что в квартире собрались доктора, родственники и близкие знакомые.
– Не веселая же свадьба, – говорил сокрушенно старик, не успевший снять даже мундира и не отходивший от постели больной дочери.
– Папенька, вы пошли бы отдохнуть, – уговаривал Куликов, – я присмотрю за Ганюшей, неужели вы беспокоитесь?
– Нет, разумеется, нет, но все-таки сердце покойнее, когда на глазах. Я никогда не расставался с дочерью, и вдруг…
– Доктор говорит, что это простой обморок, в церкви было душно. Скоро пройдет.
Вслед за Петуховым уехали и другие. Молодые остались одни. Куликов подошел к постели больной, взял ее за руку и сильным движением стащил на пол.
– Ты, милая женушка, оставь эти шутки! Мы с тобой не баре какие-нибудь, и нам не к лицу эти самые обмороки! Слышишь? – рявкнул он громовым голосом.
Ганя, стоявшая прислонившись к постели, раскрыла широко глаза и выпрямилась.
– Вот так! Теперь снимай свои уборы и переоденься. Слышишь! Чтобы у меня этих штук не выкидывать! У меня лечение простое и самое действенное.
Он поднес к лицу Гани мощный красный кулак.
– Живо приводись в порядок! Маланья поставила самовар, распорядись закусить, мы ведь, благодаря твоей дури, остались без обеда. Ну, шевелись!
Ганя очнулась и машинально стала исполнять приказания мужа. Она была точно в состоянии гипноза. Куликов с усмешкой смотрел на ее быстрые движения.
– Так! Вот это я понимаю! В нашем, матушка, положении нюни нельзя распускать! Ты у меня белоручкой сидеть не станешь! Мне жену нужно, а не миндальную барышню!
Старик Петухов зашел на следующий день утром и нашел Ганю совершенно здоровой. Она собиралась ехать с мужем делать визиты и чувствовала себя хорошо. От вчерашнего припадка не осталось и следа.
– Ай да зятек! Да ты, брат, лучше всякого доктора! Право, молодец, недаром ты мне с первого знакомства понравился! Как ты, Ганя, довольна мужем?
– Довольна, папенька, – отвечала молодая, не глядя ни на кого.
– Первый визит к вам, папенька, – проговорил Куликов, – сейчас едем.
– Нет уж, ко мне последний, да не очень-то таскайтесь, отложите до завтра. Я вас буду с обедом ждать и сегодня же наши счета сведем.
– Полно, папенька, какие там счета, – скромно ответил Куликов.
Петухов поцеловал деток и поплелся домой.
Вечером Куликов получил обещанные пятьдесят тысяч чистоганом и сразу переменил тон с тестем, хотя остался в границах холодной вежливости. Жене он объявил, что она не смеет видеться с отцом иначе как в его присутствии и не должна никуда отлучаться из дому без его ведома и разрешения. Ганя пробовала было что-то возразить, но когда она встретила взгляд мужа, язык прилип к гортани, и она не кончила фразы. Этот самый взгляд всегда впоследствии производил на Ганю то же магическое действие и превращал ее в бессловную, безответную и покорную овечку. Ганя не могла объяснить себе силу этого взгляда. Был ли то страх, боязнь или как бы паралич воли и сознания? Как несчастный кролик, встретившись взглядом со змеей, покорно идет сам в пасть хищника, так и Ганя шла в когти своего палача.
При такой робкой покорности жены у Куликова не могло, казалось бы, встретиться ни малейшего повода к ссорам. В одну неделю Ганя превратилась в его рабу, не смевшую без своего повелителя даже мыслить и говорить, а не только что-нибудь делать. Малейшее желание или требование мужа было для нее законом, священным долгом.
Она отрешилась решительно от всего своего и жила, дышала только для повелителя-мужа.
Но Куликов очень скоро начал издеваться над молодой женой. Он начал ее бить и заставлял в это время смеяться. В кабинете у него висел толстый ременный кнут, и каждый раз, когда он приходил домой не в духе, он звал жену, приказывал ложиться и бил кнутом по обнаженному телу. Конвульсивные корчи мученицы и ее слабые стоны постепенно улучшали его расположение духа, и, насладившись, он вешал кнут на место. Когда обнаружилось, что Ганя собирается сделаться матерью, Куликов стал сдерживаться и относился к жене мягче, но это было не долго. Натура взяла свое.
Омерзительно описывать все пытки, которые придумывал для жены мучитель, но один вид Гани после семимесячного супружества красноречиво говорит, что она перенесла. И Куликов никого не стеснялся, даже не думал скрывать своего обращения с женой. Ему случалось бить Ганю об стену головой в присутствии многих гостей. Единственный человек, которого несколько побаивался Иван Степанович, был старик Петухов.
– Что это у нее за синяк под глазом? – спрашивал старик Куликова.
– Представьте, припадки какие-то делаются; вышла в кухню вчера и упала да об угол плиты хватилась. Хорошо еще глаз цел остался.
– Правда, Ганя?
– Правда, папенька, правда.
Старик Петухов не знал и не подозревал даже об участи своей дочери, но сердцем угадывал, что с ней происходит что-то недоброе.
Однажды, когда отец застал Ганю одну, у нее явилась мысль рассказать все отцу и умолять взять ее от мучителя, но после долгого колебания она не решилась. А вдруг отец не поверит? Вдруг он расскажет все Куликову и ограничится одним внушением зятю? Мороз проходил по коже при одной мысли, как она осталась бы после этого наедине с мужем! Нет, нет, это невозможно! Иван Степанович и на отца производит то же магическое действие, как и на нее! Разве отец не исполняет слепо все, что диктует ему Иван Степанович? Почтенного, уважаемого начетчика Павлова он не принимает. Своего старого, верного управляющего Степанова он уволил только потому, что хотел Куликов. Завод наполовину сократил свою деятельность по совету опять-таки Куликова, который всем служащим и рабочим сбавил жалованье, прибавил рабочие часы, установил разные штрафы, хотя у Петухова исстари никогда не было никаких штрафов. Даже сам старик Петухов изменился.
Так шли недели и месяцы. Петухов обедал по пятницам у зятя, а по воскресеньям молодые обедали у него. И странно! Обеды эти не проходили бесследно. Куликов гордился своими селянками, как ресторатор, и для дорогого тестюшки хотел особенно постараться! Селянки, и говорить нечего, были превосходны, но… странное какое-то влияние они имели на старика. Оставалась тяжесть в желудке, истома во всем теле и слабость на другой день. Слабость не проходила, а с каждым обедом, с каждою новою селянкою увеличивалась.
– Нет, – говорил Петухов, – чувствую я, что начинаю стариться! Видно, смерть стучится в окно! Пора! Что ж, дочь пристроил, никого не обидел, довольно! Одно вот только – неладно что-то с Ганей! Не скрывает ли она от меня что-нибудь?
Старику тяжело было идти к зятю, и он послал за дочерью прислугу.
Вместо Гани явился Куликов. Ганя в это время лежала избитая на полу.
– Жене нездоровится, папенька, соснуть прилегла, прикажете разбудить?
– Нет, нет, что ты! Не надо! Я так только, хотел повидаться с ней. Плохо мне что-то. Помирать собрался. И знаешь, Ваня, чувствую, что твои селянки не впрок мне идут. Каждый раз после обеда я ощущаю тяжесть, боль и потом слабость!
– Как хотите, папенька, воля ваша, только это пустое. А против слабости вам бы хинные лепешечки принимать, оно очень пользительно! Хотите, я вам принесу? У меня дома есть.
Старик принял несколько лепешек и почувствовал себя так же, как и после селянок зятя.
– Нет, уж видно, когда смерть приходит, никакие лепешки не помогут.
Лечение Петухова лепешками Куликова началось в феврале, а к апрелю старик так ослабел, что с трудом передвигался, и наконец весной слег в постель. Болезнь его была какая-то загадочная, непонятная. Он чувствовал себя довольно бодрым и здоровым, но после каждого приема лепешек начинались рези в желудке, временами боли в голове и учащенное сердцебиение. Удары сердца он явственно слышал, когда лежал на подушке.
– Надо бросить лечение, – твердо решил Петухов и, не говоря ничего зятю, стал прятать лепешки. Через неделю ему стало гораздо лучше. Он начал вставать. Пробовал даже выходить погулять на солнечной стороне. Куликов находился почти безотлучно при нем, но дочь он видел редко. То она хворала и лежала, то доктора запрещали ей выходить, опасаясь преждевременных родов. Когда Тимофею Тимофеевичу стало лучше и он выразил намерение посетить дочь, Куликов обещал сегодня же прийти с женой. И действительно, вечером он привел Ганю.
Несмотря на то что в комнате был полумрак, старик, увидев дочь, вскрикнул в ужасе и, бросившись в ее объятия, зарыдал.
– Господи помилуй! – шептал он. – Да ты ли это, Ганя? Ты ли это?!
Ганя тихо плакала и ничего не отвечала.
– Свят, свят, свят! С нами крестная сила, да не ослеп ли я? Не сошел ли с ума?! Ванечка, что же это такое?!
– Что, папенька? Я говорил ведь вам, что жена очень больна. Доктора говорят, что у ней какая-то женская болезнь.
– Но у нее синяки на лице, гной в волосах какой-то. Да ведь ее узнать нельзя!
– Падает все, папенька, вы думаете, мне легко переносить? Я исстрадался, глядя на нее! Жена, говори!
– Исстрадался он, папенька! Я счастлива. Болезнь, что ж делать. Пройдет. Я очень за вас, папенька, мучилась. Ваня говорил, что вам…
– Что вам скоро лучше будет, – перебил Куликов, – и вот не ошибся. Все мои лепешки.
– Нет, Ваня, не лепешки, воля Божья…
– А если бы не принимали лепешек, вам не стало бы лучше.
– Сказать тебе, Ваня, правду? Я твоих лепешек не брал, бросал их, и вот мне лучше стало!
Куликов изменился в лице. Это заметила и Ганя, которую он уверял, что отцу не встать с постели, и обещал повести ее проститься, когда он отходить будет. Как ни умоляла Ганя позволить ей посмотреть на больного, умирающего отца, он отвечал на ее просьбы пощечинами, от которых она не могла удержаться на ногах.
Куликов, впрочем, скоро пришел в себя:
– Ну, папенька, нам пора, пойдем, жена.
Старик встал, выпрямился и почти грозно произнес:
– Ваня, я оставляю дочь при себе на несколько дней. Я не могу с ней расстаться.
– Папенька! Но как же наш дом?
– Какой там у вас дом – три комнаты! Нечего ей там делать; я хочу, чтобы она погостила у меня. Желаешь – оставайся и ты. Я не отпущу ее!
– Воля ваша, папенька, – проговорил сквозь зубы Куликов и стал рвать в руках носовой платок. Он в эту минуту готов был задушить их обоих и делал сверхъестественные усилия, чтобы сдержаться.
– Что же, Ваня, ты остаешься с нами?
– Разумеется, папенька, куда же я пойду один! Не разлучить же вы хотите меня с нею?
– Ганичка, дитятко мое родное, солнце мое красное, да скажи же мне, что у тебя болит, чем ты страдаешь?
– Право, папенька…
– Открой мне душу твою! Ганя, ведь я отец тебе, отец, души в тебе не чающий!
Слезы душили старика… Он с трудом поднялся и повел дочь в другую комнату. Иван Степанович пошел сзади.
– Ваня, – обернулся Петухов, – оставь нас наедине. Я хочу поговорить с дочерью. Пойдем, Ганюша, ангел мой…
Они скрылись за дверьми. Если бы Петухов увидел теперь своего зятя, он понял бы все. Это был зверь, у которого вырвали из рук добычу и оставили голодным.
Елена Никитишна только весной добралась до Саратова. Бо’льшую часть зимы она провела в пересыльных тюрьмах: сначала в Москве, где два месяца пролежала в лазарете, а после в Нижнем Новгороде, где пришлось ждать открытия навигации. Горе, болезнь, тюремные скитания и тяжелый этапный путь совершенно подорвали молодую женщину. Она поседела и состарилась.
От Петербурга до Москвы этап ехал в товарных вагонах Николаевской дороги, и арестанты были скорее нагружены, чем размещены. Сорок часов такой дороги разбили Елену Никитишну так, что ее сдали прямо в лазарет, где она и пробыла почти до рождественских праздников. Больше всего ее мучила неизвестность относительно Ильи Ильича. Она не видала его с самого момента разлуки, и, несмотря на ее просьбы, ей не разрешали свидания. Да и как могло бы состояться свидание, когда Илья Ильич находился в больнице для душевнобольных, а жена его в пересыльной тюрьме?
Из Москвы этап, с которым назначили и Коркину, отправили в Нижний Новгород опять по железной дороге, в таких же вагонах, как и по Николаевской дороге. В Нижнем пришлось ждать, пока пошли первые товаро-арестантские пароходы Курбатова. Светлый праздник Пасхи Елена Никитишна встретила почти радостно. В ней принял живое участие известный тюрьмовед-литератор и местный товарищ городского головы Галицкий, состоявший попечителем пересыльной тюрьмы. Ознакомившись из бумаг с делом Коркиной, он приказал привести ее к себе и долго с ней беседовал. Один вид арестантки, добровольно надевшей халат с бубновым тузом и безропотно переносящей все этапные муки, тронул почтенного филантропа. Но сочувствие его еще больше возросло, когда он узнал от нее подробности начатого дела.
– Что же заставило вас губить себя? – спросил Галицкий задумчиво.
– Я не сумею ответить вам на этот вопрос. Мне предлагали свободу, я отказалась, потому что не могла принять ее! Но мне нужна свобода та, которую ни следователь, ни вы не в состоянии мне дать. Свобода совести перед памятью моего первого мужа Онуфрия Смулева.
– Скажите, – спросил Галицкий после некоторого молчания, – что сделалось с вашим домом, имуществом, капиталами, лавками?
– Право, ничего не знаю.
– А с собой есть у вас деньги?
– Ни копейки. Но на что мне деньги?
– Как на что? Вы ведь не осужденная преступница, вы пользуетесь всеми правами гражданства, кроме личной свободы, как меры пресечения способов уклониться от суда. Но я дам вам и эту свободу. Я беру вас на поруки. До отправления парохода я предлагаю вам комнату в своем доме!
Галицкий в полчаса выполнил все формальности и отправил Елену Никитишну прямо в баню, где приготовили ей все новое белье и платье.
Вернувшись из бани не в тюрьму, а в уютную комнатку скромной квартиры Галицкого, она в первый раз после своего ареста вздохнула свободно. Завтрак с рюмкой вина показался ей давно не испытанной роскошью. Со слезами благодарности пожала она руку маститого филантропа и легла отдохнуть.
Бедная женщина спала почти двое суток, и когда встала с постели, то ей показалось, что она воскресла к новой жизни; силы вернулись к ней, бодрость, свежесть, энергия.
Галицкий получил ответ на свою телеграмму. Все имущество супругов Коркиных охранено судебным приставом, и так как никаких исков или претензий не предъявлено, то Елена Никитишна Коркина может располагать им по собственному желанию, тем более что капиталы принадлежат ей лично, а дом куплен на ее имя.
– Что вы думаете делать? – спросил ее Галицкий, показывая ответную телеграмму.
– Право, мне решительно все равно.
– Конечно, все может остаться так до окончания вашего дела и все будет цело, но вам следует взять себе известную сумму на расходы. Возьмите тысячи три и переведите их в Саратов на текущий счет. Деньги будут необходимы вам, потому что, по всей вероятности, и саратовский следователь оставит вас на свободе. Я послал вчера прокурору письмо о вас.
Коркина встретила в доме Галицкого Святую Пасху. Она много лет не была в церкви. Молиться дома тоже не умела.
В Софийском храме, торжественно освященном в Святую ночь и переполненном, Елена Никитишна приютилась между задними колоннами и опустилась на колени.
Крестный ход вернулся в предшествии клира, и своды храма огласились радостным «Христос Воскрес». Сердце Коркиной забилось так сильно, что готово было разорваться. Оно переполнилось безотчетным радостным чувством почти мгновенно, и в эту минуту она забыла все – и смерть Смулева, и сумасшествие мужа, и пересыльную тюрьму, этап с ее страшными спутницами-товарками.
Вся светлая неделя была воистину светлой для Елены Никитишны. Как бы в довершение счастья она получила очень утешительную телеграмму от директора больницы для душевнобольных. Здоровье Ильи Ильича начало поправляться. Четыре тысячи, которые потребовала Елена Никитишна, были ей немедленно переведены в Саратов, и оттуда она получила через банк пятьсот рублей для расчета в Нижнем и для дороги.
Что же делали друзья Гани – Павлов и Степанов?
Читатели помнят, что Степанов обещал съездить из Москвы в Орел, чтобы собрать там, на родине Куликова, достоверные о нем справки и подробные сведения о его прошлом. Прежде всего он обратился здесь к старосте мещанского общества, пожилому жирному и малограмотному мужику. Рассказал сущность дела.
– Это надо справки навести в канцелярии. Обратитесь к делопроизводителю, – прогнусавил староста.
Павлов пошел в грязную, затхлую комнатку, в которой сидели и копошились три обтрепанных, в засаленных казакинах, субъекта.
– Что вам? – поднял голову субъект постарше.
Павлов рассказал.
– Зайдите через недельку.
– Помилуйте, как через недельку? Я приезжий, мне завтра нужно обратно в Петербург. Пожалуйста.
Обтрепанный субъект смиловался:
– Пожалуйте сюда, я вам покажу все дела, реестры…
Они вошли в смежную комнатку наподобие кладовушки. Делопроизводитель разрыл несколько пачек и вытянул связку с литерой К.
– Как, вы говорили, его фамилия?
– Куликов Иван Степанович…
– Ку-ли-ков, есть, есть, вот, пожалуйста… Да… Куликов, Иван Степанович, сорок шесть лет, волосы русые, глаза серые, лицо чистое, подбородок обыкновенный, особых примет нет… Он?
– Похож, ну дальше?
– Женат на нашей мещанке…
– Женат! – воскликнул Степанов.
– Женат, даже имеет четверо детей, старшей дочери семнадцать. Зовут ее…
– Мне этого не нужно, какие еще есть у вас сведения о Куликове?
– А это вы потрудитесь обратиться к моему помощнику, он заведует участком и, верно, знает Куликова.
Павлов, как ужаленный, выскочил в канцелярию и, не спрашивая, сунул помощнику десятирублевку.
– Ради Бога, скорее, скорее.
Помощник начал разбирать бумаги, искать что-то в книгах.
– Есть… Вот… Куликов… Находится под надзором полиции… Доставлен этапом из Петербурга за бесписьменность и бродяжничество… Живет на Бугорках, в доме Нелаптьева со своею семьей…
– Еще, еще, – горел нетерпением Павлов.
– Больше нет сведений… Если вам угодно, я сведу вас вечером к самому Куликову… Расспросите сами…
– О! Конечно, конечно, хочу! Пожалуйста…
Павлов немедленно пошел на телеграф и дал Степанову известную уже нам телеграмму. С трудом дождался он вечером прихода помощника делопроизводителя, и они вместе отправились к Бугоркам.
На самой окраине города, в крошечной покосившейся избушке, среди грязи и нищеты проживало семейство Ивана Степановича Куликова, горького пьяницы и забулдыги. На полу возились ребятишки, около печки суетилась полная старая женщина, а на лежанке храпел мужик.
– Куликов дома? – спросил чиновник, ни к кому не обращаясь и не снимая шапки.
– Дома, родимый, сейчас пришел, пьяница, завалился спать на печь.
– Иван, Иван, вставай, господа пришли, – расталкивала она мужа.
С печи поднялся рыжеватый мужик, с окладистой бородой и сонными глазами.
– Чаво? – произнес он и, увидев помощника делопроизводителя, быстро соскочил с печи и поклонился в пояс.
– Здравия желаю, Алексей Сергеевич, простите, выпил малость.
И он опять поклонился.
– Надевай картуз и пойдем с нами, – произнес чиновник.
Мужичонко в одну минуту был готов, и они втроем вышли.
Павлов повел их в свой номер гостиницы, где они и заперлись, потребовав предварительно водки и закуски.
– Садись, Куликов, гостем будешь. Я хочу поговорить с тобой. Расскажи мне про жизнь свою в Петербурге.
Мужичонко присел на край стула, озираясь на чиновника, утер рот рукавом, перекрестился, жадно выпил рюмку и, откусив кусочек хлеба, опять вытер губы рукавом.
– Расскажи, – повторил Павлов, наливая вторую рюмку, – долго ли ты жил в Питере, чем занимался и как уехал?
– Годов семь жил, – произнес сиплым голосом мужик, – в дворниках, а после чернорабочим и поденщиком.
– Ну?
– Пил, значит, вот и погубило вино меня.
– Ну?
– Забрали меня. Этапом отправили.
– Врешь, – перебил чиновник, – ты бродягой прикинулся, тебя доставили к нам для удостоверения личности.
– Я не прикинулся. В этапе бродяга какой-то был, не помнящий родства. Я за пять рублей и поменялся с ним кличками. Паспорт у меня в исправности был. Вот того бродягу с моим паспортом, как доставили в Орел, и выпустили, а меня погнали с этапом дальше. В Перми я объявил, что я не бродяга, а Куликов, орловский мещанин. Меня вернули в Орел, удостоверили здесь и выпустили.
– А тот бродяга?
– А Бог ведает. Он мне пять целковых отдал, больше я ничего не знаю.
– Как он выглядел, бродяга, как его звали?
– Звали между товарищами Макарка-душегуб, а в этапе он шел под номером сто пять – не помнящий родства. Ему лет сорок было. Глазища такие страшные.
Павлов весь дрожал от волнения. Их подозрения более чем оправдались! Не подлежало больше никакому сомнению, что жених Гани был подложный Куликов, и если не Макарка-душегуб, то, во всяком случае, самозванец и темная личность.
Павлов рассказал все, что знал про петербургского Куликова чиновнику мещанской управы и Куликову настоящему.
– Как вы думаете, – спросил он, – управа не может телеграфировать в Петербург прокурору?
– Что же мы будем телеграфировать?
– Да вот-с то, что мы сейчас узнали!
– Но ведь это частный, не проверенный никем разговор! Никому дела нет до нашего Куликова, никто из петербургских властей нас не спрашивал.
– Но вы слышите, что Куликов рассказал про подмен личности?
– Это известно было начальству. Он рассказал это в Перми, нам телеграфировали задержать бродягу номер сто пять, но где его задержать? Он не являлся вовсе к нам в управу. Зачем он явится?
– А если я вам говорю, что в Петербурге этот бродяга скрывается под именем вашего мещанина Куликова?
– Это вам следует заявить в Петербурге. Если градоначальник или прокурор запросят нас, мы ответим, как есть.
– А вы мне можете дать официальное удостоверение, что Куликов живет здесь и в Петербурге нет никакого вашего мещанина с этой фамилией?
– Помилуйте! Да разве мы можем давать частным лицам подобные справки?
– Отчего же, если это правда?
– Да какое же нам дело до Петербурга?! Да хоть сто Куликовых там будет! Мы ни при чем, и до нас это не касается. Разве мы отвечаем за то, что делается в Москве, Петербурге, Одессе?! Нет, мы ничего не можем! Хлопочите сами в Петербурге.
Павлов задумался, опустил руки.
– Делать нечего, но и в Петербурге я не добьюсь ничего голыми руками. Мне нечем подкрепить, доказать свои слова.
Гости откланялись, ушли. Павлов сунул чиновнику и Куликову по бумажке. Сам отправился на телеграф и послал вторую известную читателям телеграмму, а на следующий день с утренним поездом выехал в Москву. Надо же было случиться, что под Москвой какой-то товарный поезд сошел с рельсов и загромоздил путь. Поезд опоздал на пять часов, и Павлов не мог выехать в Петербург ни с почтовым, ни с курьерским поездом. Пришлось ехать с вечерним пассажирским. Читатели знают, что он примчался со Степановым к церкви Иоанна Предтечи, когда венчание Гани только что кончилось.
– Что же делать?! Куда идти?
Степанов говорил, что без согласия Гани нельзя возбуждать дела и неудобно даже объясниться со стариком Петуховым.
– Вы подождите, я постараюсь увидеться с Агафьей Тимофеевной.
– Хорошо. Я буду ждать, когда будет нужно, вызовите меня, а я не хочу и знакомиться с лже-Куликовым.
Целый месяц Степанов ловил Ганю и никак не мог ее увидеть. Однажды он решился сходить к ним на квартиру, но встретил там Куликова и несколько смешался. Иван Степанович сухо его принял и на другой день в конторе объявил, что Тимофей Тимофеевич увольняет его от службы по случаю сокращения работ на заводе.
– Как? За мою двадцатипятилетнюю службу! И Петухов не желал даже объясниться со мной!
Степанов пошел к «хозяину», но Петухов не мог его принять: он лежал больной. Между тем Куликов потребовал, чтобы Степанов немедленно выехал с завода, так как ему нужна его квартира. Едва ли надо описывать, что испытывал и переживал оскорбленный и неожиданно лишившийся куска хлеба Николай Гаврилович. Он глубоко чувствовал свою обиду, но сознавал, что противиться невозможно, и через два дня, уложив свои пожитки, уехал из заставы. Даже судьба несчастной Гани занимала его теперь меньше, хоть он не отказывался в душе помочь ей.
Около двух-трех месяцев прошло в поисках, пока Степанов не получил наконец должность конторщика в Чекушах на одном из кожевенных заводов. Он устроился только к Пасхе и вскоре, выбрав один из праздничных дней, поехал за заставу проведать Ганю…
Погода была хорошая. Застава оживлена. Николай Гаврилович зашел прежде всего на завод Петухова. Старых сослуживцев почти никого не осталось. Рабочих сокращено на две трети. Хозяин продолжал болеть. Молодые жили по-прежнему в домике Куликова; от служащих Степанов узнал, что Ганя страшно забита, мучается и почти не видится с отцом.
– Как бы мне повидать ее?
– Что вы! Муж запирает ее на замок, когда уходит, а когда дома – она дальше ворот не смеет выходить…
– Дело у меня к Агафье Тимофеевне есть, как бы повидаться с ней.
– Это из головы выкинуть надо. Никогда не увидите.
Степанов прошелся по заводу и просил доложить о нем хозяину.
– Болен, не встает, – ответили ему.
Николай Гаврилович вышел за ворота. Сгущались сумерки. Появились толпы пьяных рабочих. Где-то вдали слышались крики. Тяжела было на душе доброго Николая Гавриловича. Всего семь месяцев прошло, а какая неузнаваемая картина. Десятки лет под заводскими кровлями Петухова царила тишина, покой, общее довольство и мир. Все были счастливы, если возможно счастье на земле. А теперь?! Сколько горя, слез, страданий! И за что? Во имя чего?!
Воистину что Макарка-душегуб! С появлением его у заставы проклятие Божие нависло над всеми обитателями. Погибла семья Коркиных, погибли Петуховы, сотни рабочих семей лишились всего, спились и пропали десятки людей в «Красном кабачке».
– Будь ты проклят! – произнес Степанов и взял извозчика к Павлову.
Третьего мая 18… года в одном из отделений петербургского окружного суда было назначено к слушанию сенсационное дело о неслыханном по дерзости убийстве камердинера графа Самбери и ограблении его фамильных брильянтов. Злодей, совершивший это, выражаясь языком репортеров, «кровавое злодеяние среди белого дня», был схвачен и сознался; при нем нашли часть похищенных денег со следами крови, брильянты же исчезли; по всей вероятности, их успели вывезти за границу.
Настал день суда. На скамью подсудимых ввели тщедушного, исхудалого, кроткого, как овечка, «злодея» с добрым выражением красивых голубых глаз. Его светлая курчавая голова, тихий, мягкого тембра голос и робкие движения обратили на себя внимание даже прокурора.
«Неужели этот человек мог нанести удар камердинеру, взломать все шкафы и так искусно спрятать концы в воду?» – задавал себе вопрос прокурор.
– Где же страшный злодей? Неужели этот? – шептались между собой присяжные заседатели.
Начался процесс. Прочитали обвинительный акт.
– Признаете ли себя виновным? – спрашивают Антона.
Он пугливо озирается и молчит. Вопрос повторили.
– Виноват…
Зала вздрогнула, все заволновались, послышались вздохи.
– Расскажите, как вы совершили преступление? – предложил председатель.
Преступник молчит. Он низко опустил голову. Грудь высоко поднимается, он с трудом переводит дыхание.
– Вы можете ничего не говорить. Закон предоставляет вам право не отвечать. Не хотите?
– Мне нечего рассказывать, господа судьи, – тихо произнес Антон, – я сознался, я виновен, но я никого не убивал и не грабил.
– Зачем же вы сознались?
– У меня нашли деньги с кровью, мне не поверили бы, если бы я сказал правду. Все равно, судите меня.
– Вы теперь можете рассказать. Поверить или не поверить вам – дело присяжных заседателей.
Антон еще ниже опустил голову и замолчал.
– Пригласите свидетелей.
Судебный пристав ввел Тумбу, Рябчика, двух дворников – понятых, двух кухарок графа Самбери и чиновника сыскной полиции, производившего дознание.
Свидетелей, кроме Тумбы и Рябчика, привели к присяге. Священник разъяснил им святость присяги, а председатель добавил, что ложное показание под присягой карается строго.
Первого допрашивали Тумбу, который объявил себя не помнящим родства.
– Что ты знаешь по делу?
– Ничего…
– Антон Смолин ваш товарищ?
– Нет.
– Он при вас сознался в убийстве камердинера?
– При мне. Только он зря сознался.
– Как зря?
– Так зря. Он не убивал никого, да ему и не убить.
– Суду не интересно знать ваше мнение. Потрудитесь говорить только о фактах: значит, он сознался?
– Сознался.
Свидетель Рябчик, тоже «не помнящий родства», явился закованным в ножные кандалы. Он осужден уже за убийство неизвестного у Громовского кладбища, в канале, когда он душил Машку-певунью. Кто этот убитый – так и осталось неизвестным, по всей вероятности, какой-нибудь приезжий торговец.
Рябчик показал то же, что и Тумба. И он высказал мнение, что Антошка-голодный, как они звали бедного парня, не «мог мухи убить, а не только человека». Этакое убийство впору Сеньке-косому или Макарке-душегубу, и даже они, то есть Тумба, Рябчик и другие, не возьмутся за такое дело.
Следующие свидетели, дворники-понятые, повторили обстановку, при которой Антон сознался в убийстве, и рассказали, как у него нашли деньги все в крови. Денег оказалось двести рублей, тогда как одет он был нищим, и, очевидно, не мог ни заработать, ни получить честным путем такой суммы.
Кухарки, видевшие в день убийства на дворе оборванца, давали показания неопределенно:
– Похож был, но верно сказать не можем.
Они не видели в лицо проходившего по двору и не знают, имел ли он «прикосновение» к квартире графа Самбери.
Самым существенным и важным было показание чиновника сыскной полиции, говорившего полтора часа. Он подробно описал быт громил Горячего поля, среди которых Антон прожил полтора года и, следовательно, не мог не участвовать в их грабежах и кражах. Дознанием не удалось установить, один ли Антон убил камердинера или в компании с кем-нибудь. Весьма возможно, что Антон был с теми же Тумбой или Рябчиком, а смертельный удар нанес не он, а товарищ, но все-таки Антон участвовал в этом убийстве, участвовал активно, как и сам сознался, воспользовался частью добычи, которая, в виде окровавленных денег, у него найдена, и упорно не хочет выдать ни своего сообщника, ни похищенных брильянтов. Такое запирательство и укрывательство усиливает вину Антона, и если бы ему удалось разжалобить присяжных заседателей, то население столицы оказалось бы в серьезной опасности. Полиция и суд бессильны в борьбе с такими злодеями, которые все прикрывают друг друга, собираются в шайки и нападают на квартиры. Поймать их на месте преступления удается очень редко, а улики, даже веские, не всегда достаточны для суда.
Показание это было настоящею обвинительною речью, основанною на фактах и официальных данных. Прокурор немного только добавил к этой речи и требовал Смолину безусловно обвинительного вердикта.
Защитник, назначенный судом по очереди защищать Смолина, говорил вяло и мало. Не все ли равно, в сущности, за что бродяга Горячего поля пойдет на каторгу? Если он не убил камердинера, то, верно, десять раз участвовал в других убийствах, но не попадался!
Такое именно впечатление произвела речь защитника на присяжных заседателей.
– Вы внимательно выслушали судебное следствие, – закончил он, – и по совести вынесете ваш приговор.
Последнее слово было предоставлено подсудимому.
– Не убивал я, господа судьи, никакого камердинера и не знаю ничего об этом деле. Клянусь вам, господа судьи…
Антон произнес это полушепотом…
Председатель сказал резюме, вручил старшине присяжных вопросный лист, и они удалились совещаться. Настало самое томительное время для Антона. До этой минуты ему все казалось, что кто-то скажет правду и защитит его! Ведь не убивал же он камердинера? Он вовсе и в городе не был с тех пор, как вернулся с родины. Как же могут обвинять его? Должны же они познать истину!
– Ваше превосходительство, – вдруг закричал Антон, обращаясь к проходившему мимо судебному приставу.
– Молчать! Что ты с ума, что ли, сошел!
– Ваше превосходительство, – не унимался он, – подождите, дайте сказать.
– Молчи! Теперь ничего нельзя говорить!
Антон беспомощно упал на скамью.
И опять помчались мысли о прошлом, о деревне, о Груше, о свадьбе с двумястами рублями, с новой избой, лошадкой, коровой.
Антон сидел неподвижно, уставив глаза в одну точку – резной шарик на спинке кресла старшины присяжных. Шарик точеный, красивый. Ему казалось, что этот шарик тоже его судит и тоже хочет обвинить.
Раздался громкий резкий звонок. Серебристый голос электрического звонка пронесся по коридору и переполошил всех. Публика бросилась занимать места. Вышли прокурор, защитник. Они зевали. Им было скучно. Пустое, безынтересное дело, а затянулось.
– Суд идет! – объявил судебный пристав.
Истекавшая зима была для Настеньки преисполнена самых ужасных приключений. Когда по доносу Машки-певуньи Тумбу вместе с другими забрали в кабаке Обводного канала, Настенька ничего не знала и тщетно ждала его целыми ночами, боясь лечь спать. Погода окончательно испортилась, целые сутки лил дождь, сделалось холодно. Тумбачонок начал покашливать, запас провизии приходил к концу. Настенька знала, что скоро Горячее поле сделается совсем не подходящим, что, наверно, с Тумбой случилось какое-нибудь несчастье, иначе он не бросил бы их.
Она осталась одна с ребенком посреди непроходимых дебрей этой пустыни. Долго Настенька обдумывала свое положение. Денег у нее было свыше четырехсот рублей, были золотые и брильянтовые вещи, но в ее теперешнем положении все это не имело цены. Когда однажды она сидела над спавшим Тумбачонком, в непроницаемой мгле ночи, со стиснутыми зубами и сдвинутыми бровями, – она ясно услышала какой-то не похожий на шум ветра и дождя шорох вблизи кущи. Как будто кто-то пробирался к ним, раздвигая кусты и шлепая по лужам. Настенька выпрямилась, напрягла зрение и слух, но не могла ничего рассмотреть в темноте. Быстро она потянулась в угол кущи, ощупью достала большой кинжал и стала ждать.
Вдруг шорох возобновился около самых входных дверей, и она явственно услышала свое имя, произнесенное шепотом.
– Настя, ты спишь?
– Кто там? – отозвалась она.
– Выйди на минуту.
«Да ведь это голос Федьки-домушника?» – мелькнуло в ее голове. Он удрал тогда от расправы и явился теперь, очевидно, зная, что Тумбы нет.
– Кто? – спросила она.
– Свой, – отвечал шепотом.
– Если свой, так подожди, я найду сейчас огня и отопру дверцы.
Пошарив в углу, она достала конец толстой веревки и затем отвернула крючок дверцы. Раньше чем стоящий у входа человек успел опомниться, Настя бросилась на него, схватила за горло, нанесла слабый удар кинжалом в плечо и, повалив обезумевшего от неожиданности «гостя» на землю, скрутила ему назад руки и туго затянула ноги.
– Вот так! Теперь мы будем с тобой разговаривать, – произнесла она и начала осматривать его карманы.
– Ого! Перышко-то вострее моего! – пошутила она, вынимая большой острый нож. – А это целая краюха ситного. Это кстати, я четвертый день постничаю. Ну, рассказывай, где Тумба и что с ним?
– Арестован. Его забрали с другими в Машкином кабаке.
– Благодаря твоему доносу, холуй!
– Клянусь, Настя…
– Я тебе не Настя, а Настасья Федоровна! Можешь не клясться, я тебе все равно не поверю. Да дело не в этом, говори, где он?
– В сыскную взят, а больше не знаю.
– Подлец! А ты зачем ко мне в гости пожаловал с этим перышком?!
– Настастья Федоровна…
– Знаю, знаю, ты хотел предложить мне свои услуги! Ты знаешь, что теперь плохо на Горячем поле, что скоро мне не выбраться будет, тропинок я хорошо не знаю, и вот ты пришел помочь. У тебя хоть и холуйская душа, но ты умеешь быть благородным. Правда?
Федька молчал, кряхтя от туго перетянутых веревок.
– А вовремя ты и пришел! Жутко мне здесь с ребенком, хоть с голоду помирай! Чуть рассветет, мы отправимся в путь. Ты будешь нашим проводником! Согласен?
– Помилуйте, Настастья Федоровна…
– Еще бы! Разумеется! Я забываю, что ты для этого ведь и пришел. Ну а пока можешь здесь полежать. Не вздумай только пробовать распутаться. Конец веревки от твоих рук я возьму к себе в хату, и если веревка пошевелится, ты познакомишься с тем кнутом, что отправил Сеньку-косого к праотцам.
Настенька вернулась в «хату» вся промокшая от усилившегося дождя. Теперь она чувствовала себя покойно, обдумывала, что взять с собой и как выбраться. Оставаться в Петербурге было рискованно и неудобно. Она решила ехать немедленно в деревню, в Новгородскую губернию, Валдайский уезд. Чтобы миновать столицу, нужно было выйти с поля дальше Средней Рогатки и сесть в поезд на станции Преображенской. Там до Бологого никаких опасностей нет, а в деревне у нее старуха-мать, которая будет рада повидаться с дочерью.
Так прошла ночь. Настенька не сомкнула глаз и, как только появились признаки рассвета, вышла посмотреть на связанного.
Федька, несмотря на дождь, неудобное положение и затекшие руки и ноги, спал спокойно и похрапывал. Настенька растолкала его и развязала ноги.
– Вставай, пора собираться.
Федька очнулся, хотел вскочить на ноги, но не мог пошевелить ими.
– Ничего, разомнешься, – успокоила его Настенька и пошла укладывать вещи.
Действительно, Федька недолго поползал и ноги начали отходить. Он чувствовал себя прекрасно. Настенька не убьет его, он ей нужен, а об остальном что заботиться. Положим, цель его визита к Настеньке не осуществилась, воспользоваться положением «соломенной вдовы», которая ему нравилась, не пришлось, но стоит ли горевать о таких пустяках.
Между тем Настенька упаковала два больших узла, накинула на себя теплый платок и, закутав Тумбачонка, вышла из хатки. Рассвело настолько, что можно было видеть дорогу. Связав узлы веревкой, она перекинула их на плечи Федьки.
– Ты видишь это, – показала она ему дорогой стальной кинжал Тумбы, – я всажу его тебе в спину по самую рукоятку, если ты осмелишься сплутовать и завести меня в какую-нибудь чужую нору! Можешь поверить, я исполню свои слова!
Они тронулись, путь лежал по топким почерневшим кочкам. Низменные лощины сменялись густым кустарником. Дождь моросил. Ветер несколько стих. Настенька прижала к груди своего Тумбачонка и зажала в руке конец веревки, на которой вела Федьку, опасаясь, как бы он не вздумал бежать.
Она была счастлива, что покидала свое осиротелое гнездо, чуть не сделавшееся ее могилой вместе с сыном. Она жалела только, что в их селе не было близко школы и потому она осталась неграмотной, а то она написала бы Тумбе записку и оставила бы в покидаемой куще. Он узнал бы о новом вероломном подвиге Федьки-домушника и где его Настенька с Тумбачонком находятся. Настя всегда любила слушать, как ей читали интересные книжки, и всегда горько жалела, что осталась неграмотной.
Они шли часов шесть, пока стали замечаться признаки близкого жилья. Слышался запах дыма, встречались воробьи, доносился лай собак. Дорога иногда лежала почти по колено в воде, ноги вязли в тине, но Настенька не обращала ни на что внимания. Лишь бы скорее, скорее добраться до Средней Рогатки.
– Ну, теперь спасибо, дальше я сама выйду, – произнесла Настенька.
– А я куда же?
– А ты иди назад.
– Назад, – закричал он, – да разве это возможно?!
– Ты видел, что возможно!
– Что вы, Настасья Федоровна, да мы ведь чудом прошли!
– А ты чудом назад перейди! Иди, или я сейчас тебя прикончу! Я не могу взять тебя с собой! Ты меня выдашь!
Через два дня она благополучно добралась до своей деревни и спокойно прожила там всю зиму. Ее мучило только отсутствие вестей о Тумбе. С наступлением весны ее начало тянуть на Горячее поле, где она если не найдет Тумбу, то получит о нем сведения.
Тумбачонок подрос и еще более окреп.
В первых числах мая она выехала в Петербург.
Куликов метался по кабинету Тимофея Тимофеевича и в бессильной злобе скрежетал зубами. Неужели у него вырвут добычу, лишат возможности тиранить безответное существо? Неужели Ганя осмелится выдать его отцу, рассказать всю правду?! Положим – он мог бы сейчас задушить их обоих, но… но это крайность, и притом очень рискованная! Идти в каторгу, когда можно уладить все по-хорошему. Ведь удача была так близка! Он рассчитывал сегодня хоронить старика, и не прекрати старый хрыч принимать «целебные» лепешки, непременно протянул бы ноги.
Между тем старик Петухов увел дочь в спальню, заперся с ней и, посадив Ганю в кресло, упал перед ней на колени.
– Ганя, счастье мое, жизнь моя, прости меня, я вижу, что загубил тебя, – говорил он, рыдая и целуя руки дочери.
Ганя сидела неподвижно, плохо сознавая происходящее и боясь шевельнуться, чтобы не очнуться к роковой действительности.
– Папенька, мы опять вместе, милый папенька, вы не отпустите меня от себя?
– Ганя, Ганя, только перешагнув через труп мой, возьмут тебя от меня!
Минуту длилось молчание.
– Дочь моя, – сквозь слезы, душившие его, говорил старик, – да скажи же мне, что с тобой? Ты несчастна, это я вижу, но в толк не возьму, какие припадки у тебя делаются! Ты всегда была так здорова! Кто тебя лечит? Что у тебя?
– Папенька, я совсем здорова, ничего не болит у меня и никаких припадков нет!
– Но ты посмотри, посмотри на себя!
Он почти угадывал истину, хотя Ганя ничего еще не сказала ему. Этот изнуренный вид, следы побоев, потухший взор, худоба – все это красноречиво говорило о пережитом. Тимофей Тимофеевич вспомнил, с каким упорством зять не хотел привести к нему жену и согласился только тогда, когда он неожиданно сам собрался идти к ним. Вспомнил он неопределенные, уклончивые ответы зятя относительно болезни Гани; ему удалось однажды уловить магический взгляд Ивана Степановича, брошенный на жену, которая сразу испуганно притихла. Все то, на что он прежде не обращал внимания, теперь представлялось ему ясным доказательством истинной причины гибели дочери.
И слезы опять подступили к горлу. А Ганя находилась в состоянии полудремоты. Но состояние это было благотворным, целебным бальзамом для исстрадавшейся женщины. На лице ее появилось отражение того блаженного покоя, который покинул ее с момента появления в доме Куликова. Тимофей Тимофеевич узнал свою прежнюю Ганю, и сердце его радостно забилось. Он бережно приподнял ее с кресла, перенес на постель, уложил и перекрестил. Ему стало легче на душе. Он опустился на колени перед большим киотом со старинными иконами и тремя теплившимися лампадами. Давно не молился он так горячо, страстно, как тот мытарь, который бил себя в грудь и произносил: «Господи, буди милостив ко мне грешному!»
Больше часа он простоял перед киотом. Ганя спала крепким спокойным сном. На цыпочках он вышел из спальни и прошел в кабинет. Здесь Иван Степанович продолжал шагать из угла в угол.
Увидев входящего Тимофея Тимофеевича, он слегка вздрогнул, что случалось с ним каждый раз, когда он не чувствовал под собой почвы. Он не знал, выдала ли его жена, к чему пришли они на совещании, все ли знает старик, на что решится, и поэтому, в свою очередь, Куликов боялся взять неверный тон, не мог угадать, как ему вести себя.
Петухов прошел к столу, опустил голову на руки и едва сдерживал слезы.
– Папенька, – начал тихо Куликов.
Старик вскочил как ужаленный:
– И ты смеешь называть меня отцом? Ты! Ты палач моей дочери! Злодей, загубивший ее молодость, красоту, жизнь?!
«Все знает», – мелькнуло в голове Куликова, и, посылая мысленно проклятие жене, он сразу овладел позицией.
– Папенька, – повторил он, бросаясь к нему в ноги, – выслушайте, дайте слово молвить!
Глаза их встретились. Старик, только что готовый растерзать палача-зятя, остановил на нем долгий взгляд и затих.
Куликов воспользовался моментом:
– Выслушайте и после казните! Возьмите нож и рассеките мне голову, если я заслужил это, но прежде выслушайте. Папенька, неужели я не чувствую, не понимаю всех благодеяний, которыми вы осыпали меня? Неужели я зверь какой-нибудь бесчувственный, чтобы напрасно мучить, истязать нежно любимую жену, которая для меня все? Подумайте, что вы говорите! Ведь это бессмыслица! Клянусь вам всем, что у меня есть святого, всем, что мне дорого, – я неповинен! Я люблю до безумия вашу дочь – мою жену, я питаю безграничную привязанность к вам – моему благодетелю и, кроме добра, кроме счастья вам и себе, ничего не желаю. Выслушайте.
Тимофей Тимофеевич сделал над собой усилие, чтобы оторвать взор от сковывавших его глаз зятя, и повернул голову к окну.
– Дочь ничего еще не говорила мне, – произнес он, – но я вижу сам.
У Куликова точно камень свалился с плеч.
«Ничего не говорила, ну так мы справимся с тобой, старый хрыч», – мелькнуло у него в голове. Он встал с колен, поместился на кресле и продолжал:
– Не вам, папенька, сомневаться в том, как я нежно, страстно люблю Ганю, и вы можете мне верить, что я исстрадался не меньше ее.
– Незаметно, – процедил сквозь зубы Тимофей Тимофеевич, искоса взглянув на красные, лоснящиеся от жира щеки зятя.
Куликов сделал вид, что не расслышал этого замечания, которое в другое время заставило бы его расхохотаться до слез, и продолжал тем же тоном:
– Вспомните, при каких условиях Ганя вышла за меня. Когда я вел ее к венцу, она шепнула мне, что ненавидела меня, презирала, я был ей противен. Но я не мог расстаться с ней. Она сделалась моей женой. Только страстная любовь могла заставить человека жениться при таких условиях! Мы стали жить. Вы помните, в каком состоянии я привез ее из церкви? С каждым днем ненависть ее ко мне росла! Чем больше я изливал перед нею свою страсть, тем больше я был ей противен. Что же оставалось мне делать? Разойтись через неделю после брака? Но я не мог и не могу жить без Гани! И вот, затаив свою любовь, свою страсть, я стал показывать Гане притворное равнодушие. Я надеялся, что, по пословице «что имеем не храним, потерявши плачем», моя жена испугается равнодушия мужа, пожалеет меня и мы сойдемся навеки, по меньшей мере как друзья. Я стал с женой строг, груб… Мне приходилось толкнуть ее или (каюсь!) ударить, но я сейчас же отворачивался, чтобы скрыть слезы. Я плакал и бил, страдал, мучился, изнывал от страсти и выдерживал роль! Увы, время шло, а Ганя не изменялась к лучшему! Напротив, она худела, у нее появлялись какие-то припадки, она болела и, к ужасу моему, еще забеременела… Я пригласил лучших докторов, бросил свою роль строгого мужа, валялся у нее в ногах, – ничего не помогало! Иногда я, казалось, сходил с ума, приходил в бешенство, рвал и ломал вещи, потом стихал опять и ласкал, опять валялся у нее в ногах… В один из припадков я ее сильно избил и, верите ли, только благодаря врачам я не повесился с горя! Вот, папенька, как прожили мы семь месяцев! Будьте вы нашим судьей! Не моя здесь вина и причина! Вы сами благословили наш брак, а спросите Ганю, сказала ли она мне за семь месяцев хоть одно ласковое слово! Спросите, приняла ли хоть одну мою ласку? Не повторяла ли она, что жизнь ее загублена? Кто ее загубил?
– Я, – тихо прошептал Тимофей Тимофеевич, продолжая глядеть в окно.
– Папенька! Я не теряю еще надежды, что под вашим родительским попечением Господь благословит наш брак! Папенька, позвольте нам пожить у вас! Я не буду даже встречаться с Ганей, но позвольте мне дышать одним воздухом с вами! Не гоните меня! Посмотрите, я как верный пес валяюсь в ваших ногах…
И он встал на колени перед стариком.
– Отвечайте, папенька… – Он остановился. На пороге появилась Ганя.
В обширном кабинете красного дерева, с широкими сафьяновыми диванами и громадным письменным столом был полумрак; в глубине кабинета в вольтеровском кресле сидел пожилой господин с седыми длинными баками, выбритым подбородком, густыми седыми нависшими бровями и блестящими, как у юноши, глазами. Господин вертел на пальце золотое пенсне. На нем был вицмундир с двумя звездами на груди. В почтительном расстоянии от него стоял ни жив ни мертв молодой человек с опущенными по швам руками.
– Ну-с, Иванов! Как вы исполнили свое испытание? Я поручил вам, в виде экзамена ваших способностей, узнать, кто живет в квартире номер двадцать два на Большой Морской улице, дом номер тридцать два, собрать об этом жильце точные сведения, узнать образ его жизни, средства и знакомства. Я дал вам три дня сроку и предупредил, чтобы об этом дознании не знала ничего ни одна живая душа! Теперь я жду рапорта: трое суток истекли час тому назад.
– Ваше превосходительство! В квартире этой проживает молоденькая девушка, красивая, как ангел, кроткая, как голубица. Она дочь бедных родителей и покинула их дом. Живет она роскошно. Средства доставляет ей какой-то плюгавый старикашка с обезьяньей физиономией.
– Довольно об нем, – перебил начальник сыскной полиции Дмитрий Иванович Густерин, – дальше.
– Словом, особа эта живет на содержании, но обставляет приемы содержателя такой таинственностью и скромностью, что никто ничего не подозревает и считает старикашку ее отцом, дядею или вообще родственником.
– Благодарю вас, Иванов! Вы выдержали экзамен блестяще, я назначаю вас надзирателем старшего оклада!
В этот момент дверь тихонько приоткрылась, и вошедший курьер доложил:
– Степанов и Павлов желают лично видеть ваше превосходительство.
– Кто такие?
– По-видимому, из купечества, одеты чисто.
– Проси. А вы, Иванов, останьтесь, может быть, для вас сейчас будет поручение: на ловца, видно, и зверь бежит.
– Ваше превосходительство, – начал Павлов, – мы имеем очень важное дело.
– Ну, для важного дела срока не полагается, не угодно ли вам начинать.
– Вашему превосходительству, быть может, известен богатый кожевенный заводчик Петухов за заставой.
– Знаю. Он прошлой осенью выдал свою дочь за какого-то трактирщика.
– За Куликова, временного купца из орловских мещан. Вот об этом-то Куликове мы и пришли сделать заявление.
Густерин сделал недовольную гримасу:
– Что же? Семейное дело?
– Нет, ваше превосходительство. Мы имеем очень веские данные предполагать, что это вовсе не настоящий Куликов, а какой-то беглый каторжник, скрывающийся под именем Куликова, какой-то Макарка-душегуб!..
Густерин вздрогнул, перегнулся через письменный стол и, уставив глаза на Павлова, приложил левую руку к уху и весь обратился в слух.
– Говорите, говорите! Какие у вас есть данные?
Павлов начал. Он подробно изложил появление Куликова за заставой, его сватовство к Гане, их решение со Степановым ехать в Орел наводить справки и, наконец, свое свидание с чиновниками орловской мещанской управы и настоящим Куликовым.
Густерин слушал затаив дыхание, и, когда Павлов кончил, начал тереть лоб, припоминая что-то. Он надавил одну из пуговок электрических звонков, размещенных около письменного стола, и через минуту явился плотный, низенького роста господин в синих очках.
– Александр Иванович, потрудитесь сейчас навести справки в делах прошлых лет о Макарке-душегубе. Эта кличка принадлежала беглому каторжнику, скрывавшемуся в Вяземской лавре. Затем справьтесь, мне помнится, фамилия Куликова недавно у нас фигурировала.
– Слушаю-с.
Господин в очках скрылся.
– Скажите, пожалуйста, – обратился начальник сыскной полиции к Степанову, – какую, собственно, вы роль играете во всем этом деле, почему вы собирали справки, принимали такое важное участие в судьбе дочери Петухова? Мне для дознания необходимо все это знать.
– Я, ваше превосходительство, прослужил двадцать пять лет на заводе Петухова и вынянчил, можно сказать, на своих руках эту девушку.
– А вы? – обратился Густерин к Павлову.
Тот замялся и несколько сконфузился.
– Извольте… Мы были когда-то братья по вере с Петуховым, или, лучше сказать, Петухов с моим отцом. Потом Петухов перешел в единоверие, а я, после смерти отца, сделался начетчиком нашего филипповского согласия. Дочь Петухова, которую я часто встречал раньше, очень мне нравилась, и я мечтал перейти также в единоверие, заслужить ее взаимность, а там… Но Куликов опередил меня…
– Простите, господин Павлов, за нескромный вопрос: дочь Петухова не знала о ваших намерениях, вы не объяснились ей в любви, не замечали каких-либо чувств с ее стороны?
– О ваше превосходительство, я первый раз говорю сам об этих чувствах. Не только Гане, но, кажется, я сам себе еще не признавался в этих чувствах. Ганя и не подозревает!
– Еще вопрос: эти чувства потухли в вас или вы по-прежнему интересуетесь дочерью Петухова?
– Что вы, ваше превосходительство, разве я могу интересоваться чужими женами?! Для меня она – страдающая женщина.
– Теперь мне ясно, но почему же вы тотчас, по возвращении из Орла, не пришли ко мне с этими сведениями?
– Степанов искал случая повидаться с Ганей, а между тем его уволили с завода; я ничего не знал, думал, они живут счастливо. Да и с какой стати мне расстраивать чужие семьи? Бог с ними! А теперь…
– Вы согласитесь поехать опять в Орел с нашим агентом?
– Не только в Орел – в Сибирь, на Сахалин, куда прикажете, ваше превосходительство, – воодушевленно произнес Павлов.
– Вот видите, – заметил Густерин, – вы уже и неискренни. Сейчас сказали, что не питаете к дочери Петухова никаких чувств, а оказывается, готовы для нее на Сахалин идти. Неужели, по христианскому долгу, вы готовы за всякого идти в огонь и воду?
Павлов ничего не ответил и перебирал в руках свой картуз. В кабинет возвратился чиновник в очках.
– Вот дело в трех томах об арестанте, именующем себя Макаркой-душегубом.
– Положите, мы его после разберем с вами.
– О Куликове нашли что-нибудь?
– Куликов Иван Степанович, содержатель «Красного кабачка» за заставою, привлекался два раза к следствию, но оба раза в качестве свидетеля и оба раза почти одновременно, в сентябре прошлого года. Во-первых, по делу о притоне воров, накрытом на черной половине его трактира, и, во-вторых, по делу Коркиной, которая созналась в убийстве своего первого мужа. Достойно удивления, что, по словам Коркиной, заговор об убийстве ее мужа приведен в исполнение Макаркою-душегубом, а Куликов запугивал ее этим. Поведение Куликова в камере следователя признано самим следователем «странным», а Коркина на очной ставке высказала предположение, не он ли и есть Макарка-душегуб. Все это записано следователем в протокол.
Густерин даже привскочил на кресле:
– Скажите, господин Степанов, Куликов не подозревает, что вы ездили наводить о нем справки?
– Нет, едва ли Ганя ему это сказала!
– Я тоже полагаю, что нет! Иначе он не сидел бы покойно у заставы!
– Я на этих днях видел его на заводе, – прибавил Степанов.
– Прекрасно, значит, вы, господин Павлов, согласны совершить вторую прогулку в Орел?
– Хоть сейчас.
– Ловлю вас на слове. Теперь первый час. В три часа идет почтовый поезд в Москву с прямой пересадкой на Орел. Завтра вечером вы будете в Орле. Согласны?
– К вашим услугам.
– Отлично! Я командирую с вами опытного агента, который и доставит сюда Куликова настоящего.
Путь до Саратова был для Елены Никитишны сладким отдыхом при самой поэтической обстановке. Широко разлившаяся Волга, зазеленевшие поля… Тихая, ясная погода вполне гармонировала с окружающей природой и наполняла душу безотчетной радостью, заставлявшею забывать все житейские невзгоды.
На второй день к вечеру пароход приблизился к Саратову. Елена Никитишна стояла на палубе. Она искала глазами три березки на холмике, которые были ей хорошо знакомы с детства и которые столько мучили ее в последние месяцы!
Пароход шел медленно, и весь берег хорошо было видно. Вдруг Елена Никитишна вскрикнула и схватилась за сердце. Ее седенький спутник подбежал к ней на помощь. Но она не нуждалась в помощи. Она вскрикнула потому, что увидела знакомый холмик с тремя березками, стоявшими точь-в-точь как во времена ее детства. Только березы вытянулись высоко-высоко над Волгой, раскинули свои широкие ветви, постарели и покосились.
Старичок-урядник нанял извозчика, усадил Коркину и повез прямо к прокурору. Так как присутственные часы окончились, то арестантку водворили в тюремный замок, находящийся на окраине города. Это заставило Елену Никитишну пережить еще несколько мучительных часов. В своем скромном, но приличном наряде ей пришлось путешествовать с двумя городовыми по всем улицам города, где многие ее хорошо знали и могли теперь узнать. Она закутала, как только было возможно, голову и шла почти бегом, так что городовые едва поспевали за ней.
В тюремном замке была уже тишина, арестанты спали. Для Коркиной отвели койку в общей палате. Духота, зловоние, убогая обстановка и страшные обитатели палаты, от которых Елена Никитишна успела уже отвыкнуть, – все это привело ее в ужас. Всю ночь она бодрствовала. С первыми лучами загоравшегося дня она почувствовала облегчение, заметила у дверей табурет и, опустившись на него, задремала.
Был совсем уже день, когда в тюрьму вошел стражник и пригласил Коркину следовать к прокурору.
Это таинственное дело интересовало его тем более, что он знал покойного Онуфрия Смулева, знал родителей Елены Никитишны и помнил ее девочкой. Никому в Саратове и в голову не приходило, что Смулев сделался жертвой гнусного заговора, в котором участвовала и его молоденькая жена. Подобное сенсационное дело и в столице не прошло бы незамеченным; в провинциальном же городе оно обратило на себя внимание всего судейского персонала и заинтересовало своей таинственной обстановкой. Когда стало известно, что бывшую жену Смулева доставили, кабинет прокурора переполнился. Члены суда, прокурорского надзора, следственные и судейские кандидаты – все спешили взглянуть на ужасную преступницу. Однако вид слабой, утомленной женщины с кротким лицом, на котором лежал отпечаток пережитых страданий, разочаровал многих.
Прокурор прочел показание Коркиной, данное у судебного следователя в Петербурге.
– Поддерживаете ли вы свое объяснение? – спросил он арестантку.
– Да, – тихо прошептала она.
– Вам угодно будет показать нам то место, где, по вашему предположению, сокрыт труп убитого?
– О! Угодно ли?! Во имя этого я пережила столько горя, перенесла столько мытарств! Я сгораю нетерпением! Идемте, идемте сейчас!
Присутствующие переглянулись и начали шептаться.
– Хорошо, мы сейчас отправимся с понятыми и землекопами, – произнес прокурор.
Елена Никитишна радостно затрепетала.
Коркину посадили в карету с понятыми и конвойными. Она должна была ехать впереди и показывать дорогу. За ними в двух каретах следовал судейский ареопаг. Многие пошли ради простого любопытства. Вдруг передняя карета остановилась. Что случилось? Коркина высунулась из кареты:
– Ради Бога, пригласите священника.
– После, после, – ответил прокурор.
– Нет, прошу вас вместе, я не могу без священника.
Многие улыбнулись и пожали плечами, но не решались протестовать. Один из конвойных побежал в церковный дом, мимо которого они ехали, и через несколько минут вернулся с батюшкой. Кортеж продолжал путь. Доехав до пароходной пристани по Волге, кареты остановились. Дальше дороги не было, и к уединенному холмику вела узкая тропинка. Идти пришлось около версты. Коркина шла впереди. Выпрямившись, высоко подняв голову, с блестящими глазами, она шагала так быстро, что остальные едва поспевали за ней. Она была в эту минуту похожа на полководца, который вел своих солдат на верную смерть за отечество!
– Вот! – торжественно указала она рукой на холм под тремя березами и остановилась.
Нервы не выдержали. Она бросилась обнимать землю и зарыдала. Все стояли в молчаливом ожидании. Прошло несколько минут. Елена Никитишна порывисто вскочила и повелительно закричала:
– Что же вы стоите?! Разрывайте скорее!! Ну же!
Землекопы ожидали приказаний.
– Земля мягкая, черноземная, копать не трудно. Надо с краю начинать и идти к березам. А глубоко ли брать прикажете?
– Сначала возьмите пол-аршина, а после можно будет еще пласт снять.
Коркина подошла к священнику. Она вся дрожала.
– Батюшка, ведь его без отпевания закопали…
Священник ничего не ответил. Елена Никитишна тихо всхлипывала.
Присяжные заседатели ответили на вопрос о виновности Антона Смолина в убийстве камердинера:
– Да, виновен, но заслуживает снисхождения…
– Как же так? – удивился Антон. – Да ведь я и не слыхивал о камердинере ничего, а не только не убивал?! Как же так?!
– Молчать! – произнес председатель и увел судей совещаться.
Через две-три минуты они снова вошли.
– Лишение всех прав состояния и ссылка в каторжные работы на восемь лет…
Председатель долго читал разные статьи закона, но Антон ничего больше не слышал; эти слова ошеломили его, как обухом, и вытеснили все другое из головы.
«Каторга на восемь лет… Каторга…»
На следующий день Антон Смолин заявил, что он хочет сказать всю правду, и его доставили к прокурору.
– Говори, что ты хочешь сказать! – резко обратился к нему прокурор.
Смолин подробно описал убийство Сеньки-косого и рассказал происхождение у него окровавленных денег.
– Сеньку я пальцем не тронул. Мы уговаривали Тумбу простить его. Он сам помер.
– А камердинера кто убил?!
– Клянусь Господом Богом, не знаю!
– Врешь! Может быть, тоже Тумба, а ты помогал…
– И знать не знаю! Понятиев никаких не имею.
– Ну теперь, брат, об этом поздно толковать. Ты осужден и должен идти в каторгу, а про Сеньку-косого, которого вы уходили на Горячем поле, мы соберем сведения. Годика три-четыре тебе прибавят к восьми годам каторги.
– За что?!
– А ты думаешь, тебе поверят, что ты даром получил кровавые бумажки?! Полно, ведь мы не дети!
– Господи! Да что же это такое?
И Антона опять увели в тюрьму.
Началось следствие по делу об убийстве Сеньки-косого. Рябчик, Вьюн и Тумба вместе с Антоном были привлечены к следствию. Все они как один отрицали даже и существование Косого и прямо заявили, что Смолин брешет.
– Путь он покажет, где мы зарыли убитого.
Антона с конвойными повели на Горячее поле, долго бродили там по кочкам и ничего не нашли. Антон и сам не мог найти без провожатого ни кущи Тумбы, ни того леска, куда уволокли они мертвого Сеньку.
– Послушай, – строго обратился к нему следователь, – да ты, кажется, шутки шутишь с нами, сказки рассказываешь?!
– Видит Бог, я говорю правду!
– Ты уж божиться-то брось! Какой Бог у разбойников Горячего поля! Как же ты жил на поляне у Тумбы и не можешь найти?
– Никогда я там не жил! Я и был-то там всего два раза, и оба раза меня приводили товарищи. Когда я последний раз возвращался один и запутался, вышел к скотобойне, меня забрали.
– Ну, довольно нам с тобой возиться! Твой рассказ о Сеньке-косом мы признаем вымыслом и следствие прекращаем. Ты пойдешь в Сибирь, а за то, что обманывал нас четыре месяца и заставил по пустякам время тратить, тебе, по прибытии на место, дадут десять ударов плетьми. Вперед сказов не выдумывай.
Опять у Антона запрыгало и заплясало все в глазах. Он грохнулся в камере.
Глухой шум доносился даже на улицу из ярко освещенных окон второго этажа, занятого «салошкою». Странный шум. Звуки какой-то кадрили, крикливое пение не то цыганского хора, не то молчановских песенников, возгласы пьяных посетителей, визг женщин – все это сливалось в один общий гул.
По устланной коврами лестнице посетители поднимались в «салошку». При входе – аквариум с фонтаном и за ним широкие двери в зал. Как ни широка дверь, а из нее, точно из бани, несется клубами спертый, почти раскаленный воздух. Только воздух этот насыщен не водяными парами, а удушливою смесью сивухи, табаку, человеческого пота и какого-то зловония. На свежего человека этот букет действовал ошеломляюще, и чтобы остаться в этой атмосфере, нужно скорее пить и пить как можно больше.
Зал переполнен. Гуляет человек четыреста-пятьсот. Кавалеры ходят, обнявшись с дамами. Одинокие задевают свободных девиц. Смех перемешивается с визгом, руганью. В глубине сцены ревут и пляшут раскрашенные девицы в грошовых тюлевых костюмах. Их никто не слушает, но им полагается реветь, и они ревут. По программе это «концертное отделение». После него танцы для самой публики. Три скрипки с контрабасом и барабаном режут ухо. Девицы и кавалеры, способные еще держаться на ногах, пляшут. Смех, визг, крики, возгласы совершенно заглушают скрипки.
К залу примыкает анфилада комнат со столиками. Это буфетная зала, где публика сидит окончательно на якоре; если бы раздался крик «пожар» или «дом валится», то и тогда ни один из них не в состоянии был бы пошевелиться! Большинство дошло до «мертвой точки».
Но все это цветочки. Ягодки – в глухих кабинетах, вход в которые задрапирован витринами цветов и фруктов. В кабинетах настоящий гость, а это все шантрапа, «корюшка», мелочь одна. Эти берут числом. Их бывает до тысячи пятисот человек, и, следовательно, по рублю составляет полторы тысячи. А в кабинетах иногда один гость платит по счету тысяча пятьсот – две тысячи рублей. Про то, что делается в его кабинете, знают только свои. Ему все позволено, дозволено и разрешено, потому что он платит.
Не всегда, разумеется, в кабинетах бывает такой «гость», но вот теперь третий день кряду идет ликование. Хозяин, управляющий, десять официантов и все девицы концертного отделения не отходят от главного кабинета.
– Да, такого гостя давно не помним, – шепчутся они.
– Деньжищ-то, деньжищ у него!
– Вчера всем по четвертной, кроме подарков, дал.
– И по счету тысячу восемьсот.
Чтобы не обеспокоить важного гостя, все остальные кабинеты закрыты и в коридор никого не пускают. Тапер непрерывно играет на рояле, девицы непрерывно пляшут и поют. Хозяин на цыпочках входит осведомиться, не прикажет ли чего «его степенство».
А «его степенство» развалился на диване, засунул руки в карманы, расстегнул жилет и откинул красную рожу на подушку дивана.
– Ходи веселей, – мычит он, – я гуляю.
Его степенство Иван Степанович Куликов. Он закутил. Он хочет повеселиться. И как же ему не повеселиться? Ганя его простила. Она ничего не сказала отцу, заняла свою девичью комнату, а он поместился в двух комнатах конторы завода. У них водворился мир, и вот он решил отдохнуть, развлечься, сделать антракт! И что ему значит бросить этой челяди, этим пресмыкающимся тварям десяток-другой тысяч? У него наличными больше ста, да после тестюшки ему скоро предстоит получить тысяч полтораста. Это доподлинно теперь выяснилось: старый хрыч накопил уйму денег.
– Иван Степанович, – чуть дыша, произнес хозяин салошки, – не прикажете ли Дашкиной «Камаринскую» сплясать? Она первый сорт отмахивает.
– Чего, – протянул гость, – ка-ма-рин-скую? Ну, вали, жарь на прованском!
Тапер заиграл. Молодая рослая девица с орлиным носом ударила по бедрам, подбоченилась и пошла по кабинету, притоптывая каблуками.
– Ходи веселей, вот так, важно, поддай пару! Ай да Дашкина!
– Прикажете заморозить, Иван Степанович, – поклонился управляющий гостю.
– Морозь, надо Дашкину спрыснуть, важно, важно.
– Я прикажу полдюжинку.
– Пошел прочь! Не мешай смотреть!
Девица откалывала вприсядку. На диване, на всех креслах и стульях сидели арфистки и хористки со стаканами в руках. Они делали вид, что пьют. Незаметно каждая из них выливала свое вино в стоявшее в углу ведро и ставила на стол пустой стакан.
– Доливай, – командовал гость, – пустых стаканов у меня чтоб не было! Доливай.
И опять та же история. Официанты зорко следили за ведром. Это ведь их барыш. Из ведра вино пойдет в бутылки и опять будет подаваться другим гостям, когда компания достаточно подвыпьет.
После «Камаринской» хор затянул «Среди долины».
– Нет, стой! Брысь! Не хочу! – кричал гость. – Плясовую, пляшите, черти, все, веселей, я сегодня гуляю.
На дворе давно начало светать, когда упившийся гость, еле ворочавший языком, потребовал счет.
– Сколько?
– Одна тысяча триста…
– Все тут?
– Никак нет, за пение что пожалуете.
– Нате, черти, – бросил он пачку сторублевых на стол и хотел подняться. Ноги не повиновались.
К нему подбежало несколько человек. С трогательною заботливостью и нежностью его подняли и осторожно повели к выходу.
– На завод, – промычал гость, и коляска помчалась к заставе.
Тимофей Тимофеевич снова жил с Ганей, которая быстро стала поправляться и воскресла душой. Наступили дни, очень похожие на доброе старое время с той только разницей, что заводом всецело заведовал Куликов.
Старик Петухов и дочь как-то безотчетно предались полному покою. Когда они сходились, то любили сидеть молча, рядом, изредка прерывая свое созерцательное состояние короткими фразами.
– Ганя, можешь ли ты его полюбить?
– Нет, папенька…
– Как же будет?
– Не знаю…
И долгая пауза…
– Надо развод устраивать…
– Надо, папенька.
– А как его устроить?
– Не знаю, папенька…
Однажды, спустя неделю или две по водворении Гани в родительском доме, старику доложили, что пришел бывший его управляющий Степанов. Тимофей Тимофеевич обрадовался и побежал к нему навстречу.
– Николай Гаврилович, голубчик, ты ли это, – бросился он к нему на шею и заплакал.
Прослезился и Степанов. Ганя, свидетельница этой встречи, стояла радостная, торжествующая как никогда! Степанов поцеловал ей руку и шепнул, что ему нужно с ней о многом, многом переговорить. Больше часа продолжались дружеские излияния. О заглазной отставке «верного слуги», разумеется, не было и помину. Петухов не мог на него наглядеться и сказал, что он не согласен опять расставаться с ним.
– Переезжай опять к нам, пока я не умру! А умру, завод откажу дочке и ты будешь полным управителем.
– А зять ваш, Иван Степанович? – спросил Степанов.
Петухов нахмурился, сдвинул брови.
– Зять не оправдал моего доверия, мы не свели еще с ним счетов. Слышишь, Николай Гаврилович, – прибавил старик, – вези вещи и переселяйся сюда! Я давно хотел послать за тобой, а пришел сам – спасибо! Значит, любишь меня и Ганю. Коли не любил, не пришел бы, правда?
– Правда, Тимофей Тимофеевич, только куда же я перееду к вам? Мою квартиру занимает Иван Степанович.
– Найдем тебе место, у нас в доме можешь занять пока две комнаты.
– Пока?
– Ну да, пока я зятя выселю. С ним надо кончать.
Степанов не стал больше расспрашивать и вопросительно посмотрел на Ганю. Та сидела, опустив глаза. Николай Гаврилович сгорал нетерпением скорее рассказать все о Куликове, о начальнике сыскной полиции, начавшемся дознании, но хотел переговорить сначала с Ганей. Между тем Тимофей Тимофеевич потащил его на завод и стал все показывать. Завод пришел в полный упадок, и они оба видели это ясно. Хорошие мастера все разошлись, бо’льшая половина станков не работала, некоторые подмастерья выделывали почти не отделанную кожу и портили только товар.
– Где ты был? – спросил старик нового главного мастера, явившегося откуда-то, когда они пришли в мастерские.
Тот замялся.
– Хорош мастер, нечего сказать, посмотри, какую кожу выпустили в дело.
Мастер засуетился, остановил станок и вырвал у рабочего кожу.
– А где Иван Степанович? – продолжал старик.
– Их нет.
– Куда он ушел?
– Не могу знать, их второй день уже нет.
– Как, он и дома не ночевал?
– Не ночевали-с.
Тимофей Тимофеевич переглянулся со Степановым, и оба пошли дальше.
– Вот вам старый управляющий, – обратился Тимофей Тимофеевич к главному мастеру, указывая на Степанова, – теперь он опять будет заведовать всем, а зятя, когда он вернется, попросите ко мне.
– Слушаю-с.
После подробного осмотра завода они вернулись в дом, и Степанов зашел в комнату Гани. Бедная жертва бросилась к нему на шею так же, как и ее отец. И она видела в Степанове если не избавителя, то, во всяком случае, верного, преданного друга. Они уселись на диванчике. Николай Гаврилович взял ее руки и, глядя в потухшие глаза, начал:
– А я вам принес радостную весть. Скоро, скоро вы не только будете свободны, но…
Она отрицательно покивала головой.
– Я не могу быть свободна. Для меня все кончено, все потеряно!
– Что вы, Агафья Тимофеевна, да вы опомнитесь, что вы говорите!
– Дорогой Николай Гаврилович, я жена Ивана Степановича, и для меня не может быть ни свободы, ни выхода.
– А если окажется, что ваш муж не Куликов Иван Степанович, а беглый каторжник Макарка-душегуб, скрывающийся под чужою фамилиею? – тихо прошептал ей на ухо Степанов. – Если окажется, что настоящий Куликов давно женат, имеет взрослых детей и благополучно живет в Орле?
Ганя вспыхнула, глаза ее широко раскрылись, она трепетала, низко нагнувшись к Николаю Гавриловичу.
– А если окажется, что каторжник Макарка-душегуб купил за пять рублей у Куликова паспорт и под чужой фамилией явился купцом и обманул всех, даже бдительное правосудие. Если окажется, что он загубил сотни душ и ему место на виселице!
Ганя крепко стиснула Степанову руку и дрожала от ужаса.
– О! Я чувствовала все это на себе. Я испытала и сама все это. Вы не знаете, что я пережила! Я удивляюсь еще, как я жива!
– Все, что я вам говорю, сделалось уже достоянием правосудия. Слушайте, я расскажу вам все подробно.
И Степанов передал со всеми деталями свое посещение начальника сыскной полиции.
Начальник сыскной полиции Густерин с двумя помощниками принялся за разборку трех томов, составляющих дознание о различных зверствах и преступлениях бродяги, именующегося Макаркою-душегубом. Лет восемь уже этот Макарка исчез с горизонта «ворующего Петербурга», и сыскная полиция предала память о нем забвению. И без Макарки в трущобах Вяземской лавры, Горячего поля, Обводного канала, Таирова переулка и у застав много разных громил и душегубов, требующих бдительного полицейского ока.
И вдруг самый отчаянный головорез-каторжник оказывается не только в столице, но вращается в обществе, в одной из почтеннейших сфер торговли и промышленности, среди именитого купечества и пользуется чуть ли не почетом, уважением. Возможно ли?!
Густерин разрывал тома, перелистывал тетради.
– Позвольте заметить, ваше превосходительство, – произнес один из помощников, – что подобные превращения преступников в людей с солидным положением вовсе не редкость. Не только за границей, но в Одессе, Риге, Варшаве еще недавно…
– Сколько же числится за ним убийств?
– Нам известны только шесть, но имеются указания на гораздо большее число. Происхождение Макарки составляет непроницаемую тайну. Нам не удалось выяснить не только его прошлого, но даже настоящего имени. Рубцы на спине и какие-то выжженные знаки на левой руке указывали на то, что он побывал на каторге, но когда, как и при каких условиях – неизвестно. В Петербурге он дебютировал убийством купца Сашина. Ваше превосходительство, помните это дело? Он явился к Сашину и предложил сделать выгодную покупку в Старой Руссе. Сашин поехал с ним, захватив деньги… Макарка завел его в лес на полверсты от станции железной дороги и убил, ограбив все ценное. Мы схватили его в ночлежном доме на Обводном. Он был приговорен к каторге на двенадцать лет и бежал из дома предварительного заключения. Тогда этот Макарка был еще молодой человек. Второе злодеяние его было летом в окрестностях дачной местности Сергиево. Он, в компании с двумя товарищами, повесил в парке гимназиста. При дележке добычи злодеи поссорились и вдвоем повесили своего третьего товарища. Макарка попался и снова был приговорен в каторгу. Убийства Смирновых и Аленки были последними его «выступлениями».
– Как же он бежал после второго приговора?
– Из этапа, близ Урала…
– Позвольте, неужели личность Макарки ни разу не была установлена как следует?
– Ни разу… Да это и невозможно. Он никогда не откроет своего имени, потому что наверно за ним числятся подобные же дела в других городах и местечках.
Густерин заложил руки в карманы брюк и нервно стал ходить по кабинету.
– Из Орла нет телеграммы? – спросил он после долгой паузы.
– Никак нет, ваше превосходительство…
– Черт возьми, что за каша! А вдруг мы ошибаемся? Хорошенькая ошибка будет, нечего сказать! Явиться к почтенному коммерсанту и сказать – не Макарка ли ты, братец, душегуб? Наличность Куликова в Орле еще ничего не доказывает!
И он опять нервно зашагал по кабинету.
– Но орловский Куликов говорит, что он продал свой паспорт в этапе именно Макарке.
– Так что ж? Значит, все Куликовы сделались Макарками? Ну, продал! Да где же указание, что тот арестант и наш петербургский заводчик одно и то же лицо? Нельзя же с бухты-барахты предъявлять подобные подозрения и обвинения.
– А совпадение у следователя? Коркина прямо в глаза назвала этого Куликова убийцей мужа, Макаркой-душегубом.
– Назвала?! Сумасшедшая баба выругалась, не имея ни малейшего повода! А где же у нее основания, доказательства? Небось следователь не арестовал его! Пусть попробовал бы!
– Как прикажете, ваше превосходительство, можно заявление Степанова и Павлова оставить без последствий.
Густерин задумался. Он сел к столу и стал опять перелистывать дела.
– Вот спишь да выспишь, – говорил он, не обращаясь ни к кому. – Пожалуй, самое лучшее прекратить. Впрочем, подождем возвращения Иванова из Орла.
В кабинет вошел курьер.
– Господин Степанов желает видеть ваше превосходительство.
Густерин сделал кислую гримасу.
– Проси.
Степанов порывисто вбежал в кабинет. Густерин сухо ему поклонился и неохотно пробормотал:
– Садитесь.
– Нельзя ли, ваше превосходительство, арестовать этого злодея, – начал он, с трудом переводя дух.
Густерин посмотрел на него удивленно.
– Знаете ли, господин Степанов, я хочу совсем остановить ваше заявление без последствий, я начинаю раскаиваться, что командировал в Орел чиновника. Вы, мне кажется, заблуждаетесь. Зять Петухова не может быть Макаркою-душегубом. Возможно ли, чтобы этот Макарка преобразился вдруг в купца, фабриканта, был принят в обществе. Это в романах только бывает, а не в действительности!
– Ваше превосходительство, умоляю вас, только не прекращайте дела! Посмотрим, что будет дальше. Жена Куликова рассказывает о каких-то стонах в подземелье его дома. Не можете ли вы обыск произвести?
– Как это вы легко на все смотрите? Мне скажут, что вы фальшивые кредитки делаете, и сейчас к вам с обыском идти? Этак мы все дома перероем! Надо же принимать в соображение не одни только слова, а факты!
– Господи, что же делать, что же делать?! – Степанов в отчаянии ломал руки.
– Я вас научу, – произнес Густерин. – Садитесь и напишите заявление о жестоком обращении Куликова с женою. Мы будем обязаны произвести дознание. Когда из Орла доставят Куликова, я вызову зятя Петухова для объяснений по вашей жалобе. Мои агенты будут его караулить. Если он не захочет явиться, доставят силой. Здесь я предъявлю ему ваше заявление и, как бы невзначай, случайно, устрою встречу обоих Куликовых. Признает тот его за арестанта, купившего паспорт, – зять Петухова будет арестован; не признает – извините, я ничего дальше предпринимать не буду.
– А я клянусь вам своею головою, он Макарка-душегуб или вообще какой-нибудь злодей, разбойник, каторжный!
Осиротело Горячее поле. Наступившая весна не застала здесь главных обитателей и коноводов.
Одни ему изменили, другие погибли в бою с правосудием… Затерялась тропинка к хижине Тумбы. Рябчик ушел уже в кандалах на Сахалин. Несколько бродяг попалось в обходах или задержано в окрестных кабаках, так что население Горячего поля поредело.
Больше всего с весны появилось на Горячем поле безместных. Так зовут здесь прислугу, потерявшую места: лакеи, дворники, кухарки, горничные, приказчики. Все это спившийся, спутавшийся люд, отвыкший от работы, труда и ищущий разврата, тунеядства. И сколько же их?! Не только тундры Горячего поля, но и наружная площадь, примыкающая к скотопригонному двору, переполнена этим сбродом столичного омута. Есть молодые и старые, новички и бывалые; есть художники своего дела, артисты по профессии, но попадаются и сбившиеся невольно с колеи, только что окунувшиеся в омут.
Едва солнышко садится, как со всех сторон тянутся к Горячему полю группы безместных. Женщины в больших байковых платках, мужчины в картузах, пиджаках, опорках. Многие держатся попарно, но большинство кучками в пять-десять человек. Все их имущество на себе и при себе. Ни у кого ни узелка, ни подушки. У некоторых нет даже белья на теле. На Горячее поле они перекочевывают, как на дачу, из зловонных трущоб городских лавр. Безместные считаются тысячами, и добрая половина их состоит в этом звании годами.
Все лужайки поля оживляются в восемь-девять часов вечера, когда безместные собираются «по трудам» с некоторой добычей. Кто поденно стирал, кто работал на барках, в огородах, а кто просто «стрелял» на паперти. У каждой группы есть полштоф или сороковка в кармане, есть колода засаленных карт. Они разваливаются на траве, под кустиками, и в девять-десять часов начинается оргия, иногда на всю ночь. Группы с восходом солнца тут же засыпают.
Особенно отличалась эту весну небольшая группа безместных, державшаяся особняком от остальных в густой траве за Скотопригонным двором. Здесь устроен был под большим тенистым кустом холщовый ковер, подобие стола и несколько подушек из сена. Все это роскошь, не доступная заурядным «дачникам» Горячего поля. И на самом деле, группа была незаурядная. У них игра шла на десятки и на сотни рублей, на столе появлялись бутылки мадеры, портвейна. Группа состояла из шести человек, и во главе их Игнатий Левенсон. Тот самый Игнатий, который служил у графа Самбери, когда убили несчастного камердинера. Он несколько опустился, физиономия припухла от пьянства, глаза окружены синими поволоками от бессонных ночей. С ним Катя – молоденькая, семнадцатилетняя горничная, недурненькая блондинка, служившая с Игнатием на одном дворе. Игнатий обольстил несчастную девушку и увел за собой, когда отошел от места; теперь она сделалась его постоянной спутницей и готовилась быть матерью. Компаньоны Игнатия: Мартын – старший дворник большого дома, уволенный за неисполнительность и поборы с жильцов, а другой – официант увеселительного заведения Андрей, с которого сняли «номер» за неумелый и чересчур дерзкий обсчет гостя. Оба они с девицами-подругами: первый – с кухаркой Дарьей, женщиной лет двадцати семи, а второй – с посетительницей увеселительного заведения Настюшей, ловко обиравшей, по уговору с ним, гостей. Настюша – недурненькая кокоточка; любовь к Андрею ее погубила и привела на Горячее поле; теперь, когда костюм потерял свежесть, карман опустел, из комнаты выселили, она волей-неволей сделалась спутницей Андрея.
– Наливай, – распоряжался Мартын, который теперь был богаче остальных и чувствовал некоторое превосходство над сотоварищами. Он хоть и не умел скопить капитальца, но деньжонки у него еще не перевелись, тогда как Игнатий совсем спустил свое наследство.
– Наливай, выпьем, надо спрыснуть наследника.
– Тю-тю, – протянул Игнатий, – было, да сплыло, вчера проиграл последнюю пятишку.
– Что ты? Плохо, брат, опять, значит, в камердинеры?
– Зачем баловать! Погуляем еще!
– Какое гулянье без денег.
– Будут и деньги, постой, дай срок!
– Опять наследство?
– А хоть и наследство?! У тебя не попрошу.
– У меня и просить нечего, сам без денег! Знаешь ведь – карман с дырой!
– А у кого из нас без дыры?
– У Мартына Андреевича, видишь, дом скоро покупает!
– Врите, – промычал старший дворник, злобно покосившись на «шестерку». Он не любил, когда шутили на его счет, и сам не умел шутить.
Компания выпивала и делалась разговорчивее. Настюша ухарски опрокинула рюмку и чмокнула:
– Эх, кабы не Андрюшка, жила бы я теперь большой барыней! Помнишь дядю Васю, старичка?
– Помнишь, помнишь, – передразнил Андрей, – нечего вспоминать, коли дура! Потому и не живем, что дура!
– Удивительные люди, – заметил Игнатий, – как сойдутся, так ругаться! И что это у вас за привычка? Посмотри, как мы с Катей дружно живем! И не горюем.
Настюша презрительно поглядела на бледную, похудевшую горничную и сказала:
– О чем вашей Кате горевать? Что она видела? Плиту да половую щетку? А я проживала по две тысячи в месяц, каталась на рысаках…
– Все мы катались, – перебил Игнатий, – а теперь на Горячем поле сидим! Нечего и скулить понапрасну! Пей, когда домовладелец угощает!
– Ну, ты, наследник из лавры Малкина переулка, – огрызнулся дворник.
Ночь была тихая, теплая. Вдали заливалась малиновка. Со стороны города доносились какие-то крики.
– Не обход ли? – произнес, прислушиваясь, Андрей.
– А хоть бы и обход? Нам-то какое дело! Мы с паспортами, хоть и не прописаны.
– Нет, слышишь, пьяные орут, обход кричать не будет! – пробасил Мартын и налил рюмки.
– Сыграть бы, братцы?
– Денег нет, – отвернулся Андрей.
– Ты отдашь, тебе кредит есть.
– И у него нет, – показал Андрей на Игнатия.
– Ты обо мне не печалься! – отозвался Игнатий. – Я захочу, у меня сейчас будет! Хоть тыща!
– Ой! Какой хват выискался, и впрямь наследник!
– Наследник или нет, а кредит имеем неограниченный! Напишу записку, пошлю Катю, и сейчас деньги будут!
– Что ты? К банкиру, поди, пошлешь! Положено на текущем!
– Наше дело! Даром никто не даст, стало быть, заслужено!
– К кому же это вы пошлете? Не секрет?
– Какие у нас секреты! К заводчику Куликову, Ивану Степановичу, зятю Петухова. Слышали такого?
– Как не слышать! Бывали у него в «Красном кабачке». Он не сродни ли тебе придется?
– Наше дело! А напишу тыщу – и пришлет! Беспременно пришлет, потому ему нельзя не прислать! Такое дело, что должен обязательно прислать!
– Да ты скажи уж начистоту, что за дело у тебя с Куликовым?
– Много будете знать – скоро состаритесь! Сказано – дело, и довольно!
Андрей усмехнулся и достал из кармана колоду карт.
– Кто банк закладывает?
– Вот вам по красненькой для банка, – произнес Мартын, протягивая две десятирублевки.
– А мы спать ляжем, – зевнула Настюша.
– Марш по кустам! – скомандовал Игнатий.
Дамы разбрелись по соседним кустам, подложив под голову подушки и покрывшись своими платками. Игнатий заложил банк, но Мартын сейчас же сорвал его. То же повторилось и с Андреем. Они выпили, и тогда Мартын сам заложил, но вместо денег вынул лист бумаги и карандаш.
– На запись будем играть. Я тоже платить не стану. Отвечаю триста.
Игра пошла азартная. Партнеры меньше двадцати пяти не писали. Игнатию не везло окончательно. Андрей играл вничью. Мартын устроил банк и передал следующему. Взошло солнышко, совсем стало светло, а товарищи все «резонились». Дамы мирно спали. Раздался протяжный рожок пастуха. Оживилось Горячее поле. Потащились в город за добычей безместные.
– Пора, братцы, кончать, надо соснуть, – объявил Мартын.
– Подводи записи.
– Игнатий проиграл девятьсот двадцать два рубля. Андрей выиграл шестнадцать рублей.
– Ай да Игнатий, молодчина, вот без малого тыщу и продул. Теперь хочешь не хочешь – посылай.
– Сам пойду! Во как! Не токмо пошлю!
Он встал, потянулся, зевнул.
– А который теперь час может быть?
– Солнце высоко, часов семь-восемь есть.
– Пора идти, а то уедет… Я мигом… Вы меня здесь ждите…
Приятели не дождались Игнатия, как осенью в «Красном кабачке» громилы не дождались Гуся. Куда делся Игнатий? Бедная Катя все глаза выплакала, ходила узнавать и получила тот же ответ, как некогда громилы.
– Вошел, но не выходил из дому.
– Где же он? Куда делся?
Никто не мог на это ответить.
С опухшей от нескольких ночей пьянства и оргий физиономией Иван Степанович вошел утром в кабинет тестя, где застал и жену. Петухов сидел, наклонившись над столом, а Ганя стояла возле, обвив его шею руками. При появлении Ивана Степановича оба они вздрогнули.
– Здравствуйте, папенька, здравствуй, жена, – подошел к ним Куликов.
– Здравствуй, зятек, – произнес Тимофей Тимофеевич, – а мы только что о тебе говорили: два дня не было.
– В Новгород уезжал по делам.
– Видишь ли, уехал в Новгород и не сказал ничего! А завод? Так нельзя, мой милый, делать! Я пригласил вернуться на службу Степанова.
– При-гла-си-ли! – почти вскрикнул Куликов, совершенно забыв свой нежный, минорный тон, и напускная улыбка исчезла с его лица, сделавшегося сразу суровым.
«Эге, вот ты какой», – подумал старик, уловив это превращение, и проговорил громко:
– Да, пригласил, и на днях он обещал вступить в управление; я предложил ему переехать назад в свою прежнюю квартиру.
– Но зачем вы это сделали, разве вы не знаете, что я уволил его за непочтительность и не могу быть с ним на заводе!
– Да тебе и нечего там делать. Я попрошу тебя вовсе не вмешиваться в заводские дела. Ты мне запустил так завод, что я не узнал его после болезни!
– Благодарю вас за аттестацию. Так что же прикажете мне делать в вашем доме?
– Послушай, Иван Степанович, нам нужно с тобой серьезно переговорить. Ведь я совсем не знаю, какие у тебя дела, чем ты занимаешься, что ты делал в Новгороде два дня, зачем туда ездил, да и ездил ли еще?! Правда, я несколько поздно спохватился, но во всяком случае, лучше поздно, чем никогда!
Куликов слушал молча, опустив голову; он успел овладеть собою, но все еще не мог прийти в себя от неожиданности; в последнее время у него промахи следуют за промахами: как мог он не позаботиться завести около себя на заводе верного человека – шпиона, который доносил бы ему все, что происходит?! Слишком он понадеялся на себя, на свои силы!
– Ганя, что произошло? – обратился он к жене, стоявшей все время молча, не переменив положения.
– Я только что вошла и ничего сама не знаю, – прошептала она, не поворачивая головы.
– Что ж, жена, если папенька меня гонит, нам нужно вместе уходить! Я без жены не уйду!
И он приблизился к Гане. Та инстинктивно отступила по другую сторону отца, который откинулся на спинку кресла и твердо произнес:
– Я тебе сказал, что не отпущу пока Ганю от себя. Тебя же я вовсе не гоню: я только отстранил тебя от управления заводом, потому что ты все страшно запустил и по двое суток не показывал глаз. Но жить у меня в доме ты можешь! Занимайся чем хочешь. Что ты раньше делал? Какие подряды? Бери опять подряды или трактир открывай. Разве я тебе мешаю?
– Но что же это за жизнь, на бивуаках, без своего угла, почти без жены, в каком-то неопределенном положении?
– Молчи, Иван Степанович, не тебе сетовать на нас! Посмотри, как быстро Ганя у меня поправляется, а что ты с ней сделал в семь месяцев?! И ты еще смеешь меня попрекать?! Кажется, я тебе ничего не должен и попрекнуть тебе меня нечем. Скажу тебе откровенно: я был бы счастлив видеть Ганю свободной. Я не верю, чтобы она могла быть с тобой счастлива! Не сумел ты или не хотел, Бог тебя знает, но счастья ты нам не принес! Конечно, я не вправе отнять у тебя жену, но если ты пойдешь наперекор – я за дочь постою! Слышишь?!
И старик хлопнул по столу кулаком с такой силой, что все вещи затанцевали. Дрогнул и Куликов. Такой прыти у старика он не ожидал!
«Ах ты, старая обезьяна, – подумал он, – надо тебя накормить моими лепешечками, авось поутихнешь! Чего доброго, еще тут дождешься, что из дому выгонит и приданое потребует».
– Я не требую пока ничего. Я желаю только, чтобы Ганя осталась при мне до полного выздоровления, а ты можешь жить с нами и заниматься своими делами. Но мне, как тестю, было бы небезынтересно все-таки знать, какие дела у моего зятя. От твоих прежних подрядов остались, вероятно, контракты, расчеты, документы. Я желал бы видеть все это. Ты не меньше четверти века занимался делами, вероятно, есть у тебя какие-нибудь заслуги, памятники… Ты можешь показать их?
– С большим удовольствием… У меня несколько ящиков этих памятников, и я прикажу перевезти их с квартиры сюда или сам разберу и выберу для вас наиболее интересные. Я не привык хвастаться, но похвастаться есть чем! Даже несколько медалей за выставки имею!
Тимофей Тимофеевич был обезоружен спокойным самоуверенным тоном зятя и такою уступчивостью, на которую он даже не рассчитывал. Ганя почувствовала это впечатление, и ей сделалось страшно. Вернуться к этой страшной плети, к истязаниям, к унизительным издевательствам!!! Она готова была зарыдать. А старик сделался, видимо, мягче и почти ласково посмотрел на зятя.
– Когда же Степанов переезжает? Надо ему приготовить квартиру, так я переберусь к себе, – произнес Куликов тоном обиженной жертвы.
– Зачем к себе? Разве мало у нас места? Хватит, я думаю, всем. Ты отдай ему заводскую квартиру, сам живи здесь, в доме. Возьми комнату рядом со столовой. Или мало тебе? Чай, не тесно.
– Благодарю вас, папенька. Но может быть, я вас стесню?
– Стеснишь не стеснишь, теперь толковать поздно. Мне комнаты нечего жалеть, когда дочери своей я не пожалел!..
«Эге, мягче стал, – пронеслось в голове Куликова. – Очевидно, это ее шутки со Степановым; ну, попомните вы меня, голубчики! Недолго вам удастся попраздновать победу! Не на того напали!! Надо, однако, торопиться, пока Степанов не водворился; этот, кажется, лучше из всех меня раскусил, только руки коротки, не доросли!»
Куликов повернулся уходить. Видимо, роль покорной овечки, которую он разыгрывал, стоила ему огромных усилий, потому что, как только он повернулся, физиономия его приняла обычное зверское выражение, со стиснутыми зубами и выкатившимися глазами, налитыми кровью. Довольно увидеть его с таким выражением лица, чтобы понять сразу, что это за человек. Ганя видела его таким часто, и потому-то один голос его заставлял ее дрожать. Эта разбойничья голова с глазищами тигра жаждала крови, как голодный хлеба, и томилась в роли покорного зятя.
Видит она свою жертву, да взять нельзя.
– Пора, пора, – шептал он, удаляясь, – довольно терпения; дальше медлить нельзя; надо кончать со стариком и вступить в полные права хозяина.
А Петухов остался визитом зятя очень доволен, и тревожная наболевшая душа его почувствовала некоторое облегчение.
– Ганюшка, – обратился он к дочери, – что ж ты молчишь?
– Ничего, папенька.
– Что ты скажешь насчет его?
– А что?
– Есть надежды?
– Нету, папенька.
– Что ты? Отчего. Кажется, он того… Может, он и вправду ничего себе.
– Я не могу жить с ним, папенька!
– Ах, не говори так, дочь моя! Грех великий! Конечно, если нужда заставляет, супруги расходятся; но долг наш испробовать все средства, прежде чем решиться на такой шаг! Вот я пересмотрю все документы его. Может быть, окажется, что он и недурной человек. Тебя он любит. Если бы не любил, не стал и бить. Только любя бьют, дочь моя. Не зверь же он. Оно, конечно, больше я не буду тебя неволить. Нет, нет, Господь с тобой, делай как знаешь, живи у меня. А все-таки хорошо было бы с мужем жить, по закону, как церковь велит. Худой мир лучше доброй ссоры, говорили старики.
– Подождем, папенька, увидим. Божья воля…
– Подождем, доченька, подождем.
Старик обнял дочь – и они замерли в объятиях. А из дому выходил в ту минуту Куликов с одним из рабочих, которого решил подкупить. Зять злобно посмотрел на окна кабинета и прошептал:
– Скоро, скоро, старый черт, ты узнаешь меня. Недолго куражиться!..
Четыре землекопа дружно снимали один пласт земли за другим, и холм быстро исчезал, сравниваясь с поверхностью крутого берега Волги. Но во время работ к группе наблюдавших за работами подошел господин в цилиндре.
– Не могу ли я видеть господина прокурора, – обратился он ко всем.
– Я прокурор, что вам угодно? – ответил высокий брюнет лет тридцати пяти.
– Я чиновник петербургской сыскной полиции, – тихо проговорил он, предъявляя открытый лист. – Командирован в ваше распоряжение по делу Коркиной об убийстве Смулева.
– Ах, прекрасно, мы как раз только вот начали раскопки места, где предположено, что зарыт труп убитого. Пожалуйста, прошу вас принять участие в дознании, это очень полезно для нас; дело какое-то темное, загадочное и поднято самою Коркиною. Вот она, посмотрите, как убивается.
Елена Никитишна, бледная, дрожащая, не отрывала глаз от заступов землекопов и ничего не видела и не слышала. Она гордо выпрямилась, и суровое выражение не сходило с ее лица. Можно было принять ее скорее за грозного мстителя, чем за обвиняемую.
– Она арестована? – спросил сыщик на ухо у прокурора.
– Пока да, но если мы ничего не найдем здесь, то я полагаю освободить ее и прекратить дело. У нас, кроме ее заявления, нет решительно никаких данных.
– Она действительно имеет ненормальный вид. Может быть, все дело есть плод ее болезненной фантазии.
– Я того же мнения. Смотрите, землекопы работают часа полтора, и ничего. Ясно, что эту землю никто никогда не копал.
Между тем землекопы остановились. Верхние слои были сняты, и копать сделалось труднее.
– Позвольте отдохнуть полчаса, – взмолились они.
Елена Никитишна испуганно подбежала к прокурору.
– Вы прекратили раскопки?
– Нет, только антракт для отдыха.
– Ах, я испугалась! Ради Бога… Если мы не найдем здесь, придется начать с той стороны холма. Чем ближе к цели, тем больше я уверена, что мы непременно найдем его.
Она подошла к священнику:
– Батюшка, если мы найдем труп, его можно будет похоронить со всеми почестями? Можно отпеть, отслужить панихиду?
– Если не встретится препятствий со стороны гражданских властей, конечно, можно.
– Умоляю вас, примите все это на себя! У меня здесь в банке приготовлено четыре тысячи. Вот перевод. Пожалуйста, получите и расходуйте по вашему усмотрению, только чтобы все, все было сделано.
– Да постойте, еще, может быть, ничего не найдут!
– О! Нет, нет, я чувствую, я хорошо знаю! Найдем непременно!
Прокурор улыбнулся:
– Но я, право, не знаю, что делать с Коркиной, если мы не найдем трупа. Она, пожалуй, начнет просить весь берег перерыть!
– Пусть сама, за свой счет наймет землекопов и роет!
– У вас в Петербурге никаких данных и сведений нет?
– Есть. Но только очень сомнительные. У нас заподозрили в одном богатом купце самозванца и именно бродягу под кличкой Макарка-душегуб. А Коркина на следствии показала, что ее любовник вел переговоры об убийстве мужа тоже с Макаркою-душегубом. Может быть, конечно, все это ерунда, ошибка, но…
– Знаете ли, что Макарка-душегуб известен и у нас, помимо дела Коркиной! Он сидел у нас в остроге за ограбление одного помещика с вооруженными товарищами, но бежал, подкопавшись под дом острога. Это разбойник, которого знают на Волге и почти везде! Если только труп Смулева будет найден, то не подлежит сомнению, что это одна из жертв Макарки!
– В самом деле? Неужели же такой разбойник может благополучно преобразиться в богатого купца и жить в столице? Да еще как жить! Он женился на дочери заводчика и взял около ста тысяч приданого!
– Что же тут удивительного? Мало ли самозванцев, скрывающихся под чужими паспортами! И заметьте – их обнаруживают только случайно! Оно и понятно – живущие по подложным паспортам пользуются всеми правами мирных граждан, которых никто не беспокоит и не проверяет! Живи, пока Бог смерти не пошлет!
– Однако, ребята, – обратился прокурор к землекопам, – пора начинать.
Опять застучали заступы, и опять все сосредоточенно устремили взоры на холм.
Томительно шло время. Все стояли, потому что сидеть было негде, и все внимательно смотрели, хотя, кроме свежей пластовой земли, ничего не видели. Все, начиная с прокурора, теряли уже терпение и готовы были если не прекратить совсем, то отложить раскопки до другого раза.
Вдруг землекопы остановились и, сняв шапки, набожно перекрестились. Коркина дико вскрикнула и бросилась к яме. Там, на глубине аршина, обнажилась нога, обутая в ботинок.
– Он, он, – дико кричала Елена Никитишна, – скорее, скорее. Господи, помоги!
Она простерла вперед руки, уставилась обезумевшими глазами на носок ботинка и вся тряслась. Землекопы осторожно стали отбрасывать землю с трупа. Постепенно обнаружилась другая нога, бедра, живот, грудь, руки и, наконец, череп. Труп лежал на спине и представлял совершенно высохший скелет, одетый в черный сюртук и полосатые брюки.
Коркина дрожала и менялась в лице: то бледнела как полотно, то краснела как кумач. Воспаленные губы потрескались. Она была близка к помешательству. Между тем рабочие принесли носилки и стали бережно подымать труп. Благодаря костюму, скелет не рассыпался.
– Бедный, несчастный, – шептала Коркина, следя, как рабочие перекладывали бренные останки неповинной жертвы.
– Батюшка, – упала она в ноги священнику, – благословите кости, отслужите хоть панихиду, умоляю вас!
Прокурор кивнул головой в знак согласия. Священник достал епитрахиль[15], облачился и, сделав широкий крест, приблизился к носилкам.
Коркина припала к земле и не поднимала головы. По вздрагиванию тела можно было заключить, что она рыдала. Мужички землекопы опустились на колени, когда священник произнес:
– И сотвори ему вечную память!
– Вечная память, – перекрестились присутствующие.
Рабочие подняли носилки.
– В анатомический кабинет тюремной больницы, – приказал прокурор.
Елена Никитишна поднялась с земли. Ее поседевшие раньше волосы сделались белыми как лунь. Глаза ввалились. За эту панихиду она изменилась так, что видевшие ее полчаса тому назад не узнали бы ее теперь.
– Боже, как она переменилась, – прошептал прокурор священнику.
– Да, велики ее душевные страдания! И знаете, чем строже вы с ней поступите, тем легче ей будет.
– Теперь ее придется арестовать по всем строгостям формального следствия. Убийство не подлежит сомнению! Покойный не мог сам себя закопать, хотя следов смертельных ран мы, разумеется, не увидим.
– Вы позволите мне преподать несчастной женщине духовное утешение. Это укрепит ее силы.
– Пожалуйста, пожалуйста, вам всегда открыт к ней доступ. Я посажу ее в одиночную камеру, и вы можете, когда угодно, ее навестить без моего даже ведома. Не поверите ли, мне самому очень жаль ее, но теперь…
– Да, теперь, – подошел сыщик, – Коркиной трудно будет вывернуться! Она несомненная сообщница Макарки, который только помогал ей! Ссылки на покойного любовника не спасут голубушку! Никто не поверит в ее незнание! Недаром она так убивается! Значит, совесть не чиста.
– Положим, это зависит от того, у кого какая совесть; один может убиваться, причинив простую обиду ближнему, а другой десять человек задушит и не убивается! Лично я глубоко верю Коркиной и готов сейчас сделать из нее простую свидетельницу, но, как представитель обвинения, я этого не могу; пусть решают присяжные заседатели.
– Я буду сейчас телеграфировать в Петербург начальнику сыскной полиции о найденном трупе. Позволите прибавить ваши сведения о Макарке-душегубе?
– Не только разрешаю, но прошу! Нам необходимо вытребовать Макарку!
– Если подозрения наши о купце Куликове подтвердятся?
– Разумеется! Неужели же я на свой страх могу арестовать купца Куликова, когда мне нужен бродяга Макарка! Это уж ваше дело!
– То-то, ваше! И наш начальник не хочет рисковать обжечься! Не так-то легко сорвать маску с ловкого мошенника!
– Я сегодня же официально сообщу вашему начальнику о розыске Макарки-душегуба. А как и где он его будет разыскивать – до меня не касается.
Процессия медленно двигалась по улицам Саратова к тюрьме. Весь город уже знал «историю», и все от мала до велика встречали процессию. Седая Коркина шла с открытой головой и выпрямившись. Ветерок растрепал ее белые волосы. Она точно наслаждалась своим позором, зная, что все смотрят на нее, как на убийцу!
– Бейте меня, плюйте на меня, православные, – кричала она толпе.
Павлов горел нетерпением скорее домчаться до Орла и не давал своему спутнику Иванову отдыха ни в Петербурге, ни в Москве. С почтовым поездом они выехали по Николаевской дороге и в Москве прямо пересели на курский поезд. Иванов хотел ехать с вечерним поездом, чтобы воспользоваться случаем посмотреть на Москву, но Павлов и слышать не хотел:
– Нет, нет, ни за что! Едем сейчас, в Орле отдохнем!
Однако в Орле Павлов отослал с посыльным багаж в ту гостиницу, где останавливался прошлый раз, и потащил Иванова прямо с вокзала на Зеленину улицу, где жил настоящий Куликов. Они скорее ворвались, чем вошли в смрадную квартиру пропойцы-мещанина, но здесь их ожидал роковой удар.
– Хозяин загулял, – сообщила жена Куликова.
– Как загулял? Где он?!
– А кто же его знает.
– Его и в Орле совсем нет?
– Нету… Поехал в Курск на заработки, но дорогою загулял и неизвестно где находится!
Павлов и Иванов переглянулись.
– Что же делать? – с мучительною тоскою во взгляде спросил Павлов.
– Право, не знаю. Целый скандал. Я не имею полномочия жить здесь и ждать месяцы его возвращения.
– Придется ехать в Курск.
– Зачем? Ведь он не дошел до Курска. Скорее вернуться обратно придется.
– Бога ради, умоляю вас!
– Но будьте же благоразумны, господин Павлов, вы видите, что ничего нельзя сделать.
– Скажите, сколько дней вы можете пробыть здесь?
– Дня три-четыре, самое большее.
– Хорошо. Я буду разыскивать его один, и если в четыре дня ничего не сделаю, мы поедем обратно. Но четыре дня вы обещаете ждать?
– Извольте.
Они пошли в мещанскую управу. Павлов был здесь как старый знакомый и торжествующе сообщил делопроизводителю, что он не один, а с чиновником петербургской сыскной полиции и, следовательно, имеет право требовать официально разные справки.
– Поздравляю вас, – ответил делопроизводитель, просматривая открытый лист Иванова. – Теперь мы к вашим услугам и готовы исполнить всякие требования.
Павлов рассказал об исчезновении настоящего Куликова.
– И представьте, семья не имеет о нем никаких сведений! Мы не знаем, где его и искать!
– А на что, собственно, он вам нужен?
– Для удостоверения, действительно ли он продал свой паспорт нашему Куликову, бывшему в этапе под кличкою Макарка-душегуб. Это самый важный свидетель.
– Действительно, это важно, но самозванство Куликова петербургского вы можете удостоверить подложностью его паспорта. Паспорты мы выдаем на годичный срок. Срок проданного паспорта истек три года тому назад; других паспортов мы в Петербург Куликову, разумеется, не высылали. Значит, он живет или по подложному паспорту, или просроченному с переправленными датами и подскобленными числами.
– В таком случае вы дайте нам подробную справку Нет ли у вас еще Куликовых в составе мещан?
– Есть родной его брат, очень почтенный здешний купец, но тот ни при чем здесь! Он живет безвыездно в Орле, на Монастырской улице, за Монастырской речкой. У него мельница.
– И больше такой фамилии никто не носит?
– Вот не угодно ли алфавит посмотреть! Решительно никого!
– Так вы будьте добры скрепить все это официальною бумагою. Пропишите, какой паспорт и за каким нумером был выдан Куликову Ивану…
– Который он продал в этапе?
– Да.
– Извольте. Завтра утром все будет готово.
– Это весьма ценные документы, – произнес Павлов. – С такими данными можно арестовать зятя Петухова и без предъявления настоящего Куликова.
– Арестовать – да, – возразил Иванов. – Но что же дальше? Он упрется – «знать ничего не знаю», – и с ним ничего не поделаешь! А когда Куликов признает в нем Макарку, назовет других арестантов, бывших в этапе, которые, в свою очередь, признают душегуба, – тогда дело в шляпе, и никаких разговоров больше не может быть.
– О! Бесспорно, Куликов нам нужен, и во что бы то ни стало я постараюсь его отыскать, но, в крайнем случае, мы вернемся с удостоверениями, которых достаточно для ареста злодея.
– Смотрите, как бы наш начальник не отказался арестовать зятя Петухова на основании этих справок. Ведь здешняя управа может ошибиться или войти в заблуждение, а Густерин не захочет рисковать впутываться в историю… Он не церемонится с разными бродяжками; но когда дело касается людей с положением – он очень осторожен. Это его правило: избегать скандала, не навязывать себе лишних дел!
Павлов заломил руки в отчаянии:
– Неужели же на злодеев нет ни суда, ни расправы?!
– Знаете пословицу: не пойман – не вор!
Они простились. Павлов скорым шагом пошел на Зеленину улицу.
Странное чувство он теперь испытывал. Ганя сделалась ему очень дорога, и судьба ее занимала его больше своей собственной. Он понимал, что это не простое чувство христианского милосердия, но объяснить его не умел. В его практике начетчика встречались не менее трагические положения разных жертв, но он никогда так не увлекался. Он во что бы то ни стало хочет вырвать Ганю из рук злодея, сделать свободной и потом взять ее за руки, сесть рядом и говорить, говорить…
«Скорее, скорее, – говорил он самому себе и почти бежал на Зеленину улицу. – Неужели и теперь мне суждено будет опоздать, как я опоздал в прошлый раз, когда рвался, метался в поезде, проклинал задержки и дрожал при мысли, что опоздаю».
Павлов застал старуху Куликову со всеми детьми. Они второй день не имели ничего во рту; краюха хлеба кончилась третьего дня. Работы не было, продать нечего. Впрочем, это мало их сокрушало. Они уже привыкли голодать по нескольку дней и знали, что все-таки умереть с голоду им не дадут, а остальное – не беда.
– Слушай, тетка, – обратился к ней Павлов, – вот тебе пять рублей, купи все, что нужно для детей, и пойдем вместе искать твоего мужа.
Куликова удивленно смотрела на барина; ей казалось, что он шутит, смеется над их нищетой, и не решалась протянуть руки принять даваемую пятирублевку.
– Слышишь? Бери, что же ты стоишь?
– Спасибо, родименький, только никак я в толк не возьму, на что наш Иван понадобился вам? Ведь он ничего не умеет, не знает и сам-то пьяница горький, прости Господи.
– После узнаешь, а теперь собирайся скорее, мне время терять нельзя, торопиться надо! Не бойся, худого ничего не будет!
– Да какое худое, коли сразу такие деньги даешь! Я такой бумажки, как замужем, не видала! Спасибо, кормилец наш!
Старуха засуетилась, побежала за покупками, а Павлов вышел из смрадной конуры и на дворе стал ожидать возвращения Куликовой.
День клонился уже к вечеру, сделалось прохладно, начал моросить дождь, погода нахмурилась.
– Скорее, скорее! – крикнул он, увидев приближавшуюся с покупками Куликову.
– Сейчас, сейчас, родимый, – отозвалась она и вышла.
– Куда же, кормилец, мы пойдем с тобой? – спросила она.
– А я это у тебя хотел спросить, – произнес удивленно Павлов и задумался. – В самом деле, куда же мы?
А на дворе непогода усилилась. Становилось все холоднее, дождь полил как из ведра.
– Не переждать ли? – нерешительно проговорила Куликова, боявшаяся, как бы барин не потребовал у нее обратно денег.
– Нельзя, нельзя, скорее нужно!.. У нас мало времени. Так куда же мы?
– Куда прикажете…
– Прикажете, – передразнил Павлов, – что я могу приказать, когда я ничего не знаю и не имею понятия, где искать твоего пьяницу…
– Да неужто вы и впрямь его искать хотите? Не шутите?
– Тьфу, – потерял терпение Павлов, – так зачем же я взял тебя? Гулять, что ли, мы с тобой вышли в такую погоду!
– Не сердись, родименький, я ведь ничего не понимаю… Я так, по глупости! Ищи, благодетель наш, ищи, коли волюшка твоя такая. Господское дело нам не понять!
– Ищи! Так я тебя спрашиваю, где его искать?!
– А я-то почем, родименький, знаю, нешто он мне сказывал; я ведь по таким местам отродясь не хаживала!
Куликов вошел в свою квартиру. За ним шел по пятам тощий субъект в картузе и блузе. Иван Степанович не был в своем уединенном домике дольше двух недель. Квартира была совершенно запущена и потеряла жилой вид. Но Куликов даже не замечал этого. Все это пустяки, которые не могли его интересовать, особенно теперь, после таких важных событий. Он видел, что на карту приходится ставить все! Пан или пропал! Сойтись с тестем он не мог ни в каком случае уже потому, что тот потребовал документы и данные о его прошлом. Раскрывать тестю свое настоящее прошлое он не имел ни малейшего желания. Значит, сойтись по-прежнему нельзя. Остается или уходить самому, или удалить его… Как удалить – вопрос второстепенный, но удалить, во всяком случае, в тот лучший из миров, откуда нет возврата.
Куликов бросил на стол шляпу, сел на кресло около передвижного стола и рукой пригласил сесть своего спутника. Это был один из рабочих завода Петухова, принятый на службу самим Куликовым, некто Петр Ильин. Сухой, желтый, с узкими косыми глазами, он имел жалкий вид бродяги и производил отталкивающее впечатление. Но Иван Степанович был, очевидно, другого мнения о своем госте; он с любовью посмотрел на него и ласково заговорил:
– Петр, ты ведь приятель с кухаркой Петухова?
– Приятель, – осклабился тот и стал мять в руках картуз.
– Хочешь заработать триста рублей?
– Кто же, Иван Степанович, не хочет… Я человек, сами изволите знать, бедный. Оченно даже хочу!
– Отлично, так слушай… Мой тесть все хворает. По старой вере он ни за что не принимает никаких лекарств. А мне необходимо дать ему лекарство, чтобы он поправился. Понимаешь? Но только дать надо так, чтобы никто, никто этого не знал…
– Понимаем-с!
– Слушай дальше. Старик пьет после обеда квас. Кроме его, никто квасу не пьет. Надо в бутылку квасу, которую ему понесут после обеда, положить порошок, который я дам. Но как положить? Бутылку откупоривают в столовой… Значит, ты положить не можешь, так мы устроим вот как: в тот день, когда нужно будет дать порошок, я сам приготовлю бутылку квасу, передам ее тебе! И ты должен на кухне переменить бутылку. Бутылка будет совершенно одинаковая, только на горлышке я сделаю метку, повяжу красную нитку. Метку только мы с тобой будем знать… Сумеешь ты переменить бутылки – получишь триста рублей; не сумеешь – придумаем другой способ…
– Сумею, Иван Степанович, чего тут не суметь! Пустяки! Премного вам благодарен!
– Это еще не все. Мне нужно, чтобы ты через кухарку следил за всем, что делается в доме тестя, и сейчас же мне передавал. На заводе тоже присматривайся и прислушивайся и сейчас беги ко мне, как только узнаешь что-нибудь новое. К вам Степанова опять назначают управляющим…
– Слышали, Иван Степанович, у нас поговаривали, что вы совсем покинете дом тестя. Не поладили с супругой, видно…
– Пустое все говорят. Я хлопочу теперь только, чтобы тесть поправился хорошенько, и поеду потом с женой за границу.
– Та-а-к, вишь, какой вы добрый человек; тесть обидел вас, от завода отстранил, а вы заботитесь о здравии его, бережете…
– Нельзя старика не уважить! Надо потешить! Так, значит, ты понимаешь мое поручение и исполнишь его в точности?
– Беспременно…
– Пуще всего смотри, не уходит ли куда жена, к ней не приходит ли кто; постарайся узнать, что они между собой говорят, что задумывают.
– Понимаем-с, понимаем.
– Если меня не будет дома, я тебе буду оставлять адрес, где я; сейчас беги и дай знать. Вот тебе пока на расходы.
Куликов дал ему пачку мелких кредиток.
– Премного вам благодарны, Иван Степанович. Заслужу.
– Ты, разумеется, понимаешь, что все, что мы сейчас говорили, должно с нами помереть! Не вздумай виду подать кухарке или кому из товарищей!
– Что вы, что вы, Иван Степанович, не маленький ведь я.
– Хорошо. Ну, отправляйся. Сегодня я весь день буду дома, а вечером уеду в «салошку». Если что, ты туда прибеги, я накажу, чтобы тебя прямо провели ко мне в кабинет. Ты знаешь, где «салошка»?
– Знаю-с. Мигом явлюсь!
– Ну ладно, ступай.
Гость низко поклонился, и Куликов сам проводил его и запер дверь.
Он остался один. На душе у него было легко и радостно. Наконец-то дело идет на лад, и скоро, скоро он будет иметь давно уже не испытанное удовольствие. Он налюбуется на предсмертные корчи старика, а после… после заставит свою милую женушку прыгать под плетью, как резиновый мячик от удара ладони. Ха-ха-ха! Довольно уж ей благодушествовать с папенькой. Пора и меня потешить! Черт знает, как я извелся! Заскучался совсем без своей Гани! Просто хоть пса доставай для плети, ха-ха-ха!
Он прошелся по квартире.
– Надо, однако, дела привести несколько в порядок, – произнес он громко. – Хоть я не сомневаюсь нисколько в успехе, однако… Осторожность не мешает.
Он вышел в кухню, отодвинул большой стол и внимательно осмотрел плиты каменного пола. Посторонний человек не мог бы ничего увидеть или заметить на этом старом обыкновенном каменном полу, но Куликов надавил носком сапога край одной плиты, и она подалась вниз. Тогда он взял рукой приподнявшийся противоположный край плиты и без труда опрокинул ее. Под плитой образовалось пустое пространство. Куликов зажег фонарь, спустил в дыру обыкновенную лестницу, стоявшую в углу кухни, и стал спускаться по ней. На глубине двух – двух с половиной аршин, при слабом мерцании фонаря, можно было разглядеть довольно просторное подземелье вроде обыкновенного погреба. Затхлая сырость подземелья лишала возможности дышать, но Куликов не ощущал почти никакого неудобства, благодаря привычке или железному воловьему здоровью. Он прошел в самую глубину подземелья и остановился перед большой железной дверью с огромным висячим замком. За дверью все было тихо. Он ощупал замок, брякнул кольцами пробоя и отошел, прошептав:
– Все исправно, в порядке.
Вдоль стен подземелья были расставлены ящики и шкатулки. Куликов достал из какого-то отверстия стены связку ключей и, поставив фонарь посредине на полу, начал открывать поочередно ящики. Первый ящичек оказался со связкою писем и бумаг. Он поставил его на ступеньку лестницы.
– Надо пересмотреть и сжечь.
Второй ящик вдвое больше. Он весь был набит процентными бумагами и сторублевыми пачками. Небрежно, чуть не с отвращением пересчитал он пачки.
– Однако восемнадцати тысяч уже нет. «Салошка» обходится недешево. Настя недаром за мной ухаживает.
Он скорчил гримасу брезгливости и отвращения, затем сунул в карманы несколько сторублевых пачек и захлопнул ящик.
– Сегодня на «салошку» хватит! Надо будет Настюшу напоить как следует!
Он перешел к третьему ящику. Там тоже бумаги, письма.
– Их тоже пожечь следует!
И он отставил ящик на лестницу. Следующая шкатулка была набита брильянтами.
– Вот целое состояние! А на что они? Можно бы Петухову всю увешать! Рискованно, еще пойдет, пожалуй, закладывать и попадется! Нет, эти штуки надо за границей сбыть, но как? С кем отправить? Поживем – увидим, а пока пусть стоят. – И он щелкнул замок. Последняя шкатулка была больше остальных. Куликов долго и пристально на нее смотрел.
– Что ж, Надя, – прошептал он, – ты сама виновата! Я предупреждал тебя! Ты не послушалась! Любовь таких людей, как я, не похожа на обыкновенную! Мы любим горячо и страстно, но так же горячо и страстно делаемся палачами своих любовниц, если они нас обманывают! Прости! Ты была единственной женщиною, которую я любил в своей жизни! Любил так, как не всякий в состоянии любить! И все-таки я не остановился перед твоими мольбами, когда убедился в измене и коварстве! Пощада не в моих правилах! Щадить я не умею!
Он не открыл ящик и, взяв фонарь, направился к лестнице. Тщательно уложил плиту на прежнее место и понес шкатулку в кабинет.
– Вот дипломы и медали для моего тестюшки, – рассмеялся он. Раскрыв ящики, он стал пересматривать бумаги.
Целая пачка паспортов. Довольно объемистый сверток писем.
– Это ее письмо. Вот предательское письмо, которое она написала под диктовку полицейского. Коварная! И кого ты думала погубить?! Жестокую получила ты месть, но заслуженную! А зачем я храню эти письма в этом ящике? Почему они дороги мне? Верно, я и до сих пор люблю еще ее. Или не ее, а память ее. Люблю даже после того, как она заманила меня в полицейскую западню! Несчастная!
Куликов затопил в кабинете камин и стал бросать в огонь бумагу за бумагой. Первыми полетели паспорта.
– Они мне не нужны более! Торговать ими я не собираюсь. Имя Куликова я сумел сделать почтенным, сумел породнить его с именитым заводчиком. От добра добра не ищут.
За паспортами полетели разные счета, записки. Сверток писем он бережно положил обратно в шкатулку. Затем пошли акции, облигации, банковые билеты.
– Все это именные, и хранить их больше не стоит! Теперь, имея такое состояние наличными да еще наследство Петухова, не имеет смысла рисковать сбывать именные бумаги.
В двух связках находились красные билеты. Он поспешно швырнул их в огонь.
– Зачем я их-то хранил! Вот ротозей! Этакую улику давно минувших дней. А это что? Ах да, самоотречение Игнатия, прогнанного лакеишки графа Самбери! Теперь оно тоже напрасная улика. Больше он угрожать мне не может, и признание его не нужно!
Куликов бросил бумагу в огонь. Это признание Игнатий писал, если помнят читатели, под диктовку Куликова.
– Теперь, кажется, все лишнее уничтожил! Следовало бы уничтожить и тот ящик, и эти письма, но… но не могу! Двенадцать лет я с ними не расстаюсь! Не расстанусь и теперь.
Куликов страшно вздрогнул и побледнел. В прихожей раздался резкий звонок. Он схватил шкатулку с письмами, побежал в кухню и, быстро открыв плиту, бросил шкатулку в подземелье. Звонок повторился. Иван Степанович побежал в прихожую.
Вернемся к Илье Ильичу Коркину, которого в день отправления жены к судебному следователю, как помнят читатели, свезли в больницу для умалишенных…
Больше полугода просидел он в доме для умалишенных, почти не приходя в сознание. Временами с ним делались припадки, и он метался, кричал, повторял все имя своей жены. Только с наступлением весны в положении Ильи Ильича произошла перемена. Он совершенно утих, сделался задумчив и мало-помалу начал приходить в сознание. Первое время он не помнил ничего из происшедшего. Ему казалось, что он перенес тяжкую болезнь, и очень удивлялся, что подле него нет жены.
После Пасхи сознание совершенно вернулось, и Илья Ильич все понял. Целыми днями он тихо плакал и молил окружающих навести справки о положении дела его жены: где она, кончилось ли следствие?
Илья Ильич первое время находился в общем помещении, но потом его перевели в отделение платных, дали отдельную, довольно комфортабельную комнату, прекрасный стол, уход и все удобства. Может быть, благодаря перемене обстановки, улучшение пошло так быстро, и к лету врачи признали Коркина «совершенно выздоровевшим». Велика была его радость, когда ему объявили, что он свободен! Трудно передать то восторженное настроение, которое он испытывал. Эта ужасная зима, проведенная в больнице, казалась ему страшным сном, тяжелым кошмаром. Очутившись на свободе, он помчался прежде всего в окружной суд и здесь узнал, что все дело, вместе с самой обвиняемой, отправлено в Саратов, по месту совершения преступления. Тут же он послал экстренную депешу в Саратов. Теперь, когда рассудок вернулся, Илья Ильич понял всю глубину несчастья своей жены, и сердце его сжималось при мысли о том, что она переносит.
Из суда Илья Ильич отправился к себе за заставу. Заколоченный, заброшенный дом напоминал ему, что когда-то он тут жил, торговал, был весел, счастлив, доволен. Казалось, трудно было быть счастливее его и вдруг…
– Что же произошло? Что?! Ведь, в сущности, никакого события не обрушилось на его голову, а такие ужасные последствия?! Было или нет на совести жены убийство ее первого мужа, она, во всяком случае, прожила с ним почти восемь лет и была счастлива. Почему же именно теперь явилось все это?!
Невольно Илья Ильич повернул голову на тот дом, где когда-то помещался «Красный кабачок». Трактира нет, но из подъезда квартиры Куликова кто-то вышел.
– Эй, любезный, – окликнул его Илья Ильич, – кто живет там? У кого ты был?
– Иван Степанович Куликов, – ответил неизвестный.
– Ку-ли-ков, – вздрогнул Илья Илич, – а дома он теперь?
– Дома.
– Один?
– Да, один.
Неизвестный пошел своей дорогой.
– Дома… Один… Куликов!! Вот, – прошептал Илья Ильич, – истинная причина всех моих несчастий! Вот виновник наших страданий! Злодей! Если бы я мог задушить тебя.
Коркин весь трясся от злобы и не спускал глаз с окон квартиры бывшего содержателя кабачка.
– Что же мне делать с ним? Неужели я не отомщу злодею? Нет, нет, это невозможно! Я потащу его к прокурору, в суд, на виселицу!! Он должен ответить!
Капли пота выступили у него на лбу. Руки тряслись.
Около часа стоял он, не отрывая взора от роковых для него окон. Он ждал, сам не зная чего, и никак не мог ответить все на тот же вопрос:
– Что мне с ним делать?
У него зашевелились в памяти какие-то смутные воспоминания.
«Разве я не задушил его?! Мне помнится, что я задавил его, как гадину? Или это был бред больного мозга? Человек сейчас сказал, что он был у него и он жив. Значит, я ошибаюсь! Нет, это были одни сладкие мечты. А мечты эти доставили столько радости мне».
– Не задушил, так надо задушить, – решил он вдруг и быстро направился к дому Куликова.
У подъезда он с силой дернул звонок. Какой-то шорох – и все стихло. Через минуту он опять дернул. Послышались шаги, и дверь отворилась. Лицом к лицу он очутился со своим врагом.
Куликов сначала сделал шаг назад, но сейчас же оправился и спокойно произнес:
– А, господин Коркин, милости прошу.
Илья Ильич вошел и припер за собой дверь.
– Наконец-то, – произнес он, – я встретил вас, теперь мы с вами объяснимся!
Совершенно спокойный и хладнокровный Куликов ответил:
– С полным удовольствием, я весь к вашим услугам. Милости прошу. Садитесь.
Илья Ильич не слышал ни ответа, ни приглашения.
– Говори, злодей, что ты сделал с моей женой?
– Я?! – протянул удивленный Куликов. – Я… простите, господин Коркин, я не понимаю, что вы говорите!
– Понимаешь, негодяй, – подступил к нему гость, – понимаешь! Лучше меня понимаешь! Говори, зачем ты требовал мою жену к себе? Зачем? Как ты ее запугивал?
– Господин Коркин, прошу вас успокоиться, я ничего так не пойму!
– Поймешь! Что ты знаешь об убийстве Смулева? Кто убил его? Ты?! Ты, разбойник…
Куликов, в свою очередь, сжал кулаки, глаза налились кровью.
– Молчать, – заговорил он, – ни слова больше, я не хочу вовсе разговаривать с тобой! Вон из моей квартиры!
– Что? Ты смеешь гнать меня?! Врешь! Я не уйду, пока ты не дашь мне ответа.
– Ответ мой, что ты сумасшедший и твое место…
– Врешь, Макарка-душегуб, я не сумасшедший! Я задушу тебя сейчас же, если ты не скажешь мне все!
И Коркин бросился на него, железными пальцами он стиснул горло Куликова, повалил его на пол и придавил коленом. Несмотря на огромную силу, Куликов оказался побежденным и не мог шевельнуться. Лицо его посинело, он задыхался и близок был к потере сознания. Сделав отчаянное усилие, он освободил горло. Завязалась борьба. При обыкновенных условиях Куликов без труда справился бы с гостем, но он не ожидал такого быстрого нападения, потерял позицию, а Коркин, в экстазе, обладал удвоенной силой.
– Говори, говори, душегуб! – шипел над выбивавшимся из сил его победитель. – Говори, а то сдохнешь, как собака.
– Скажу, все скажу, – простонал Куликов, прятавший горло от пальцев врага.
– Говори!
– Я убил Смулева, ваша жена неповинна.
– Ты?! Значит, ты Макарка-душегуб?!
– Да, я…
– Докажи! Докажи, а то после ты скажешь, что соврал. Доказывай…
– Я дам сейчас вещи, ограбленные у Смулева, у меня его часы и портсигар.
– Где они?
– Там, у меня в кабинете.
– Давай!
– Так пустите меня, вы задавили меня!
– Врешь! Обманешь! Не пущу… Говори, зачем ты требовал к себе мою жену?
– Хотел денег получить. Отступного за молчание. Жена ваша знала об убийстве.
– Знала? А ты чего от нее хотел, кроме денег? Отчего прямо не просил денег, а приглашал к себе? Говори все, все…
– Переговорить надо было, условиться.
– Да ты знаешь, что она жена моя, и приглашаешь к себе?! Как ты смел, душегуб проклятый? А? Говори, как смел?
Куликов сделал еще одно усилие и как кошка выскользнул из-под Коркина. Прыжок – и он был на свободе. Илья Ильич опять бросился на него, но Куликов увернулся и поднял крик:
– Спасите, караул!
Он хотел пробраться к окну, чтобы выбить стекло и позвать на помощь, но Коркин загнал его в угол. Куликов выхватил из кармана нож:
– Не подходи, зарежу!
– Давай часы и портсигар Смулева. Где они?
– Караул! – продолжал реветь Куликов.
Как опытный человек, Куликов не решался пускать в дело нож: во-первых, он мог только ранить обезумевшего Коркина и тогда тот задушил бы его, а во-вторых, если бы он и убил дурака, то навязал бы себе только неприятное дело. Между тем Илья Ильич с удивительной силой и ловкостью сдвинул от стены шкаф и тащил его на Куликова. Этим шкафом он хотел придавить злодея. Положение становилось еще более опасным. Куликов кричал громче о помощи, но никто не показывался.
– Так околей, если не отдашь улик, – произнес Илья Ильич, задвигая вход шкафом.
– Отдам, отдам…
– Брось нож, – приказал Илья Ильич.
Куликов повиновался.
– Теперь повернись ко мне спиной.
Иван Степанович искоса следил за неприятелем и с ужасом видел, что он готовит из веревки петлю. Холодный пот выступил у него на лбу. А Коркин сделал крепкую петлю и, набросив ему на голову, слегка затянул.
– Вот так, теперь пойдем искать твои улики. Если ты крикнешь или захочешь обмануть меня, я сейчас же затяну петлю! Слышишь?!
– Илья Ильич, что вы со мной делаете?
– А что ты сделал со мной, женой, со Смулевым? Ну, марш вперед! Малейшее сопротивление – и я удавлю тебя! Показывай, где улики.
– В кабинете… там… в столе…
– Иди, сам ищи и передай мне из рук в руки.
Куликов нарочно сказал «в столе», потому что стол стоял у окна. Едва он подошел к окну, как быстро его распахнул и поднял отчаянный крик.
– Спасите, душат, режут! – завопил он.
На улице проходил какой-то рабочий, увидевший Куликова с петлей на шее и сзади Коркина, державшего конец веревки. Рабочий, в свою очередь, крикнул дворника, стоявшего у соседнего дома, и они вдвоем побежали на выручку Куликову. Между тем Илья Ильич, увидев измену врага, крепко затянул петлю и, повалив Куликова на пол, продолжал стягивать веревку.
– Так умри же, – шептал он над посиневшим бесчувственным телом Куликова.
Дмитрий Иванович Густерин опять раздраженно ходит по кабинету. Глупейшая история с зятем Петухова не давала ему покоя за последние дни. Он получил телеграмму из Орла от Иванова с извещением, что Куликов скрылся, и только что хотел приказать ему вернуться, прекратив розыски, как пришла телеграмма из Саратова:
ОБНАРУЖЕНО УБИЙСТВО СМУЛЕВА, СОВЕРШЕННОЕ ДЕВЯТЬ ЛЕТ ТОМУ НАЗАД, КАК НАДО ПОЛАГАТЬ, БРОДЯГОЙ МАКАРКОЙ-ДУШЕГУБОМ. ЕСТЬ УКАЗАНИЕ, ЧТО БРОДЯГА ЭТОТ СКРЫВАЕТСЯ В ПЕТЕРБУРГЕ И ИМЕЕТ ЛОЖНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ КУПЦА. ПРОКУРОРСКИЙ НАДЗОР ПРОСИТ ВАШЕ ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО ПРОИЗВЕСТИ СКОРЕЙШИЕ РОЗЫСКИ И О ПОСЛЕДУЮЩЕМ СООБЩИТЬ.
Густерин обдумывал уже ответ прокурору в том смысле, что никакого Макарки-душегуба в числе временных петербургских купцов не имеется, как вдруг разыгралась новая история. Только что выпущенный здоровым Илья Коркин совершил нападение на Куликова и вновь помешался. Врачи больницы умалишенных дали заключение, что на этот раз Коркин помешался бесповоротно, положение его безнадежно и, по всей вероятности, личность Куликова связана с ним какой-то тайной. Больной не перестает бредить, что Куликов признал себя Макаркой-душегубом, сознался в убийстве Смулева и хранит часы и портсигар убитого. Главный врач больницы, сообщая об этом начальнику сыскной полиции, прибавил:
– Коркин вышел вполне здоровым человеком, и потому нападение на какого-то Куликова нельзя признать случайностью. Очевидно, этот Куликов играет в жизни супругов Коркиных какую-то преступную роль, на что необходимо обратить серьезное внимание.
Густерин позвонил.
– Справьтесь, как состояние здоровья Куликова, – приказал он вошедшему чиновнику.
– Я сейчас справлялся. Он почти здоров и отправлен на квартиру тестя Петухова. К счастью, его успели отнять у сумасшедшего. Еще две-три минуты – и Коркин задушил бы его! На шее и так остался глубокий шрам.
– Так что, его теперь выпустили из больницы?
– Выпустили и отметили здоровым. Некоторое время он будет только говорить хрипло, потому что петля повредила голосовые связки.
– Хорошо. Можете идти. Пригласите ко мне помощника Ягодкина.
– Слушаюсь.
«Однако дело принимает серьезный оборот, – раздумывал Густерин, шагая по кабинету. – Неужели в самом деле возможно, что зять Петухова – Макарка-душегуб?! Час тому назад я готов был присягнуть, что все это ерунда, но теперь… теперь… дело осложняется! Придется серьезно заняться этим делом».
Вошел Ягодкин.
– Вы слышали, – остановился перед ним Густерин, – историю с Куликовым и Коркиным?
– Как же.
– Читали телеграмму саратовского прокурора?
– Читал, ваше превосходительство.
– И что же вы скажете?
– То же, что и раньше говорил: личность Куликова более чем подозрительна. Я очень рад, что Коркин не удавил его окончательно, а то мы потеряли бы нить многих преступлений. Я почти убежден, что это Макарка-душегуб!
– Послушайте! Но какие же у вас положительные данные? Вы увлекаетесь, как юноша!
– Я служу, ваше превосходительство, тридцать лет и давно перестал быть юношей, поверьте зрелому человеку. И все-таки я почти убежден, что Куликов – Макарка! Поведение несчастного Коркина еще более укрепило меня в моем убеждении! Нельзя допустить столько случайностей, к тому же я верю Степанову, который видел раны на теле дочери Петухова!
– Что ж! Будем действовать, только с полной осторожностью. Назначьте двух агентов на завод Петухова и поручите разузнать на Горячем поле, в лаврах, трущобах, не знает ли кто лично Макарку, не помнят ли его в лицо.
– У нас есть арестованная Машка-певунья, подруга убитой Макаркой Аленки, она хорошо знает и помнит душегуба.
– За что эта Машка арестована?
– Она пьяная подралась с городовым.
– Позовите-ка ее ко мне.
Через несколько минут в кабинет ввели знакомую читателям Машку-певунью. Она была в разодранном платье, с несколькими синяками на лице, да и смотрела невесело, что случалось с ней очень редко.
– Ты что это, милая, с городовыми драться вздумала? А? – строго произнес Густерин.
– Он меня потащил в участок, ударил, а я не шла, потому что я свободная, ни в чем не виновата и меня он не должен был трогать.
– За что он тебя взял?
– За то, что я выпила и песни пела.
– Слушай, Машка, ты помнишь Макарку-душегуба?
– Помню.
– Ты хорошо его знала?
– Хорошо.
– Где он теперь?
– Не знаю. Он убил Аленку, и я его прокляла. Аленка была добрая, честная девушка. Я ее очень любила. Мы вместе пели на Горячем поле, а потом она ушла с ним в лавру.
– А ты где же его видала?
– Я часто ходила к Аленке, и она приходила ко мне с ним.
– Что ж, этот Макарка добрый был?
– Нет. Он бил Аленку, а больше я ничего не знаю.
– Если бы тебе показать Макарку, узнала бы его?
– Узнала бы. Я никогда не забуду его глаз. Злые, нехорошие глаза.
– Ты часто бывала у заставы. Не бывала ты в «Красном кабачке», не видала ли хозяина Куликова?
– Нет, у меня свой кабак, я в другие не хожу.
– Как это «свой», – улыбнулся Густерин.
– Так и прозывается – «Машкин кабак» на Новой канаве.
– Хорошо. Ступай. Только явись, когда я тебя позову Макарку посмотреть.
– Явлюсь.
Машку увели.
– Ваше превосходительство, – произнес Ягодкин, – не позволите ли вы мне самому откомандироваться на завод Петухова для дознания.
– Нет, пока не стоит, пошлите агентов; если дело примет серьезный оборот, тогда мы с вами вместе отправимся.
– Слушаюсь, но я обязан доложить вашему превосходительству, что против Куликова, содержателя «Красного кабачка», есть в наших делах еще несколько подозрений.
– Каких? Отчего же вы мне раньше ничего не говорили?
– Все это мне только теперь удалось выяснить и разыскать в делах. Я посвящаю все свободное время делу Куликова.
– Я вас слушаю.
– Громилы Горячего поля заявили подозрение, что один из их товарищей, под кличкой Гусь, убит Куликовым. Я спрашивал буфетчиков бывшего «Красного кабачка», и они рассказали много интересного. Во-первых, буфетчик Дмитриев видел, как однажды Куликов приехал с кем-то в карете и оба они были в крови; когда Куликов заметил буфетчика, то поспешил скрыться; Дмитриев видел следы крови на руках и на платье хозяина… Так как Дмитриев не имел с хозяином недоразумений, то предполагать, что его показание ложно, нет никаких оснований… Окровавленный, сконфуженный вид Куликова, очевидно, говорит о каком-то преступлении…
– Дальше…
– Во-вторых, оба буфетчика подтверждают, что Гусь исчез в квартире хозяина бесследно… Несколько дней после они слышали какие-то стоны и крики в подвале… Впрочем, это все может быть случайное совпадение, и я не придал этому значения, но дело в том, что буфетчики утверждают, что Гусь был свой человек у Куликова, ходил к нему запросто, тогда как вообще Куликов угрюм, нелюдим и никого не принимает… Да и что общего он мог бы иметь со старым громилой Гусем. А если, ваше превосходительство, припомните, Гусь был очень близким товарищем Макарки, с которым они совершали свои похождения, хотя и оставались неуловимыми. Раньше с Гусем он проживал в доме Вяземского и с ним же скрылся в дебрях Горячего поля. Только Макарка исчез бесследно, а Гусь продолжал оставаться, делая вылазки… Вот если сопоставить все это, то рассказы о стонах, об исчезновении Гуся приобретают некоторое значение…
– Да, это действительно серьезные открытия.
– Но это еще не все, ваше превосходительство. Самое важное обстоятельство следующее. Вы изволите помнить, что убийца камердинера графа Самбери Антон Смолин, сосланный на каторгу, принадлежал к громилам Горячего поля и резиденция его, как и других, была в «Красном кабачке» Куликова. В одно время с убийством совпал обыск у буфетчиков «кабачка», причем нашли массу краденых вещей. Сам Куликов не уличен в укрывательстве воров, но оба буфетчика сознались и отсиживают в тюрьме сроки наказания. Казалось бы, он тут ни при чем… Но… но есть одно случайное обстоятельство, проливающее свет на этот воровской притон… Куликов в это время сватался к дочери Петухова, а какой-то господин, очень на него похожий, заказывал у немца-ювелира драгоценный свадебный подарок из брильянтов графа Самбери. Господину этому удалось провести немца и бежать, но приказчик ювелира описывает как две капли воды портрет Куликова. Сопоставьте это с тем, что буфетчик видел хозяина в крови, что сообщники Антона Смолина остались неразысканными…
Густерин вскочил:
– Послушайте, но вы рассказываете чудеса сыска! Вы меня совершенно убедили! В самом деле всех этих улик достаточно для ареста и обыска!
– Я давно не сомневаюсь в этом, как не сомневаюсь и в том, что Павлов привезет настоящего Куликова. А если этого Куликова мы оденем бродягой, то его узнают все бродяги, начиная с Машки-певуньи. Узнает его и ювелир со своим приказчиком, потому что он имел храбрость ехать в магазин, нисколько не изменив физиономии.
– Что ж! При таких условиях я разрешаю вам немедленно откомандироваться на завод Петухова! Продолжайте ваши изыскания и, если потребуется, везите меня. Во всяком случае, это дело неслыханное, почти небывалое.
– Неслыханное по дерзости и смелости, но ведь и Макарка-душегуб незаурядный преступник! Таких кровопийц, злодеев я за свою практику не припомню!
С утра в Саратове замечалось необыкновенное оживление. Целая толпа окружила тюремную церковь, в которой было назначено отпевание и похороны убитого Онуфрия Смулева.
Полуистлевший прах покойного был уложен в парчовый золотой гроб и прикрыт саваном. При осмотре обветшалого платья в нем не нашли ничего, кроме носового платка и неопределенных пятен, по-видимому следов крови. По костям, разумеется, нельзя было сделать никакого определения, потому что хотя некоторые поломы костей и были, но они могли образоваться при гниении в земле. Похороны, благодаря переданной Коркиной в распоряжение духовенства всей бывшей у нее сумме, свыше четырех тысяч рублей, были устроены пышные, церковь убрана трауром и экзотическими растениями. Катафалк с гробом тонули в цветах под пышным балдахином. Два хора певчих, соборное служение, полная церковь народа – все это придавало величие и торжественность. С разрешения властей вдова убитого под конвоем жандармов находилась в церкви. Она молила разрешить ей провести у гроба всю ночь, но следователь согласился доставить ее только к шести часам утра. Едва только ее ввели в храм, как она с отчаянным криком «прости, прости» бросилась на гроб и зарыдала. До самого начала службы она лежала на гробу, не переставая шептать «прости, прости». Когда появилось духовенство, начал собираться народ, Елена Никитишна сошла на последнюю ступеньку катафалка и, припав к подножию гроба, не поднимала головы.
Наконец гроб подняли и понесли из церкви. Коркина рванулась вперед и грохнулась на пол без чувств.
Предание праха земле происходило в ее отсутствие.
На допросе у следователя Елена Никитишна дала пространное показание, во всем обвиняя только себя:
– Ради меня, ради моей свободы был убит Смулев, и я одна хочу нести ответственность! Мертвые сраму не имут, а Макарка-душегуб, если он и жив, был наемный убийца, и о нем не стоит говорить. Одна я, только я за все в ответе! Наденьте скорее на меня кандалы, бросьте в тюрьму меня, предайте анафеме, только отмщена была бы память покойного.
Она говорила резко, почти кричала, глаза горели лихорадочным огнем, дыхание было прерывистое.
– Вы постарайтесь успокоиться, – упрашивал следователь. – Нам не нужно вашего самообвинения. Мы сами узнаем всю правду.
Коркину отвели в отдельную камеру. Правосудию нужно было не только принять меры к розыску Макарки-душегуба, но восстановить картину супружеской жизни Смулевых и обстоятельства, при которых совершилось преступление.
Владелец дома, в котором все время жил Смулев, рассказал приблизительно следующее:
– Онуфрий Смулев на двадцать три года старше своей жены, и по виду это был болезненный, раздражительный старик, который вел замкнутый, уединенный образ жизни и не имел не только никого близких, но даже простых знакомых. У него даже прислуга не могла уживаться.
– Как же он жил с женою?
– Елена Никитишна была истинной мученицей: она безропотно несла свой крест; веселая, бойкая девушка превратилась в сиделку, сестру милосердия и безответно выслушивала постоянное брюзжание больного старика. Только когда он уезжал в Петербург или за границу, она отдыхала.
– Как вела она себя без мужа?
– Очень скромно. Говорили о какой-то связи с чиновником, но об этом я ничего не знаю. Вообще, если бы такая связь была, то никто не стал бы обвинять молодую женщину.
– Чем вы объясните, что родители выдали дочь за такого старика?
– Смулев был богат. К тому же думали, что он долго не проживет.
Дядя Коркиной, старик-купец, сказал:
– Я готов отдать голову на отсечение, что моя племянница не могла совершить убийства: это кроткая, добрая девушка, которая понятия не имела о жизни и никогда мухи не обидела! Она ни разу даже не пожаловалась на мужа, терпеливо все переносила и вполне покорилась судьбе.
– Но она обвиняется в сообщничестве и сама принесла повинную.
– Помилуйте! Какое же сообщничество! Смулев исчез двадцать второго октября тысяча восемьсот… года. Теперь оказывается, что в этот день он был убит, а Лена в этот день слегла в горячке и три месяца была между жизнью и смертью. После полгода она глаз не осушала от слез! Может быть, у нее были какие-нибудь подозрения, она знала что-нибудь, но как же пособничать она могла, лежа без памяти?
– Точно ли вы знаете число и день?
– Справьтесь у врачей, которые лечили, по сигнатуркам аптеки, наконец, у прислуги, соседей.
– Но могла она заболеть сейчас после убийства?
– Нет, не могла. Покойный Смулев приходил двадцать первого октября поздно вечером к родителям жены и ко мне жаловаться, что Лена исчезла. Мы ходили с покойным братом искать ее в доме и не нашли. Утром Смулев собирался ехать в Петербург и уехал (или его убили), а Лену нашли в саду без чувств. Врач говорил, что она пролежала всю ночь. Значит, она лежала в то время, когда мы со Смулевым искали ее в доме. Как же могла она участвовать в убийстве?
– Причина такого продолжительного обморока осталась неизвестной?
– Нет. Очевидно, что-то такое у нее произошло в саду, потому что обморок перешел в горячку и она все бредила мужем, которого грабят, убивают.
В таком же смысле дали показание и другие саратовские старожилы. Все рисовали покойного Смулева суровым, скупым, вообще невыносимым человеком, а его жену – идеалом кротости и добра. Достойно удивления, что никто не знал и не верил в возможность существования тайной любовной связи у жены Смулева. Значит, если это и было, то обставлялось полной тайной.
Показание врачей, прислуги и домашних вполне подтвердили ссылки дяди Елены Никитишны на число и день октября 18… года.
Со своей стороны, все члены суда, прокуратуры и следственной власти, видя душевные терзания обвиняемой и результаты, полученные из показаний свидетелей, начали склоняться в пользу освобождения Коркиной. Ее вторично доставили к допросу.
– Послушайте, обвиняемая, – обратился к ней следователь, – не желаете ли вы более точно формулировать ваше участие в убийстве Смулева? Вы до сих пор принимаете на себя всю вину и ответственность, тогда как добытые следствием факты говорят противное. Правосудие не ищет жертв и не карает людей, которые считают сами себя виновными! Нам нужны факты.
– О! Какие вам еще факты, когда я привела вас к холму и вы нашли в нем кости убитого Смулева? Что же, я во сне получила откровение, где он зарыт?! Значит, я знала, что он там! Разве мало вам этой улики?
– Бесспорно, это тяжкая улика, если бы все остальное следствие не шло вразрез! Мы, например, знаем, что в то время, когда вы лежали без чувств в саду, Смулев искал вас, значит, он был жив, а после того вы три месяца не вставали с постели.
– Ах, Боже мой, да я же говорю вам, что я наняла убийцу, наняла Макарку-душегуба! Понимаете? Не все разве это равно?
– Расскажите, как вы его наняли, где нашли, как он выглядит, где вели переговоры, на чем сошлись, сколько заплатили и когда платили?..
– Не хочу, не хочу, ох, не мучьте меня. Зачем все это вам?
– Отчего вы не хотите назвать имя вашего посредника и рассказать все, как было?
– Отчего? Оттого, что ваши судьи способны дать мне снисхождение… Снисхождение мужеубийце!! А я не хочу, я боюсь этого снисхождения и беру все на себя! Тот умер, его нечего впутывать в дело, нечего сваливать на него ответственность…
Следователь пожал плечами:
– Во всяком случае, вам придется дождаться розысков вашего соучастника Макарки-душегуба…
– Предчувствие какое-то говорит мне, что Макарка – петербургский купец Иван Куликов. Нельзя ли допросить его?
– Мы телеграфировали уже в Петербург. Здесь находится агент сыскной полиции, который разыскивает следы Макарки. Жаль, что вы не можете указать этих следов.
– Не могу… Скажите, господин следователь, а я не могу ответить за Макарку? Я скажу, что я сама убила мужа и закопала под березами…
– Вам не поверят.
– Отчего? Какое вам дело не верить?
– Правосудию нужен истинный преступник. Я сказал уже вам, что мы жертв не ищем и не принимаем…
– Так судите меня отдельно. Я главная преступница… Я купила, наняла убийцу! Может быть, Макарку вы не найдете много лет, а я умру, не искупив вины…
– Годы мы ждать не будем, но принять меры к розыску необходимо. Несколько месяцев вам придется подождать…
Неожиданная «неприятность», происшедшая с Иваном Степановичем Куликовым, показала, насколько велика его популярность среди торгово-промышленного мира столицы, особенно же заставы. Оказалось, что собутыльничество, попойки, кутежи и швыряние денег создали ему множество друзей среди весьма почтенного общества, именуемого «столичным купечеством». Никто не интересовался ни происхождением капиталов Куликова, ни его прошлым; никому не было дела до его зверского обращения с женой, столкновений с тестем; никому и в голову не пришло, что в истории с Коркиным Иван Степанович мог сам быть кругом виноват. Напротив, все знали, что Куликов богат, щедр, умеет на славу угостить приятелей, – значит, он милейший, прекраснейший и добрейший человек. А если он истязает жену и ссорится с тестем, то это дела семейные, до которых посторонним нет дела. И вот в первый же день помещения Куликова в больницу его посетили: владелец басонной мастерской[16], оптовый торговец кожевенным товаром, содержатель «салошки», владелец трех домов у заставы и крупный мясоторговец. Эти пять человек были особенно дружны с ним и часто пользовались его широкими попойками. Они немедленно разнесли весть о «неприятности», приключившейся с Куликовым, по всему городу и везде прибавляли то же:
– Бедненький Иван Степанович! Человек-то он прекрасный, ужасно жаль! Подумайте, чуть совсем не погиб.
– Да, да! Это удивительно! Замечательно хороший товарищ!
И навестить Куликова ехали со всех сторон. Оставляли карточки, записки, стремились лично выразить ему свое искреннее соболезнование.
Куликов три дня провел в больнице и принял до сорока визитов своих друзей. Это его радовало и утешало. Он беспокоился только, что его не посетил никто из домашних. Петухов и Ганя, он не сомневался, что не придут; они рады были бы, если б Коркин совсем его задушил, но почему ни разу не пришел его сообщник-рабочий? Из-за этого он ничего не знает, что делается на заводе. Переехал ли Степанов? Как ведет себя жена? Он раньше замечал, что между ними существует какая-то дружба.
«Неужели Ганя находится с ним в преступной связи», – вдруг пришло в голову Куликову, и он заскрежетал зубами от ярости. В самом деле… Где у него были глаза? Сколько раз он встречал Степанова около своего дома, когда они только что повенчались! Даже после увольнения Степанова он не раз встречал его на заводе… Ему рассказывали о дружбе управляющего с дочерью Петухова, но он не обращал на это внимания. «Ах я, телятина! Они теперь благодушествуют там вместе!»
И Куликов корчился от бессильной злобы на кровати, ворочал налившиеся кровью глаза и сжимал кулаки с такой силой, что хрустели пальцы.
– Постойте же, презренные! Я с вами разделаюсь! Дайте мне только встать! О, вы со мной расплатитесь!!
Как большинство больных быстро поправляется под влиянием душевного покоя и тишины, так Куликов стал чувствовать себя гораздо лучше, придя в присущий ему бешеный экстаз. Он почуял кровь, страдания своих врагов, и его потянуло на свободу.
– Доктор, я совсем здоров, позвольте мне выписаться из больницы! – обратился он к ординатору палаты при вечернем обходе.
– Да, вам гораздо лучше; если желаете, я разрешу вам завтра выйти из больницы.
– А мой голос?
– Это пройдет не скоро. Может быть, останется на всю жизнь. У вас повреждены голосовые связки. Благодарите Бога, что живы остались! Вы были на самом краю гибели!
Куликов не умел никого благодарить. В его жизни и в его лексиконе такого слова никогда не было! И теперь он злобно смотрел на доктора, который так легко относится к его теперешнему голосу и рекомендует еще благодарить! Проклятый, сумасшедший Коркин! Второй раз он его чуть-чуть не отправляет на тот свет, ну, теперь попадись только!!
Всю ночь Куликов почти не спал от мучившей его злобы.
Только под утро Иван Степанович заснул, но сон его был тревожный, прерывистый. Он бредил, кричал и просыпался каждые полчаса. В девять утра доктор опять обошел палату и дал Куликову билет на выход из больницы.
– Вас там ждет рабочий какой-то, – сказал доктор, – пусть он отвезет вас, вы еще слабы.
– Рабочий? А, наконец-то!
Куликов поспешно спустился в контору больницы, где увидел своего шпиона-сообщника.
– Отчего ты до сих пор не был?!
– Помилуйте, Иван Степанович, каждый день прихожу, но меня не допускают к вам.
– Доложить велел бы!
– Говорил – не слушают! Каждый день приходил, извольте сторожей хоть спросить.
– Рассказывай скорее, что там делается! Знают ли они о моей болезни? Почему ни тесть, ни жена не навестили меня в больнице?
– Они про вас слышать не хотят! Совсем думают разойтись с вами!
– Как – разойтись?
– Степанов теперь целые дни с ними просиживает и все настраивает против вас.
– Степанов?! Он с моей женой все вместе?!
– Вместе гуляли вчера почитай всю ночь по заводу!
Куликов стиснул кулаки и заскрежетал зубами.
– Я так и знал! Ну, погодите! А тесть? – спросил он.
– Тимофей Тимофеевич ничего. Тоже против вас. Сказал, что видеть вас не хочет!
– Ну, это-то мы еще посмотрим! Я муж его дочери, и так легко от меня не отделаешься! Однако медлить больше нельзя. Послушай, мы проедем сейчас ко мне, и я тебе передам бутылку клюквенного квасу, про которую я тебе говорил. Помнишь? С красной ниткой на горлышке!
– Помню, как не помнить, Иван Степанович.
– Постарайся сегодня же к обеду ее подать. Слышишь?
– Слышу, Иван Степанович, с полным удовольствием. Я теперь на погреб сам хожу с кухни. Мне это ничего не стоит.
– И отлично. Я буду обедать у тестя, и если увижу свою бутылку, вечером ты получишь условленное. Понял?
Они доехали до домика Куликова. Парадные двери оказались запертыми.
– Где ключ?
– А когда вас увезли без памяти, двери полиция заперла и ключ передала Тимофею Тимофеевичу.
– Беги скорей, принеси. Или нет, постой, я сам схожу.
– Ключ на кухне, Иван Степанович, я принесу, никто и видеть не будет.
– Ну, неси скорее, только тихонько.
Через пять минут они вошли в дом. Все было в том же виде, как в момент визита Коркина. Даже веревка с петлей, бывшая на его шее, тут же валяется. Куликов успокоился.
«Значит, ни обыска, ни осмотра не происходило. Ни тесть, ни жена не посетили его квартиры. Тем лучше. Скоро, скоро я со всеми разделаюсь. Надо будет бросить заставу и Петербург. Схороню сначала тестя, а потом жену. Подвалы засыплю и квартиру передам. Надоело. Поеду на Волгу или на Кавказ».
Он в изнеможении опустился на кресло и, закрыв глаза, отдыхал. Дорога, волнения и последствия болезни утомили его. Он просидел больше часа и вдруг, очнувшись, закричал:
– Ты здесь?
– Здесь, здесь, Иван Степанович, не извольте беспокоиться, – ответил рабочий.
– Сейчас я передам тебе.
Иван Степанович ушел в кабинет и заперся. Через полчаса он вынес бутылку.
– Вот получи; так смотри же, постарайся сегодня к обеду. А если не успеешь – завтра. Слышишь?!
– Будьте покойны. Устроим.
Оставшись один, Куликов опять погрузился в забытье. Он был слаб, и это беспокоило его больше всего.
Теперь, когда нужно действовать и действовать быстро, энергично, слабость совсем неуместна. Больше всего его беспокоило водворение Степанова. И раньше он питал к нему какое-то инстинктивное чувство не то страха, не то ненависти, а теперь присоединилась ревность. Он не любил жену и даже не видел в Гане женщины, которая нравилась бы ему, но когда ему показалось, что его место занял другой, он пришел в бешенство.
Павлов так и не смог сговориться с «дурой-бабой» – женой пьяницы Куликова.
Он решил наконец обратиться к содействию местной полиции, которая должна же знать, где известные пропойцы обыкновенно проводят время. Действительно, пристав второй части, ведающий квартал, где жил и Куликов, очень любезно сообщил, что все орловские пропойцы обыкновенно бродяжничают на постоялых дворах окрестностей Орла или же по линии большого шоссе на третьей, седьмой и девятой версте, где находятся кабаки и притоны. Куликова страшно перепугалась, опасаясь, что барин потребует обратно пять рублей, но барин дал ей еще три рубля и отпустил домой, он только просил, если Куликов вернется в его отсутствие, непременно задержать его и не выпускать из дому. В тот же день, несмотря на проливной дождь, Павлов взял хорошего извозчика и поехал по кабакам.
Мрачную, смрадную и убийственную атмосферу представляют кабаки петербургские или московские, но притоны в провинции еще хуже! Там уже ничем не стесняются и никаких границ безобразий не признается! Кабаки занимают чуть ли не курную избу, в которой пьют, скандалят, дерутся, спят и, выспавшись, начинают опять пить, снимая с себя и отдавая целовальнику все постепенно до последней рубахи. Попади пьяница однажды в эти дебри, он, кажется, потеряет все права человека и превратится в некого жалкого парию, над которым властвует и царствует целовальник.
Трудно описать, с каким отвращением Павлов, никогда не посещавший вообще никаких трактиров и не пивший ничего хмельного, начал осмотр постоялых дворов. В первом же у него закружилась голова, и он едва не лишился чувств. Целовальник, увидав непривычного посетителя, поспешил к нему с предложением услуг:
– Пожалуйте наверх; там есть комната почище.
– Благодарю, мне не нужно комнаты, – ответил Павлов, – я зашел только узнать, нет ли тут Куликова Ивана? Вы знаете Куликова?
– Мы фамилий не знаем. Как его прозвище?
Павлов остановился в недоумении: прозвища Куликова он не знал и не догадался хоть это узнать у его жены.
– Кто он, откуда, как выглядит? – продолжал допрашивать целовальник.
– Он башмачник из Орла, Иван, лет двадцать пьет запоем, в Питере был и этапом выслан.
Целовальник зажмурился, стараясь припомнить по этим приметам своего посетителя.
– Нет, башмачника орловского у нас нет. Может быть, не башмачник? Басонщик из Орла у нас есть, только того не Иваном звать…
Павлов поспешил выскочить на свежий воздух. Он видел, с каким пристальным вниманием все гости кабака смотрели на него. А он, бледный, с разболевшейся головою, стучавшими висками, едва стоял у стойки.
На воздухе ему сразу сделалось лучше, и он скоро пришел в себя. Извозчик повез его в другой кабак. Обстановка и все атрибуты те же, только этот притон еще больше и многолюднее. Павлов предложил тот же вопрос о Куликове и опять описал его приметы. Целовальник не задумываясь ответил:
– Такого не знаем…
– Но, помилуйте, ведь он двадцать лет пьянствует запоем: неужели не приходилось вам его видеть?!
– Вам нужно кличку его знать, а иначе не найдете.
– Да где же я узнаю его кличку?!
– Не могу знать! А вам зачем, собственно, понадобился какой-то пропоец? Какой толк от него?
– Нужно…
Павлов не хотел вступать в пространные объяснения при толпе любопытных слушателей и вышел из кабака.
Оставалось еще шесть притонов около Орла и затем четыре на шоссе.
– Не лучше ли, барин, вернуться вам теперь, – предложил извозчик, – а то ночное время наступает, как бы греха не вышло! Бродяги нарочно заведут с вами спор, а после…
– Что после?
– Оберут, а нет, так и укокошат! Тут это недолго!
Павлов согласился. Действительно, ночью трудно производить поиски. У него есть еще два дня. Лучше он заедет к Куликовой и осведомится насчет клички ее мужа. Повидается с сыщиком, посоветуется.
– Ну, поезжай в город, – приказал он, – а завтра пораньше подай утром, мы опять сюда приедем.
Извозчик ударил кнутом и поехал полною рысью. Ему самому хотелось выбраться из этого глухого квартала, где и для извозчика небезопасно. Оборванные бродяги ходят группами, толпами и нередко нападают на проезжающих и проходящих. Павлов вернулся в номер гостиницы. Сыщик еще не спал и не без иронии окликнул:
– Ну что, нашли?
– Больно скоро хотите, – произнес недовольным тоном Павлов и, не вступая в дальнейший разговор, начал укладываться.
Наутро, чуть свет, Павлов проснулся. Утро было чудное, ясное, теплое. Сыщик крепко спал еще, когда Павлов вышел из гостиницы и направился к хижине Куликовых. «Дуры-бабы» он не застал уже дома. Она была на поденщине.
– Опять неудача! Судьба сама меня преследует! Нехорошее, видно, дело я задумал! Чужую жену у мужа отбиваю! Господи! Да разве я отбиваю?! Ведь я одного слова никому не сказал! И не видел Гани с тех пор, как она невестой стала другого! Из мыслей выкинул совсем! Вот пусть будет воля Божия! Объеду все кабаки, побываю везде и обратно в Питер. Судьба так судьба! Забуду и думать о ней! Непременно забуду.
Павлов вернулся в гостиницу, где его уже ждал извозчик. Он молча сел и велел ехать.
День начинался жаркий, почти знойный. Солнышко палило, но Павлов не замечал его. В нем происходила внутренняя борьба, заставлявшая его сильно страдать.
– Пожалуйте, барин, кабак Судакина, – вывел его из раздумья извозчик, остановившийся у ворот полуразрушенного деревянного дома с запертыми ставнями.
– Да ведь он закрыт, – произнес Павлов, не сходя с дрожек.
– Нет, не закрыт, это они от жары закрывают. День сегодня знойный, – ответил извозчик и, соскочив с козел, постучал в ставни кнутом.
Ставня приоткрылась, и высунулась голова с густыми кудрями самого Судакина.
– Скажите пожалуйста, – обратился к нему Павлов, – нет ли у вас Куликова Ивана, сапожника из Орла?
– Нет, такого не знаем.
И голова скрылась.
– Теперь куда? – спросил извозчик.
– Дальше… Надо все кабаки и постоялые дворы объехать.
Извозчик почесал в затылке, дернул вожжи, чмокнул губами, и лошаденка потащилась. Жара становилась нестерпимой. Ехать приходилось по открытым местам. Пот крупными каплями выступал на лбу Павлова, но он не обращал ни на что внимания. Поочередно они останавливались у каждого вертепа, везде Павлов предлагал один и тот же вопрос, получая в ответ:
– Нету…
С покорным терпением велел он ехать на третью версту, потом на седьмую и девятую.
«Сегодня же поеду в Курск, оттуда в Харьков и затем обратно в Петербург», – думал он.
Лошаденка тащилась под палящим солнцем почти шагом. На шоссе не видно было ни проезжих, ни прохожих. По сторонам пыльной дороги шел мелкий кустарник и болотистые кочки. Три версты они тащились более часа.
– Барин, дозвольте здесь лошадку накормить, – взмолился извозчик, – совсем измучилась.
– Покорми. Сколько же тебе времени нужно?
– Часа три. Отдохнуть-с надо, а то и есть не может!
– Делать нечего. Но что я буду тут три часа делать?
Павлов вошел в постоялый двор, велел поставить себе самовар и дать закусить на вольном воздухе. Хозяин вынес столик на заваленку и предложил приготовить яичницу на молоке.
– Отлично, – согласился Павлов. – А что, любезный, не знаешь ты пропойцу-башмачника из Орла, Куликовым звать?
– Не могу знать. Это вам, барин, лучше у товарищей его порасспросить. Тут у нас двое есть из Орла. Прикажете позвать?
– Позови, позови, голубчик.
Через несколько минут на столе появился самовар, яичница. Павлов с большим аппетитом принялся за завтрак. Хозяин привел двух оборванцев, с подбитыми, припухшими физиономиями.
– Куликова из Орла они не знают, – произнес он, – у них по фамилии не зовут никого. Надо имя или прозвище знать.
– Имя Иван Степанов.
– И-ван? Нет, – протянули бродяги, – такого не слыхивали.
– Башмачник он, – продолжал Павлов, – В Петербурге был, оттуда этапом выслан. У него жена, дети…
– В Пи-те-ре, постойте. Есть такой из Питера, башмачник, годов двадцать пьет.
– Вот-вот, он самый!
– Только его не Иваном, а Макаркой прозывать.
– Как Макаркой?!
– Так, его все Макаркой прозывают. Он, слышь, в этапе шел Макаркой, так потом и прозывать стали!
Павлов торжествовал.
– Он и есть! Он, он! Макаркой назвался, а по-настоящему Куликов. Где же он?
– Он там, в пригороде, у Судакина.
– У Судакина я спрашивал.
– Да вы спрашивали Ивана Куликова, а он Макарка.
– Голубчики мои, если бы вы сбегали к Судакину и привели его. Это три версты – вы мигом слетаете, а я подожду, лошадь ехать теперь не может. Я вам по три целковых дам!
– По три? С нашим удовольствием. Через полтора часа представим. Алеша, бежим? – обратился один бродяга к другому.
– Бежим.
– Так вы, барин, пообождете нас?
– Еще бы! Разумеется, обожду.
Бродяги убежали. Хозяин, довольный, услуживал Павлову.
– Удивительно, барин, какое такое дело у вас может быть до Макарки. Это самый непутевый человек: он в этапе паспорт даже продал и Макаркой прозвался.
Павлов рассказал всю историю с Макаркой-душегубом, назвавшимся Куликовым.
– Ишь, дела-то какие! И у вас в Питере-то, знать, живут не лучше нашего! Эх, за грехи, видно, Господь прогневался на Русь православную.
Тимофей Тимофеевич сидел у себя в кабинете с Ганей и Степановым, когда прибежал запыхавшийся околоточный надзиратель с ключом от квартиры Куликова и рассказал прискорбное происшествие с его зятем, которого чуть не задушил Илья Ильич Коркин.
Старик Петухов с испугом и тревогою выслушал полицейского.
– Надо скорее ехать к нему в клинику! – проговорил он со слезами в голосе и встал.
– Постойте, Тимофей Тимофеевич, – остановил его Степанов, – настало время открыть вам истину. Не тревожьтесь жалеть вашего зятя. Если его задушил Коркин, то надо радоваться, а не сокрушаться.
– Что вы говорите?! Я ничего в толк не возьму. Радоваться, что зятя задушили?
– Слушайте…
И Степанов подробно рассказал старику про их поиски с Павловым, про поездки в Орел, про начавшееся дознание. Степанов не знал еще, какие веские улики собраны были Ягодкиным, и не знал, что Густерин переменил уже свое мнение о Куликове. Но и того, что он знал, было слишком много для старика. Тимофей Тимофеевич слушал с напряженным вниманием, уставив глаза на Степанова, и на лице его отражался ужас. Он не прерывал говорившего ни одним вопросом, хотя многое показалось ему чем-то сказочным, легендарным, фантастическим, невозможным.
Когда Степанов кончил, Петухов все еще продолжал его слушать и смотреть на него тем же пристальным взглядом. Он как бы застыл в одном положении, не в состоянии ориентироваться и сообразить то, что ему сообщили. Ганя испуганно бросилась на шею отца и зарыдала.
– Дочь моя, – простонал старик, – во сне все это я слышу или наяву? Правду он говорит?
Ганя не могла ничего ответить сквозь рыдания. Степанов продолжал:
– С минуты на минуту мы ждем телеграммы от Павлова. Как только они привезут настоящего Куликова – ваш зять будет арестован. Начальник сыскной полиции Густерин сомневается еще, точно ли Иван Степанович – Макарка-душегуб, но во всяком случае он самозванец, скрывающийся под чужой фамилией!
– Господи! С нами крестная сила! Да как же это может быть? Ганя, Ганечка, дитя мое!
И, склонив свою седую голову над рыдавшею дочерью, Тимофей Тимофеевич тихо заплакал.
– Ганя, милая, ты носишь в себе наследника и потомка Куликова; ты законная жена этого злодея, и еще одному Богу известно, как мы с ним разделаемся. Конечно, я своею грудью защищу тебя, отдам всю кровь до последней капли за тебя! Но долго ли я буду с тобой?! Не сегодня завтра ты можешь остаться одна с ним! Одна! Понимаешь ли ты это?!
– Но, папенька, неужели брак нельзя расторгнуть, если он самозванец?
– Зовут ли его Петром или Иваном, ведь ты с ним венчалась! Ты его жена! Только когда окажется, что он беглый каторжник, ты будешь свободна, но докажут ли это? Сам Густерин не верит! Не верится и мне.
И он поник головой, а по морщинистым щекам медленно катились, одна за другой, крупные слезинки.
Весь этот день Тимофей Тимофеевич просидел над плачущей дочерью. Оба они ясно сознавали свое безысходное горе, облегчить которое никто не мог.
На следующий день Степанов переехал со всем семейством на завод Петухова и вступил в управление делами. Он навел справки о состоянии здоровья Куликова и узнал, что «удавленник» поправляется, опасность миновала. Это известие очень его опечалило, тем более что от Павлова до сих пор не было телеграммы. Неужели опять он явится поздно, когда выздоровевший Куликов, по праву мужа, силой увезет Ганю, увезет в глухую провинцию и там доконает?
Степанов долго не мог решиться сказать Гане о выздоровлении ее мужа. Бедняжка надеялась, что петля Коркина сделает ее свободной и все мучения ее кончатся. Она не смела даже самой себе признаться в этих «жестоких» мечтах; ей казалось преступлением желать смерти даже такому лютому врагу своему, как муж, но… Инстинкт самосохранения, не зажившие еще раны на теле, ужас будущего, непреоборимое отвращение к злодею – все это брало верх над человеколюбием.
Ганя уже несколько раз спрашивала:
– Что, умер он?
– Не знаю еще, нет ответа, – уклонялся Степанов.
Наконец он должен был сознаться:
– Не надейтесь, Агафья Тимофеевна, врачи сказали, что он поправляется.
– Поправляется, – повторила она с дрожью в голосе, – что ж, видно, такова воля Божия. А от Павлова нет телеграммы?
– Нет.
– Опять, – простонала она, – хоть бы умереть! Ах, как тяжело, как тяжело! Я не перенесу, Николай Гаврилович, чувствую, что не перенесу! Последние ночи я не смыкаю глаз. Боли в животе невыносимые! Не говорите только папеньке.
– Агафья Тимофеевна, лучше послать за доктором. Вам нужны теперь силы. Так нельзя.
– Силы? На что мне силы! Я мечтаю о смерти, как о высшем благе! Часто думаешь, отчего другие накладывают на себя руки, и ничего. А я боюсь, боюсь. Не смерти боюсь, нет, а противления воли Божией, дерзновения предстать перед Ним удавленницей! Какое я право имею самовольно перейти в тот мир? Господь карает меня за слабую веру.
Степанову хотелось успокоить несчастную женщину, но он не находил, что сказать ей. В самом деле, если Павлов, как и первый раз, опоздает, Густерин прекратит дознание, что тогда делать? А Густерин говорил, что он знает Куликова. Он может рассказать ему про заявление, жалобу.
И Степанов волновался не меньше Гани. Старик Петухов тоже спрашивал раз пять о здоровье Куликова и, когда узнал, что он поправляется, упал духом.
Рано утром Петухов послал человека в больницу за справкой. Тот вернулся и объявил, что Куликов сегодня выходит совсем здоров. Как громом поразила всех эта роковая весть.
– Надо готовиться к визиту, – проговорил старик, – а ты, Ганя, не выходи из своей комнаты. Я сам переговорю с ним и постараюсь кончить.
Петухов напускал на себя храбрость, но чувствовал, что в ожидании этого визита у него подкашиваются ноги, мерещится в глазах. Откуда взялась эта трусость, которой он никогда не знал в жизни? Куда девалась его твердая решимость, не покидавшая его всю жизнь? Увы! Старик видел, что он ставит на карту все, а противник его, ничем не рискуя, имеет много шансов впереди! Борьба не равна, а исход борьбы стоит жизни его дочери!
– Иван Степанович приехали, – доложил слуга.
Старик вскочил:
– Боже, да будет воля твоя!
Куликов вошел в кабинет на цыпочках и, переступив порог, остановился у дверей в позе кающегося грешника. В его фигуре было столько смирения, кротости и раскаяния, что Тимофей Тимофеевич, ожидавший бури, почувствовал облегчение. С минуту длилось молчание. Заговорил Куликов чуть слышно, голосом, прерывающимся от волнения:
– Тимофей Тимофеевич! Вы знаете, вероятно, что я чуть не сделался жертвою сумасшедшего. Богу угодно было спасти мою жизнь. Ни вы, ни жена не сочли нужным даже навестить меня в больнице, проститься перед смертью! Увы, может быть, я принял то, что заслужил, не смею спорить, но, во всяком случае, обманывать себя было бы напрасно – у меня нет жены, нет тестя! Да будет воля Всевышнего! Я покорно понесу свой крест и пришел проститься с вами, может быть навсегда! Простите меня, окаянного.
Куликов грузно опустился на колени и положил земной поклон. Ничего не понимая, удивленный и обрадованный Петухов не знал, что сказать. Зять продолжал:
– Увидев перст Божий в моем спасении, я решил замаливать свои грехи. Я отправляюсь в далекое странствование к святым местам, на богомолье. Пойду в Киев, может быть, в Иерусалим. Желание имею постричься где-нибудь в монастырь и остаться там навсегда. Не откажите в вашем отцовском благословении! Грешен я перед вами, перед Ганей, но теперь все кончено. Я даю ей полную разводную, возвращаю вам приданое, и, по всей вероятности, мы никогда больше не увидимся. Благословите!
И он опять повалился в ноги. Добрый старик был совершенно растроган. Он забыл в эту минуту все, что ему рассказали про зятя, и видел перед собой близкого человека, несчастного, раскаявшегося.
– Бог тебя простит, Ваня, я ничего худого тебе не сделал и не желал тебе зла! Ты сам не умел устроить свою жизнь. Мне жаль тебя, но еще пуще жаль дочь! Поверь, не легко мне переживать все это! Сходи к Гробу Господню, помолись, может быть, все и устроится по-хорошему! Я душевно желаю тебе всего лучшего.
Куликов крепко тер глаза кулаком и, встав с колен, подошел к тестю.
– Я решил, Тимофей Тимофеевич, завтра же отправиться в путь. Позвольте мне сегодня покончить все наши счеты. Я напишу вам бумагу об отречении от вашей дочери и о своем согласии на расторжение брака. Ваши пятьдесят тысяч, в тех же бумагах, в каких я получил, хранятся в государственном банке; я напишу доверенность на получение вклада и передам квитанцию. Квартиру я запру и ключи передам вам. Пусть Ганя делает с нею, что хочет.
– Отчего же ты вдруг так заспешил. Устроил бы все сам. Лишние два-три дня ничего не значат.
– Не хочу, опостылело мне все, ничего не надо мне теперь! Одна только просьба к вам. Дозвольте проститься с Ганей, получить ее прощение! Ведь, может, не увидимся более. Она за другого выйдет, счастлива будет. И еще…
– Что еще?
Куликов стал опять тереть глаза и опустил голову.
– Вы знаете, я готовился стать отцом. Я мечтал, надеялся. Не погубите дитя, не оставьте!
И он повалился в ноги.
– Господь с тобой, Ваня, да неужели ты сомневаешься, что я могу внука обидеть, а Ганя своего собственного ребенка!
– Лишил я младенца отца! Будьте вы его отцом! – говорил Куликов, не поднимая головы от пола.
– Полно, Ваня, съезди к святым местам, может быть, все устроится, обойдется! Помолись мощам угодников, поклонись Гробу Господню. А теперь пойдем к Гане.
Куликов поднялся. Глаза его были красны, голова низко опущена, движения медленны, нерешительны.
Ганя была в своей комнате, когда дверь отворилась, и она увидела отца, который вел за руку точно сейчас вытащенного из воды зятя. На нее муж произвел такое же впечатление, как и на отца: кроткий кающийся грешник. И странно: в таком виде этот злодей и у нее вызвал чувство сострадания.
– Ганя, Иван Степанович пришел проститься с нами, он завтра уходит на богомолье, к святым местам.
Ганя молчала. Она не поздоровалась с мужем, но зато и не испугалась его появления, как раньше. Она набралась храбрости даже смотреть на него, тогда как прежде не рисковала поднимать головы в его присутствии… И у ней легче сделалось на душе.
– Скажи же, Ганя, прощаешь ты его? Он просит отпустить ему грехи, – продолжал старик.
Ганя боялась ответить. Она не питала к мужу никакой злобы, не искала никакого мщения, но если прощение вызовет его возвращение и совместное жительство, то эта перспектива все-таки казалась ей страшной. Она могла простить, но забыть была не в состоянии. Отец как бы угадал ее мысли.
– Он дает тебе полную разводную и просит только не оставить его будущего ребенка. Да что же ты сам не говоришь, – обратился он к зятю.
Куликов молчал так же, как и Ганя.
Прошло несколько минут.
– Простите, Агафья Тимофеевна, – произнес наконец Куликов, – забудьте прошлое, оно миновало безвозвратно… Вы выйдете за другого, будете счастливы…
О! Если бы отец и дочь могли видеть, что происходило в это время в душе Куликова! Как клокотала в нем бешеная злоба и какую страшную ненависть скрывал он в себе. Почти нечеловеческих усилий стоило ему сдерживаться и разыгрывать эту комедию. Не надеясь на себя, он все время прятал голову на груди, изо всех сил тер глаза кулаком и старался почти не говорить. Вид «любовницы Степанова» и ее «выжившего из ума старика» раздражал Куликова… Ему бы развернуться, показать им, где раки зимуют, а тут надо разыгрывать роль благочестивого странничка Божия… Но роль эту недолго ему играть! Скоро он откроет свои карты, а пока… Только бы не выдать себя!
– Что же, Ганя, ты молчишь, – произнес с оттенком раздражения старик.
Ему упорство дочери казалось странным, при таком полном искреннем раскаянии мужа.
А Ганя не в состоянии была собраться с мыслями. Вид мужа, которого она привыкла видеть не иначе как со сжатыми кулаками или с плетью в руке, казался ей настолько странным, что она не могла с ним освоиться и не знала, как отвечать.
– Папенька, – произнесла она, – я ничего не хочу, право, не знаю. Бог с ним!
– Ведь он завтра уйдет, не хочешь ли поговорить с ним?
– Нет, нет, нам нечего говорить…
– Ну, дело ваше, как хочешь.
– Простите! – проговорил опять Куликов.
– Я… Мне… Я… – заикалась Ганя, не решаясь ничего сказать.
– Ты останешься пообедать с нами? – спросил старик.
Куликов ждал этого вопроса. Еще бы! Он под разными предлогами и сам остался бы. Он за этим и пришел.
– Если позволите, последний раз, – тихо пробормотал он.
– Хочешь пройти по заводу, вчера Степанов переехал к нам.
Куликов знал уже о переезде Степанова, это заставило его поспешить, но он сделал вид удивленного.
– Переехал?! И хорошо, теперь у вас порядок будет опять, а то запустил я ваш…
– Не ты, моя болезнь, для тебя это дело новое, с тебя и спрашивать нельзя. Хочешь пройти?
– Нет, благодарю. Нам лучше делами заняться до обеда, оформить все нужно.
– Пожалуй, пойдем в кабинет… Ганя, ты пойдешь?
– Нет, папенька, я распоряжусь обедом.
Они вдвоем вернулись в кабинет.
– Я полагаю, Тимофей Тимофеевич, нам у нотариуса нужно сделать документы, а то не вышло бы какого-нибудь недоразумения. Я, значит, сделаю у вашего нотариуса три документа. Во-первых, полную разводную жене. По ней вы получите отдельный паспорт для Агафьи Тимофеевны и подадите прошение в консисторию о разводе. Я напишу, что поступаю в монастырь. Во-вторых, доверенность на получение вклада: там, в банке, лежит семьдесят одна тысяча, ваших пятьдесят, а остальные я отдаю на своего ребенка. Это мое право. В-третьих, доверенность на ликвидацию моих дел и квартиры. Я, по всей вероятности, не вернусь, вы не откажите взять на себя труд, потому что все это моего ребенка.
И Куликов свесил голову на грудь, тяжело вздохнув. Старик был тронут.
«Я был прав, считая его честным человеком, – думал он, – все несчастье в том, что они не сошлись. Может быть, была тут вина и Гани. Но самозванство его? Не заблуждаются ли Степанов с Павловым? Вздор все это!»
– Не теряй, Ваня, надежды, – задумчиво произнес старик, – все зависит от тебя! Ты был бы счастлив с Ганей, если бы…
– Если бы не мое несчастье, что я не сумел понравиться вашей дочери; насильно мил не будешь. Что делать! Нет, я решил кончить в монастыре! От судьбы не уйдешь! Я еще в детстве имел влечение к обителям! Итак, мы прощаемся навсегда.
Они оба погрузились в сосредоточенное раздумье.
– Обедать пожалуйте, – нарушил их думы слуга.
Старик встал и пригласил рукой зятя идти вперед. В столовой были уже Ганя и Степанов. Увидев их вместе, Куликов вздрогнул и стиснул зубы, но сейчас же овладел собой. Он подошел к Степанову и протянул ему руку:
– Простите и вы меня, Николай Гаврилович, я перед вами тоже очень виноват; завтра я ухожу на богомолье, позвольте и за вас помолиться.
Ганя успела предупредить Степанова о неожиданной развязке, но он недоверчиво покачал головой:
– Врет он, что-нибудь не так! Верно, пронюхал о розысках и хочет бежать.
Увидев смиренную фигуру злодея, он тоже удивился.
– Я ничего против вас не имею.
Обед начался молча. Никто не расположен был поддерживать беседу, и каждый имел сокровенные мысли, с которыми не хотел делиться. Ели плохо, ни у кого не было аппетита. Степанов хотел что-то рассказать о новом заказе кож для провиантского ведомства, но Петухов перебил его:
– После!
Ему теперь было не до кож. Унесли жаркое, и вместе с киселем кухарка принесла Тимофею Тимофеевичу обычную бутылку квасу. Куликов вперил глаза в бутылку, и руки его задрожали. Он увидел на горлышке красную нитку.
«Она, – пронеслось у него в голове, – молодец, исполнил поручение».
И он еще ниже наклонил голову над тарелкой, сделал еще умильнее гримасу. Старик всегда сам раскупоривал бутылку; он пил клюквенный квас один, и потому бутылку ставили к его прибору. Куликов, затаив дыхание, не спускал с нее глаз. Он волновался, как никогда еще в жизни! Его адский план сейчас должен осуществиться. Вот старик протянул руку и взял бутылку за горлышко. Красная нитка попала ему в руку. Куликов дрогнул.
– Это что за нитка?
Старик небрежно оборвал ее и бросил. Не торопясь, он взял штопор. Пробка хлопнула. Квас без пены.
– Что это, плохо закупоренная бутылка?
«А вдруг велит переменить, – испугался Куликов, – опять я рискнул, отрезал себе отступление!»
Но старик не велел подать другую бутылку и налил стакан. Решительная минута. Наполнив стакан, старик залпом его выпил. Раздался глубокий вздох Куликова. У него гора свалилась с плеч! Все кончено. Одного стакана довольно вполне. Между тем Тимофей Тимофеевич налил еще полстакана и выпил.
«Готово», – ликовал Куликов. Он сразу сделался бодрее, поднял голову и самоуверенно откинулся на спинку кресла.
«Теперь вы все в моих руках, никуда не уйдете!»
Старик сморщился и потянулся.
– Что это за квас сегодня, точно жжет в груди.
«Постой, голубчик, не так еще зажжет».
Начали вставать из-за стола. Тимофей Тимофеевич с трудом поднялся и схватился за грудь.
– Так позвольте откланяться, – произнес Куликов, – я к нотариусу поеду. Будьте здоровы!
И он вышел.
Старик побледнел. С каждой минутой ему делалось хуже. Ганя и Степанов тревожно смотрели на него.
– Тимофей Тимофеевич, не послать ли за доктором?
– Нет, ничего, это пройдет.
Приступы сделались сильнее.
– Я прилягу, – произнес Петухов и прошел в спальню.
Степанов переглянулся с Ганей.
– Куликов ушел?
– Нет, вот он гуляет по двору.
– Он говорил, что к нотариусу пойдет.
– Смотрите, на завод пошел. Рабочих зовет. Что это? Ко мне в контору идет.
Степанов побежал на двор. Испуганная Ганя, предчувствуя что-то недоброе, пошла в спальню к отцу.
Старик Петухов весь посинел, у него сделались приступы рвоты и такие боли в желудке, что он кричал. Перепуганная Ганя послала скорее человека за доктором, но человек вернулся.
– Иван Степанович не приказали идти.
– Муж?! Он разве здесь?!
– Они в конторе.
– Доктора, доктора, умираю! – кричал Тимофей Тимофеевич.
Ганя ломала руки в отчаянии. Оставив около отца человека, она побежала в контору. Не успела она открыть двери, как отшатнулась в ужасе. Прежний Куликов, с налитыми кровью глазами, всклокоченными волосами, стиснутыми кулаками, стоял лицом к лицу со Степановым, который не походил на себя.
– А! Вот твоя любовница пожаловала! Ну, теперь вы у меня иначе заговорите. Вон сию минуту с завода! – закричал он на Степанова.
– Убирайся сам вон! Я приглашен хозяином и не хочу знать тебя!
– Что?! Не хочешь?! Ну, так узнаешь! Я здесь хозяин! Эй, люди, рабочие! Взять его!!
– Отец умирает! – закричала Ганя, бросаясь к Степанову.
– Умирает?! Боже, бегите скорее за докторами…
– Ни с места! Не ваше дело здесь распоряжаться. Я сам знаю, что нужно делать!
Около конторы собралась толпа рабочих, которые с удивлением смотрели на происходящее и не трогались с места.
– Свяжите этого нахала и отправьте в часть! – закричал Куликов, указывая на Степанова.
Никто не тронулся с места.
– Чего же вы стоите, олухи, я вам приказываю, я хозяин здесь, я отвечаю!
Куликов заметил в толпе своего рабочего-шпиона и крикнул:
– Давай веревку!
Рабочий выступил вперед.
– Что ж, братцы, хозяин велит, надо слушать, мы не в ответе.
К нему присоединились несколько человек. Явились веревки. Степанов метался в конторе, отбиваясь от нападавших, но сила взяла верх. Его повалили и связали руки.
– Разбойники, что вы делаете, опомнитесь, – кричал Степанов, – ваш хозяин умирает, я должен к нему идти.
– К любовнице своей? Я тебе покажу, голубчик, как к чужим женам подделываться! Холоп несчастный!
– Подлец, – произнес Степанов, – клеветник, думаешь ли ты, что говоришь! Уж не подсыпал ли ты чего старику!
– Это мы после узнаем, кто подсыпал! А теперь я тебя в кладовую отправлю и запру! Эй, ребята, ведите его в амбар! Слышите?! Я приказываю.
– Караул! Помогите! Спасите! – вопил Степанов, когда несколько человек взяли его за плечи и силой поволокли в глубину фабрики.
– Дело хозяйское, Николай Гаврилович, мы ничего супротив не можем поделать, – сочувственно говорили рабочие.
– Дураки, какой он хозяин! Петухов хозяин, и я его управляющий!
– Не могим знать. Зять ведь они, и супруга их молчит, дочь, значит, хозяйская.
Ганя стояла как помешанная, ничего не понимая и не соображая. Волосы прядями рассыпались на голове, глаза бессмысленно уставились в пространство, смертельная бледность покрыла все лицо, она дрожала. Между тем Степанова стащили в кладовую, наполненную кожами, втолкнули в двери, и тяжелый замок щелкнул. Куликов опустил ключ в карман и приказал:
– По местам! Продолжайте работу, вот вам на чай.
И он бросил несколько бумажек.
– Где жена? – спросил он своего шпиона.
– В конторе-с.
– Я тебе поручаю временно управлять заводом, после шабаша приди ко мне.
Он поспешно вернулся в контору, где Гани уже не было. В окно он увидел белевшее на проспекте ее платье.
– Ракалия, она убежала!
И быстрее молнии он бросился вдогонку. Ганя мчалась к заставе, где жил полицейский врач. Куликов, забыв все, сбивая с ног прохожих, бежал почти по пятам, но только у самых дверей настиг жену.
– Ты куда? Назад!
– Доктора, доктора, – кричала она, – отец, отец умирает!
– Доктор уже там! Дура! Слышишь, доктор у папеньки, он тебя требует, бежим скорее!
– Там? У него? Бежим, бежим…
И они помчались назад. Из всех окон смотрели на них и провожали удивленными взорами. Вдруг Ганя остановилась. Судороги исказили ее лицо.
– Ты лжешь, доктора нет!
И она хотела вернуться. Куликов стиснул ее руку и прошипел на ухо:
– Ты скандала хочешь! Тебе мало сраму! Ты позоришь меня! Я тебе говорю – там доктор!
– Лжешь! Пусти! Пусти, я кричать буду! Ай, православные! Помогите!
Но Куликов тащил ее к заводу, почти волоча по мосткам.
Переполох сделался еще больше. Жители выходили из домов.
– Рехнулась баба, топиться вздумала, – бросал Куликов объяснения в толпу.
– Бедненькая! Не в добрый час Петухов повенчал ее, всю зиму сохла, сердечная, а теперь на-ко, рехнулась!
До Куликова доносились эти замечания и окрыляли его энергию. Он еще крепче стискивал онемевшую руку несчастной Гани и еще сильнее волочил ее. Наконец-то они добрались до завода. Куликов втащил свою жертву в ворота и захлопнул их наглухо.
– Уф, – произнес он измученный и, чтобы размять несколько затекшую руку, ударил жену раз пять по шее, так, что она каждый раз ударялась головой об землю.
– Постой, ракалия! Я тебя за волосы повешу вместо люстры, я тебе покажу, как с рабочими путаться да мужу скандалы устраивать!
– Отец, отец… – простонала Ганя и, вырвавшись из рук мужа, помчалась в дом.
Куликов последовал за ней. Когда он входил, Ганя лежала на груди умирающего старика. Она не плакала, потому что слез не было, и не кричала, потеряв совсем голос. Она вперила в посиневшее лицо отца глаза и замерла.
Тимофей Тимофеевич слабо стонал и терял сознание. Первую минуту он не узнал дочери и отталкивал ее, но вот сознание вернулось. Широко раскрыл он глаза. По лицу Гани струилась кровь. Волосы походили на войлок. Глаза выражали ужас, отчаяние, близкое к умопомешательству.
– Ганя, – слабо позвал отец, – это ты?
– Я, я, папенька… Па-пень-ка!
– Ганя! Откуда кровь! Ганя, опять он!!!
Испуганным взором старик обвел комнату и увидел стоявшего у двери зятя. И его старик не сразу узнал. Таким он его не видел. Эти выкатившиеся глаза, горевшие зловещим огнем, показались ему глазами лютого зверя.
– Это ты, Ваня, – произнес Петухов.
– Я, – грубо отозвался Куликов, – не узнали, что ли?
– Не узнал. А это что? Ты опять бил ее?
– Бил.
Старик делал усилия привстать, но не мог. Хотел поднять руку, но она плетью упала на одеяло.
– Ну да, бил, сказано вам, чего же еще! Бил, значит, стоила. На то и муж!
– Как ты смеешь со мной так говорить?!
– Отчего же это мне и не сметь?! Я муж и хозяин! А вы чего куражитесь? Не больно-то покрикивайте!
– Вон! Сейчас вон!
– Потише, не кипятитесь! Не фордыбачьтесь! Не к лицу! Ноги протягиваете, а туда же, покрикивать!
– Уйди, уйди! Доктора дайте мне, священника!
– Хорошо и без доктора! Все равно помирать, а священником я сам для тебя буду! Отпускаю тебе все грехи за то, что ты меня полюбил, плясал по моей дудке, исполнял все, что мне нужно было, наградил женой с приданым, да и наследство еще приличное оставляешь! Все грехи твои отпустятся, и ты прямо в рай попадешь!
– Злодей! Так вот кого я выбрал в зятья!
– Поздно, брат, раскусил! Теперь мне нечего притворяться и перед тобой! Да, я не из джентльменов! Церемониться не умею и целовать люблю плетью! Понял?!
Старик слушал зятя, приподнявшись с подушки и пожирая его глазами. Этот цинизм, глумление, этот тон приводили его в бешенство, но в то же время нестерпимые боли и слабость во всем теле парализовали всякую попытку борьбы или сопротивления.
– Дочь моя, – прошептал он, – беги скорее за полицией, за нотариусом, я, умирая, должен распорядиться. Позови мне Степанова.
– Успокойся, – грозно произнес Куликов, – никого дочь твоя не позовет, иначе я тут же, на твоих глазах, задушу ее! Степанов, связанный, сидит на замке в амбаре, на заводе мои люди и только мои приказания исполняют. Все предусмотрено, все пути отрезаны. Только твое железное здоровье выносит еще борьбу со смертью! Выпей другой – вытянул бы уже ноги.
– А! Так ты отравил меня?! Отравил квасом?!
– Да! Я отравил тебя такой дозой, которой достаточно, чтобы свалить быка. Пора открыть карты! Знай, что я не петербургский купец Куликов, а Макарка-душегуб, тот самый Макарка, который ножом и ядом отправил на тот свет не один десяток людей! Я убивал и грабил на дорогах, в домах, в квартирах. Я мучил и истязал своих жертв, прежде чем задушить их, играл ими, как кошка играет мышками! Твоя дочь знает мою школу, она попробовала моей дрессировки, и в полгода ты не узнал ее, когда увидел в первый раз! И тебя я давно уже травил своими лепешками, но ты, старый плут, перестал принимать их, обманывал меня и, благодаря своей хитрости, выздоровел! Тебе давно надо бы лежать! Но все равно теперь ты не уйдешь из моих рук, и я кончу сейчас с тобой! Дочка твоя тоже не долго поживет! Она поотдохнула около тебя, но я сумею в несколько дней скрутить ее! Не в моих правилах долго возиться с жертвами, а с вами я и так целый год канителю. Довольно! Завтра мы похороним тебя, я заберу все, что можно, и увезу жену на Кавказ. Там мне легче будет развязаться с ней, и конец в воду! Из Куликова я превращусь в Цветкова и буду искать новой невесты! Ведь и твоя Ганя не первая! Вот видишь, я тебе открыл свои карты! Чего же ты еще хочешь?
– Макарка, Макарка… – застонал умирающий. – Ганя, Ганя, подойти ко мне!
– Довольно этих нежностей, я терпеть не могу таких сцен, – произнес повелительно Куликов.
Петухов сжал дочь в объятиях.
– Слышите? Довольно! Жена, пошли вон!
Ганя не слышала этого приказания. Дрожащая, она впилась глазами в потухающий взор отца и замерла на его груди.
Куликов прошелся по комнате большими шагами, что выражало нетерпение. Сцена родственных излияний отца с дочерью бесила его, но он не хотел прибегать к силе. Вот-вот он должен протянуть ноги, пусть уж потешится! Петухов все еще крепился и, что удивительнее всего, сознания не терял.
– Макарка, – повторял он, – Макарка… Отравил… И тебя убьет, Ганя, Ганя, кричи, кричи, авось нас услышат! Спасите!
Последнее слово старик произнес громко.
– Довольно, наконец, – закричал Куликов и, подойдя к постели, остановился.
Куликов топнул ногой, взял Ганю за волосы и с силой рванул. Обессиленная женщина грохнулась на пол. Злодей ногой выпихнул бесчувственное тело за дверь и, захлопнув дверь, обернулся к кровати. Старик приподнялся с подушек, поднял вверх руки и простонал:
– Ганя!
Но силы исчезли, и он вытянулся на кровати…
Дмитрий Ильич Павлов с нетерпением ждал возвращения бродяжек, взявшихся доставить Макарку-Куликова. Из беседы с хозяином постоялого двора он узнал, что Куликов начал хворать и недавно чуть Богу душу не отдал. «Только бы мне его благополучно в Петербург доставить, – думал Павлов, – а там пусть помирает, развяжет руки жене: несчастная женщина хоть право на помощь получит и от ребят избавится…»
Прошло более трех часов. Павлов начинал уже тревожиться, как вдруг хозяин прибежал к его столу.
– Ведут, ведут, еле живого ведут под руки. Вот оттого и долго так…
Добрых пять минут еще прошло, пока компания трех ободранных бродяжек подошла к постоялому двору. Павлов встретил их как дорогих гостей и, увидев Куликова, не узнал его – так он исхудал и переменился.
– Спасибо, братцы, вот вам за труды, – произнес Павлов, давая бродяжкам деньги и усаживая расслабленного Куликова.
– Вы меня не узнаете? – обратился к нему Дмитрий Ильич.
– Виноват, не могу признать.
– А помните, с чиновником мещанской управы мы были у вас и спрашивали насчет паспорта, который вы продали в этапе.
– Помню, помню. Разве это дело не началось еще?
– Нет еще, и знаете, что вам придется ехать с нами в Петербург?
– О! Я не в состоянии теперь доехать!
– Живого или мертвого, мы должны доставить вас в Петербург! В Орле нас ждет чиновник сыскной полиции… У меня извозчик ожидает, едемте сейчас!
– Не могу, не могу! Пожалуйста, спрашивайте что хотите, только оставьте меня здесь, я даже до Орла не в состоянии дотащиться!
«Новое несчастье, – мелькнуло в голове Павлова, – он действительно очень плох и не доедет до Петербурга!»
– Умоляю вас, дайте мне, пожалуйста, выпить водки, – просил Куликов, – горит в горле, жжет все внутри!
– Голубчик, тебе водка – яд, постарайся удержаться: нам ведь необходимо тебя везти в Петербург во что бы то ни стало!
– Слушайте, добрый господин! Поверьте мне, дураку! Я пью тридцать три года и знаю хорошо свою натуру! Если вы не станете давать мне водки, я слягу и, верно, скоро помру, а если вы будете держать меня постоянно пьяным, я доеду, пожалуй, и до Парижа! Только не давайте мне опохмелиться совсем! Вот я вторую неделю не пью, целовальник не отпущает больше в кредит, и я болен, умираю.
– Напьешься и совсем сляжешь! Доктора…
– Не говорите про докторов! Ничего они в нашей натуре не понимают, потому что они немцы и немецкую науку превзошли! А что русскому здорово – то немцу смерть! Давайте любого доктора, пусть выпьет залпом косушку сивухи в кабаке. Он тут и готов будет, а для меня две косушки – порция! Выпил две косушки, и я молодцом! Я не зря вам сказываю! Тридцать лет пробую на себе. Только вот одно горе: что дальше, то больше водки нужно, а она дорога’, проклятая! Прежде довольно бывало две-три косушки в день, а теперь пять-шесть выпиваю – и то не пьян! Вы думаете, я не работаю или ворую деньги на пьянство? Ни-ни! Во как работаю! По двое суток иногда кругом работаю, хорошие деньги зашибаю, а семье помогать не в состоянии: дорога водка! Мало выпью – работать не могу; много выпьешь – все деньги пропьешь! Вот жисть наша постылая!
Куликов говорил это с увлечением и с таким убеждением, что колебавшийся Павлов приказал наконец подать полштоф.
«Все равно, – подумал он, – в теперешнем виде его не довезешь до Петербурга, а пьяный, может быть, и в самом деле он бодрее!»
Когда слуга принес бутылку водки, Куликов задрожал весь от радости и потянул трясущиеся руки к столику. Он выпил залпом стакан, другой, третий, и каждый раз, чмокая, потирал живот.
– Вот-вот, спасибо вам, вот отлегло, теперь лучше, теперь мне хорошо.
– Вы закусили бы, съешьте что-нибудь!
– Не могу. Я не закусываю. Так лучше.
Он оживился. Потухшие глаза забегали. Руки перестали трястись.
– А водку-то вам подали не ту, что мы пьем! Ароматная, мягкая. Дозвольте прикончить бутылочку!
– Не много ли будет?
– Ни в жисть! Этой водки хоть ведро можно выпить! Одно благоухание!
– Пейте, мне не жалко.
Куликов схватил бутылку с любовью, поднял ее на воздух, смеряя, сколько еще там осталось влаги, и налил стакан.
– Ах, барин, есть ведь люди, которые сколько хотят могут пить такую водку? Счастливцы! А то и сивухи-то подчас на коленях не выпросишь! И отчего это наша водка не такая? Та жжет внутри, воняет и водой отдает, а эта – хрусталь.
Куликов не переставал восхищаться, пока не выпил остатки бутылки. Печально отодвинул он пустую бутылку в сторону и встал.
– Ну, теперь поедем в Орел, – произнес он, – вот мне и лучше, гораздо лучше. Благодетель вы мой, нельзя ли с вами за Париж куда-нибудь, на край света уехать! Только, только…
Он утер рукавом своей грязной блузы набежавшую слезинку.
– Только семья-то моя, верно, не евши сидит!
– Не беспокойтесь, я дал вашей жене девять рублей и перед тем, как мы уедем, дам еще двадцать пять.
Куликов повалился в ноги Павлову:
– Кормилец, благодетель истинный наш, да за что милости такие?
– Встаньте, встаньте, пора ехать. Не стоит благодарить, я ведь не для вас это делаю!
Павлов был на седьмом небе: он не рассчитывал на такой быстрый успех поисков; Куликов не мог еще переварить «чудной» водки, извозчик хорошо отдохнул и закусил на господский счет; даже клячонка после долгой стоянки бодрее бежала, мотая головой и размахивая хвостом. Солнышко палило меньше. День давно перевалил за двенадцать, и в воздухе чувствовалось свежее, не так было душно. Торжествующий, самодовольный Павлов вошел в гостиницу. За ним следовал Куликов.
– Чиновник Иванов у себя? – спросил он коридорного.
– Дома-с.
Он вошел в номер.
– Неужели нашли? – встретил их Иванов.
– Еще бы! В лучшем виде!
– Да вы лучше нас производите обыск.
– Еще бы не лучше! Для меня это дело – вся жизнь, надежда, может быть, счастье, а для вас – поручение за номером таким-то, и только! Сбыл поручение с рук, и дело в шляпе!
– Так это вы – Куликов? – обратился Иванов к блузнику.
– Я-с, – важно ответил Куликов, выпятив вперед грудь и заложив руки за спину. После выпитой бутылки «чудной» водки он как-то возгордился, почувствовал себя если не барином, то, во всяком случае, человеком с весом и достоинством. Водка в одно и то же время оживила его и воскресила энергию, возбудила нервную систему.
– Так! Только не мешало бы, – обратился Иванов к Павлову, – переменить ему костюм. В таком виде его неудобно везти.
– Разумеется. Мы сведем его в магазин и оденем с головы до ног. А пока нужно отправиться всем вместе в управу для засвидетельствования его личности и удостоверить, что другого Куликова Ивана в составе мещанского общества города Орла не значится.
В управе не встретилось никаких недоразумений. В присутствии его состава членов и старост управы Иванов сделал опрос Куликова:
– Как звали того арестанта, которому ты продал за пять рублей паспорт?
– Макарка-душегуб.
– Как он выглядел?
– Крепкий, коренастый мужик, лет тридцати, светлые волосы, глаза навыкате.
– Ты подружился с ним?
– Да, мы сошлись хорошо. Он рассказывал, как зарезал немца, купеческую семью в Петербурге и отрубил голову любовнице, которая хотела его выдать полиции; как в Саратове его нанимали убить старого мужа одной барыни, а он, получив пятьсот рублей по условию, ограбил еще убитого тысячи на полторы. Много кой-чего он рассказывал.
– Как же ты такому разбойнику отдал свой паспорт?
– А мне-то што? Ведь он заплатил пять рублей!
– Заплатил! Ты помог ему бежать, он еще загубил несколько душ.
– Так он загубил, а не я. Мне-то што?!
– Ты после не встречал его?
– Ни-ни. Да где же встретить, я из Орла не выезжал.
– И раньше не встречал?
– Ни-ни…
– А если его теперь показать тебе, узнаешь?
– Еще бы! Как не узнать! Почитай два месяца вместе шли, да и рожа-то у него приметная.
Иванов составил протокол допроса, который подписали все присутствующие. Затем были произведены выемки из книг. Кроме Куликова Ивана и родного брата его Петра, безвыездно живущего в Орле, никаких Куликовых в составе орловских мещан нет, и последние четыре года управа паспортов на имя Куликова никаких не писала. Очевидно, в паспорте петербургского Куликова подчищен год или самый паспорт фальшивый.
Члены скрепили выписку из книг своею подписью.
Они раскланялись в управе и только что хотели идти, как увидели у входных дверей прятавшуюся, оробевшую Куликову.
– А вот и жена, отдай ей деньги и простись, – сказал Павлов.
Куликов подошел к жене и, нахмурившись, передал кредитку. Как ни любил он семьи, а отдать деньги было жаль. Дадут ему водки или нет – это еще вопрос, а на «бумажку» он мог бы жить целый месяц беззаботно, расплатиться в кабаках, восстановить кредит.
Куликова приняла бумажку тоже нехотя. Она со страхом смотрела на господ. Верно, смеются господа, сейчас отымут бумажку и еще ее, пожалуй, в тюрьму посадят. Дети опять останутся голодными. А за что? Она и не просит вовсе. Она знает, что даром никто таких капиталов не бросает. В своей жизни такой большой бумажки она и не держала никогда в руках.
– Простите меня, грешную, – шептала она, – не губите, возьмите назад…
Елена Никитишна с нетерпением ждала со дня на день решения своего дела. Теперь, когда труп Онуфрия Смулева был найден и похоронен подобающим образом, со всеми христианскими почестями и обрядами, Елена Никитишна успокоилась и молила только о скорейшем рассмотрении ее дела, чтобы в каторжных работах найти полное примирение с совестью. Исход дела, при наличности отрытого трупа и при полном ее сознании в подстрекательстве и подкупе убийц, казался Коркиной настолько простым, что решение о ссылке ее в каторгу можно постановить в несколько часов. Между тем дни шли за днями, а Коркина не получала даже приглашения к следователю. О ней точно забыли. В крошечной, полутемной каморке одиночного заключения она сидела под крепким запором и по нескольку дней не видала никого, кроме сторожа, приносившего скудную пищу арестантке. Елене Никитишне разрешили иметь в своей каморке Библию и видеться временами с тем самым священником, которому она поручила устройство похорон Смулева. Это религиозное утешение настолько подкрепило силы несчастной женщины, что она без страха смотрела на будущее и спокойно относилась к настоящему.
Елена Никитишна теперь думала о Коркине больше, чем о Смулеве, и не забывала поминать его в своих постоянных молитвах. Она, сидя в своей крошечной неприглядной камере, большую часть времени проводила за Библией или в тихой молитве.
Однажды к ней вошел вместе со сторожем приличный господин с большим портфелем.
– Я ваш защитник, – сказал он.
– Защитник, – удивилась Елена Никитишна, – какой защитник?
– Поддерживать на суде ваши интересы. Каждый обвиняемый получает по закону защитника.
– Помилуйте, зачем мне защитник, когда я сама обвиняю во всем себя и хочу самого строгого наказания! Нет, благодарю вас, мне не нужно защитника!
– По закону вы имеете право отказаться от защитника, но это делается, когда подсудимый надеется хорошо сам себя защитить или приглашает защитника по соглашению, по выбору, за плату.
– Нет, нет, мне обвинителя пригласить нужно, а не защитника! Вот если бы вы могли сделать, чтобы меня как можно строже обвинили, я пригласила бы вас…
– Что вы говорите? Я читал ваше дело, и вы непременно будете оправданы! За вас целый ряд свидетельских показаний, и если бы вы не наговорили сами на себя, то вас давно бы выпустили и прекратили следствие.
Коркина испугалась.
– Оправдают?! – воскликнула она. – О нет, нет, вы ошиблись! Этого не может быть, убийца мужа, нанявшая кинжал Макарки-душегуба, не может быть оправдана! Это была бы вопиющая несправедливость к памяти покойного; это было бы, наконец, слишком жестоко и ко мне! О! Господь милосерден и не допустит такого горя!..
Защитник удивленно смотрел на Коркину.
«Необходимо, – подумал он, – возбудить вопрос о нормальности ее умственных способностей. Очевидно, она не в полном рассудке; ей место в больнице, а не в тюрьме! И кто же даст ей тридцать два года от роду?! Эта седая старушка одним видом своим убеждает, что суд имеет дело с психически больной женщиной».
– Так вы решительно отказываетесь от защитника? – произнес он вслух.
– Может ли быть даже вопрос об этом?! Повторяю, я охотно заплатила бы несколько тысяч прокурору, чтобы он скорее и подальше сослал меня в каторгу.
– Платить можно только защитнику, а не прокурору. Я убежден в полной вашей невинности и не могу…
– Умоляю вас, не говорите этого! Пощадите меня! Я боюсь, что у меня не хватит сил от одной мысли лишиться последнего утешения. Неужели я так виновна, что не могу надеяться на снисхождение!
«Совсем сумасшедшая», – решил защитник и поспешил откланяться.
– Еще одна просьба! Попросите ко мне священника, – тихо прошептала Коркина.
– Священника? Может быть, доктора?
– О, я теперь здоровее, чем когда-нибудь! Благодарю вас.
Защитник прошел прямо к председателю суда и обиженным тоном обратился к нему:
– Зачем же вы посылаете меня к умалишенным?
– Как так?
– Помилуйте! Эта подсудимая умоляет о снисхождении. Знаете о каком? О каторге без срока! По закону-де следует двадцать лет, так сделайте ей снисхождение и сошлите без срока!
Председатель задумался.
– Она совсем не сумасшедшая. Напротив, очень умная женщина! Она ищет примирения с совестью и не идет ни на какие сделки.
– Мне все-таки кажется, что она ненормальна!
– С социальной точки зрения – да, а с медицинской – нет!
– Она просила прислать ей священника.
– Хорошо, я распоряжусь.
– Так как же с ее защитой?
– Занесем в протокол, что она отказалась от защиты.
– А жаль! Такой богатый материал для защиты редко встречается.
– Да, защита эффектная! Есть струнка для игры!
Сыскная полиция была вся на ногах. Густерин, Ягодкин, несколько надзирателей и агентов работали по следам событий. Убийство камердинера и сбыт бриллиантов графа Самбери, убийство Онуфрия Смулева, истязание дочери Петухова, исчезновение Гуся, убийство семейства купца Смирнова и Аленки из Вяземской лавры – все эти злодеяния были сгруппированы вокруг личности зятя Петухова, «почтенного» коммерсанта Ивана Степановича Куликова.
Густерин все еще колебался сделать решительный шаг, дожидаясь известий из Орла, хотя розыски последних дней дали очень важные результаты. Одному из агентов удалось задержать на Горячем поле девицу Настюшу, которая показала, что бывший лакей графа Самбери Игнатий похвалялся своим близким знакомством с Куликовым и говорил, что может получить с него сколько хочет денег. Это показание само по себе не важно, но когда приказчику немца-ювелира показали фотографию Куликова и он категорически заявил, что бриллианты сбывал этот господин, то показание Настюши приобрело громадное значение. Значит, Куликов не только сбывал вещи, забытые громилами его «Красного кабачка», но принимал участие и в самой квартире графа, потому что иначе он не мог познакомиться с лакеем Игнатием и еще меньше мог находиться с ним в денежных отношениях, да еще «сколько хочешь» давать лакею денег. Значит, и лакей Игнатий вовсе не так безучастен был в убийстве. Все бывшие с Настюшей подтвердили, что Игнатий ушел к Куликову за деньгами и больше не возвращался. Не возвратился также и Гусь.
Другой агент выследил Куликова, когда он кутил в «салошке», и подметил рабочего, приходившего в «салошку» с тайным докладом. Агент познакомился с рабочим, напоил его в трактире и узнал, что Иван Степанович подрядил его дать тестю какого-то лекарства, за что посулил пятьсот рублей, и пятьдесят рублей дал на расходы. Этого же рабочего видели в приемной больницы, когда придушенный Коркиным Куликов лежал чуть не при смерти.
Один из надзирателей находился при заводе Петухова и наблюдал странные отношения тестя с зятем, причем Ганя, действительно изменившаяся до неузнаваемости, жила у отца отдельно от мужа.
– Неладное что-то там творится, – прибавил надзиратель, кончая свой рапорт.
Ягодкин настаивал на немедленном аресте Куликова, но Густерин отрицательно качал головою:
– Погодите. Все дело в результатах орловских розысков.
– Но показание Настюши!
– Что же? Вы сами знаете, что Куликов кутит в «салошке». Разве он не мог там познакомиться с Игнатием, даже не подозревая его настоящей профессии?
– А деньги «сколько хочешь»?
– Кто это говорил? Лакей. Он мог прихвастнуть, чтобы иметь благовидный предлог скрыться, не заплатив карточки проигрыша. Наконец, у них могли быть какие-нибудь счеты по поводу девиц, певичек. Нет, это не веское доказательство!
– А лекарство и подкуп рабочего?
– Не наболтал ли пьяный ерунды? Если бы Куликов хотел отравить тестя, зачем ему подкупать рабочего? Он и сам мог это проделать десятки раз, живя вместе с тестем под одной кровлей.
Ягодкин пожал плечами:
– Трудно, ваше превосходительство, отказываться от своих убеждений. Насколько я горячо убежден в самозванстве душегуба и готов положить голову на пари, настолько же вы убеждены в противном и, конечно, желали бы доказать, что вы правы, но…
– Ошибаетесь, – перебил Густерин, срывая с носа пенсне и делая резкое движение рукой, – я вовсе не имею никакого убеждения в этом деле. Я действую только с необходимою осторожностью, как и всегда в подобных делах! Напротив, я теперь почти на вашей стороне и мне хочется только выждать пару дней, пока получатся донесения из Орла. Согласитесь, что пара дней не имеет значения.
– Имеет, ваше превосходительство: в пару дней Макарка может отравить тестя, ограбить все деньги и, бросив жену, скрыться. А вы знаете, что поймать Макарку нелегко! Если мы упустим его теперь, можно быть уверенным, что он не скоро явится в Петербург! С капиталами Петухова и бриллиантами Самбери он легко проберется не только на юг, но и за границу.
Густерин стал крупными шагами ходить по кабинету, что свидетельствовало о его возбужденном состоянии.
– Разве рискнуть, – рассуждал он громко сам с собой, не обращаясь ни к кому, – арестовать будто бы по заявлению Степанова. Гм!.. Ри-ско-ван-но!
– Ваше превосходительство, клянусь вам моею тридцатилетнею службою, что здесь риска нет ни малейшего! Согласитесь, что я тоже не мальчик, способный увлекаться миражами.
– Знаю, знаю, но от ошибок и увлечений никто не гарантирован.
Густерин продолжал шагать по кабинету, когда вошел курьер и подал телеграмму. Он быстро разорвал печать и вслух прочел:
«Доношу вашему превосходительству, что Куликов разыскан, задержан и с первым поездом мы везем его в Петербург. Управа выдала удостоверение, что другого Куликова в составе орловских мещан не имеется».
Ягодкин задрожал от удовольствия, и глаза его заискрились, он сдвинул очки на лоб и торжествующе смотрел на своего начальника. В свою очередь и Густерин вздохнул с облегчением.
– Ну вот, теперь зятя Петухова можно смело взять без всяких церемоний! Это не только не будет произволом, но даже обязанность наша.
– Когда же вы полагаете его взять?
– Разумеется, сегодня, сейчас! Теперь нельзя терять ни минуты.
– Не забывайте, ваше превосходительство, что мы имеем дело со знаменитым разбойником, совершившим десятки побегов и умеющим обставлять свои дела с адским искусством. Взять такого преступника – нелегко! Боюсь…
– Не бойтесь, я сам буду участвовать в аресте!
Густерин подчеркнул «сам» с такою внушительностью, что Ягодкин замолчал.
Он стал обдумывать план действий.
«Нужно нагрянуть к вечеру и принять все меры, чтобы не делать скандала. Положим, основание для ареста у нас есть, но все-таки соблюдение тайны весьма желательно. На сопротивление я не рассчитываю, и поэтому всякий шум был бы излишним скандалом. Вот только что: следовало бы, кстати, арестовать его рабочего-шпиона. Хорошо получить бы сведения, где теперь находится Куликов, но послать если агента, он, пожалуй, спугнет голубка и наделает нам после хлопот. Все равно, отправимся на ура! Удивительно, как это до сих пор Куликов не подозревает, что за ним целый месяц шпионят! Такой старый, опытный громила и зевает! Это меня больше всего убеждает, что он вовсе не Макарка. Во всяком случае, что-то тут есть, а что именно, мы скоро узнаем».
Густерин позвонил.
– Пригласить ко мне дежурного надзирателя!
Через минуту дежурный явился.
– Поезжайте сейчас в резерв и скажите, чтобы немедленно прислали ко мне человек пятнадцать городовых и несколько околоточных. Только чтобы сейчас явились.
– Слушаюсь.
Вошел Ягодкин с целой толпой чиновников. Все почтительно остановились у дверей и отвесили низкий поклон.
– Здравствуйте, господа. Мы все отправимся через два часа в облаву на Петербургскую сторону на постоялый двор Монокина.
Густерин никогда заблаговременно не говорил агентам, где и какое дело предстоит. Он опасался, что в семье не без урода и среди агентов может найтись изменник, который ради личных выгод предупредит об обыске и даст возможность скрыть следы преступления.
– Мы едем не к Монокину, а должны сегодня арестовать Куликова, – начал он, когда все агенты удалились. – Получена телеграмма от Иванова, который везет настоящего Куликова; значит, зять Петухова если и не Макарка-душегуб, то, во всяком случае, какой-то самозванец, проживающий по чужому паспорту.
– Нам хорошо бы поспешить, – произнес один из чиновников, – по моим сведениям, там на заводе происходит что-то неладное; сегодня Куликов вышел из больницы и долго сидел в своей квартире с рабочим-шпионом. Мне обещали дать знать, если случится что-нибудь решительное.
– Но до сих пор известий нет?
– Нет, я ничего не получал.
– Прекрасно. Значит, пока все благополучно, а в начале седьмого мы будем там. Ягодкин возьмет на себя облаву завода. В его распоряжении будет десять переодетых городовых и восемь наших агентов. Все три чиновника, производивших дознание, с четырьмя агентами и пятью городовыми займут дом Куликова. Им же я поручаю арестовать сообщника Куликова, рабочего-шпиона. Сам я с двумя агентами арестую Куликова. Приготовьте две кареты. Я предполагаю сегодня же сделать, в присутствии арестованного Куликова, первоначальный обыск в его квартире. Это необходимо для того, чтобы опечатать квартиру и поставить караул. Ягодкин будет помогать мне при производстве обыска на квартире, а трое чиновников займутся обыском на заводе. Ровно в шесть часов мы тронемся в путь. Городовых и агентов отправьте с одним из чиновников к заставе на конке; пусть ждут у самой заставы, разбившись кучками по пять человек; чиновники и Ягодкин поедут со мной в каретах. Остальное я прикажу на месте. А теперь можете разойтись.
Густерин остался один. Он увлекся предстоящим делом и забыл, что еще не обедал.
«Теперь не до обеда! Только бы не упустить пташки, – думал он. – Кажется, все предусмотрено».
В начале седьмого часа вечера вся армия, участвовавшая в облаве, была на местах. Густерин окружил как завод Петухова, так и домик, занятый квартирой зятя Петухова и бывший «Красным кабачком». Теперь он послал за местным приставом и понятыми из среды заставных жителей. Страже, охранявшей все ходы и выходы, было строго предписано никого не выпускать и не отлучаться ни под какими предлогами.
– Где Куликов? – приказал узнать Густерин.
– В квартире тестя. Старик умирает, его управляющий заперт в кладовой, Ганя, кажется, лишилась рассудка, на заводе общая тревога.
– Опоздали, – произнес со вздохом Ягодкин.
– Бегите скорее за докторами, – командовал Густерин, и четыре агента вместе с начальником сыскной полиции быстро направились во внутренние комнаты Петухова. Они прошли прихожую, залу, столовую и очутились в коридоре, ведущем в кабинет и спальню Тимофея Тимофеевича. У порога они увидели распростертое тело женщины. Это была бесчувственная Ганя.
Два агента и доктор бросились поднимать ее, а Густерин с остальными распахнул двери спальни. Ужасная картина представилась их глазам. На кровати корчился в предсмертной агонии посиневший старик Петухов, а около него стоял со сжатыми кулаками и налившимися кровью глазами его зять. При виде вошедших Куликов отшатнулся, побледнел как полотно и опустил глаза.
– Доктора, скорее доктора! – закричал Густерин.
Врач, не успевший еще привести в чувство Ганю, подбежал к кровати умирающего. Слабое биение сердца и пульса свидетельствовало, что старик еще жив, но конечности начали холодеть, во рту появилась пена, глаза ввалились, и темная синева окружала веки.
– Он отравлен, – произнес доктор, – и, по-видимому, спасения нет; необходимо скорее отправить его в больницу.
– В вашем распоряжении карета и люди – везите сами и употребите все усилия, чтобы спасти несчастного, – сказал Густерин.
В одно мгновение Петухова и его дочь унесли и в двух каретах помчали в больницу.
Злодей стоял все время не шевелясь и не поднимая глаз.
Он не знал и не понимал, что именно произошло, но видел полицию, и остальное ему было ясно. Опять он попал впросак, опять «сорвалось» у него в критическую минуту, когда все было готово!
– Господин Куликов, – произнес Густерин, – я вас арестую именем закона и приглашаю следовать за мной.
– Я повинуюсь, – спокойно ответил злодей, – хоть этот торжественный и неожиданный арест меня очень удивляет и смущает. Я не сомневаюсь в том, что здесь кроется роковое недоразумение, ошибка.
– Мы разберем все это в моем управлении.
– А, так я имею дело с полицией, а не с представителем следственной власти?
– Я не считаю нужным рекомендоваться вам и предъявлять свои полномочия. Вы подчиняетесь распоряжению местной полиции. Господин пристав, не угодно ли вам взять этого человека под конвой?
– Может быть, вы скажете мне все-таки, в чем меня обвиняют?
– Я не обязан вступать с вами в объяснения, но извольте, я могу сообщить вам. Вы уличаетесь в самозванстве, в нескольких убийствах, в покушении на отравление тестя и в истязании жены. Довольно с вас?
– Макарка-душегуб! – произнес Ягодкин.
Злодей побледнел и зашатался. Этого открытия он никак не ожидал. Значит, все погибло! Бежать, сопротивляться невозможно. Выхода нет.
– Где ваш сообщник-рабочий, которому вы передали отравленную бутылку? – продолжал Ягодкин, который наслаждался растерянностью пораженного злодея.
Макарка водил глазами, сжимал и разжимал кулаки, переминался с ноги на ногу.
– Слушай, Макарка, – грозно произнес Густерин, – я с тобой церемониться не буду, и ты лучше отвечай на то, что тебя спрашивают! Слышишь?!
И он топнул ногой, подступая лицом к лицу к злодею. Тот молчал.
– Ты долго дурачил правосудие и общество! Ты – беглый каторжник, бродяга, душегуб, проник в почтенное сословие, жил как честный, уважаемый коммерсант и продолжал свои злодеяния! Довольно! Настало время тебе дать ответ! Отвечай же, где Степанов и рабочий-соучастник?
– Там, там, – тупо шептал Макарка, который все еще не мог овладеть собой.
– Да что с ним разговаривать! Ведите его сзади, пойдемте на завод и к нему в квартиру.
– Позвольте связать ему руки, – шепнул Ягодкин на ухо начальнику.
– Нет, неудобно, не надо…
Процессия пошла по заводу.
– Управляющий связанный лежит в кладовушке, – громко произнесло несколько рабочих.
– Кто? Степанов?!
– Точно так!
– Ведите нас скорее.
– Ключ где? – закричал Густерин, когда они подошли к двери с большим висячим замком, откуда раздавались стоны.
– У них-с, – отвечали рабочие, указывая на Макарку.
– Ключ!
– Не знаю, не помню.
– Ломайте двери!
Несколько ломов быстро сорвали двери с петель. Степанов с перекрученными руками лежал на кулях и стонал от боли. Когда он увидел Густерина и сзади растерянного, бледного зятя Петухова, он забыл все и бросился к ним.
– Ради Бога, спасите Петухова, он умирает!
– Успокойтесь! Петухов и дочь отправлены уже в больницу.
– Ганя?! Он убил Ганю!
– Пока ничего не известно.
Веревки перерезали; глубокие рубцы свидетельствовали, что Макарка скрутил Степанова как опытный каторжник.
Степанов не мог владеть руками.
Густерин приказал немедленно отвезти Степанова в ту же больницу.
– Каков злодей! – переглянулись Ягодкин с Густериным.
– Да, душегуб настоящий! Идемте к нему на квартиру! Нужно сейчас сделать предварительный обыск и все опечатать.
– На квартиру! – воскликнул Макарка, и глаза его оживились; он сразу преобразился. К нему вернулось самообладание; рот искривился, он откинул голову и посмотрел в упор на Густерина.
– Я думаю, ваше превосходительство, скоро вы пожалеете о своей поспешности!
Ягодкин заметил перемену, происшедшую в Макарке:
– Злодей что-то замышляет. Надо быть осторожнее.
– Пустяки! Его песня спета! – И, обращаясь к Макарке, Густерин произнес: – Ты не запугивать ли меня хочешь?
– Увидите, ваше превосходительство! Я честный человек, купец; вы опозорили меня, разоряете, и вы ответите за это!
Макарка говорил тем же самоуверенным и спокойным тоном, как всегда. От недавнего конфуза и растерянности не осталось и следа.
– Я-то отвечу за свои распоряжения. Посмотрим, как ты ответишь за свои подвиги! Идемте, господа. Окружить Макарку, чтобы он не вздумал убежать.
– Меня зовут, ваше превосходительство, Иваном, а не Макаркой, и бежать честным людям нет надобности.
– Молчать! – повелительно произнес Густерин и пошел вперед.
Рассказы о событиях на заводе Петухова облетели уже всю заставу, и толпа народа собралась у ворот. Они пошли по двору.
Арестованный рабочий-соучастник рыдал как ребенок и молил отпустить его.
Макарка шел бодро и спокойно, заложив руки за спину, и весело поглядывал на любопытные головы, высунувшиеся из окна. Нельзя было поверить, что это преступник, уличенный в целом ряде кровавых злодеяний. Встречавшиеся соседи почтительно с ним раскланивались, уверенные, что он ведет к себе гостей. Ягодкин не спускал с него глаз.
«Что-то он задумал. Быть беде. И отчего Густерин не скрутил ему рук?!»
Вот и домик «Красного кабачка».
– Ломайте двери.
Понятые с городовыми быстро исполнили приказание.
– Все ли на местах? – спросил Густерин.
– У каждого окна по два агента, а у дверей по городовому; дом окружен со всех сторон.
– Идите вперед, – приказал Густерин Макарке.
Арестант развязно вошел в двери и, обращаясь к окружающим, произнес:
– Милости просим!
Одно мгновение… Он проскочил в подъезд, захлопнул вторые двери и повернул ключ.
– Проклятие! – заревел Ягодкин и бросился к двери…
– Ломайте скорее!.. Стража, приготовьте револьверы, смотрите в оба, – закричал Густерин на улицу.
– Выходы все заняты, он не уйдет!
Дверь подалась и под напором нескольких дюжих плеч распахнулась. Макарки нигде не было!
Орловский Куликов был благополучно доставлен в Петербург. Одетый барином, постоянно во хмелю, он выглядел каким-то шутом, с развязными манерами и бесцеремонным обращением.
Павлов улыбался, глядя на этого бродяжку, который, благодаря «хорошей» водке и костюму, так быстро превратился в настоящего денди.
Из Москвы Павлов телеграфировал Степанову лаконически:
Эта телеграмма была получена уже после известной читателям катастрофы. Из Москвы наши путешественники отправились с почтовым поездом и на следующий день, в одиннадцать часов утра, были в Петербурге.
Павлову хотелось немедленно ехать на завод Петухова, но Иванов уговорил его посетить сначала Густерина и доложить ему все подробности. Павлов согласился. Едва они вошли в управление сыскной полиции, как им сообщили уже о вчерашнем происшествии. Макарка-душегуб успел отравить тестя, убил, кажется, жену и под носом у Густерина скрылся.
Как громом поразила эта весть Павлова.
– Значит, опять опоздали, – прошептал он, опустив руки. – Господи! Неужели на роду мне написано всегда опаздывать?!
Сыскное отделение все было на ногах. Густерин со всеми остальными участниками облавы отправлялся на обыск в дом мнимого Куликова. Когда ему доложили о прибытии Иванова с задержанным Куликовым, он немедленно их принял.
– Здравствуйте, господа, поздравляю вас. Ну, господин Куликов, расскажите, как вы продали свой паспорт Макарке-душегубу.
– В этапе, ваше превосходительство, мы поменялись кличками… Больше я ничего не знаю.
– А вы узнали бы этого Макарку?
– Узнал бы!
– Посмотрите на эту карточку…
– Он! Он, разбойник! – воскликнул Куликов, смотря на карточку владельца «Красного кабачка».
Зять Петухова никогда не снимался и никому не давал своих фотографий, но при разрешении питейных заведений обязательно требуется представление в полицию фотографии, и поэтому он должен был сняться. Эта-то карточка и лежала теперь на столе Густерина.
– Уверены ли вы, что это он?
– Еще бы! Вот эти выдавшиеся скулы, глаза навыкат – других таких не встретишь… И потом у него выжженная метка на левой руке, выше локтя… Метка имеет вид круглой раны. Сейчас можно посмотреть?
– К сожалению, сейчас мы ничего не увидим! Злодей скрылся! Во всяком случае я прошу вас остаться у нас…
– У вас? Значит, вы меня арестуете?
– Вы, как лицо, продавшее преступнику свой паспорт и содействовавшее ему к побегу, несомненно имеете прикосновение к делу, а ввиду вашего признания я вправе подвергнуть вас личному задержанию.
Куликов посмотрел на Павлова и Иванова.
– Они обманули меня, – произнес он грустно.
– Никто вас не обманывал! Вы необходимо должны находиться здесь для очной ставки с Макаркою…
Густерин сделал знак Иванову, и он повел арестованного.
– Мои обязанности окончены? – спросил Павлов.
– Разумеется. Может быть, вы хотите присутствовать при обыске?
– Нет… Я хочу повидать отправленных в больницу Петухова с дочерью.
– Как вам будет угодно.
Павлов удалился, а чиновники сыскной полиции со своим начальником отправились на обыск. Ягодкин с двумя агентами вчера же выразил желание ночевать в квартире Макарки, не прерывая розысков. Они не ложились спать и всю белую ночь наблюдали за расставленными пикетами, исследовали близ расположенные окрестности, искали возможных выходов, выстукивали стены и полы. Уже под утро, расставив везде новые смены и дав подробные инструкции, Ягодкин прилег на диван, приказав одному из агентов дежурить в квартире. Он сейчас же крепко уснул. Гробовая тишина кругом повлияла и на агента, который скоро также уснул. Прошло часа три, как вдруг сильный стук в окно заставил спавших вскочить. Они протерли глаза и удивленно озирались… Стражник, стоявший в окне, махал им палкой и указывал на дверь, ведущую в кухню.
– Что случилось?
– Вы крепко спали, а Макарка расхаживал по комнатам с топором, – отвечал стражник. – Если бы он не увидел меня у окна, то, верно, разрубил бы вам обоим головы.
– Где же он?
– Ушел в ту дверь, в кухню! Как увидел меня, так и юркнул туда.
– Стража там у окон кухни на месте?
– Все на месте. Выйти из дому он не мог!
– Хорошо ли видели? Макарка ли это?
– Тот самый, зять Петухова, которого мы арестовали! И платье на нем то же, а топор маленький, английский.
Они вошли в кухню. Топор валялся в углу…
– Этот?
– Этот самый!
– Сомнения не может быть! Злодей здесь, в кухне, но где?! Большая плита, стол, кровать. Пол каменный. Две стены наружные, третья деревянная переборка, выходящая в кабинет, и четвертая тоже деревянная, выходящая в коридор. Значит, тайные выходы могут быть только в полу. Нужно вскрыть весь пол.
Скоро прибыл Густерин с чиновниками для обыска. Ему доложили о происшедшем.
– Да, разумеется, приступим немедленно к разборке пола! Это облегчает наш труд! Пришлось бы ломать все стены и полы, а теперь, без сомнения, ограничимся одной кухней!
Несколько рабочих начали вынимать плиты. Пол оказался двойной, под плитами лежал деревянный настил и затем уже грунтовая земля. Решили снимать плиты рядами и разбирать настил. Первый ряд, ближайший к наружной стене, был разобран в полчаса, но настил плохо поддавался ломам, пришлось разбить доски топорами; грунт тоже раскапывали, ограничиваясь верхними слоями земли. Работа двигалась медленно. Густерин оставил при работах Ягодкина и приступил к обыску в других комнатах, начав с кабинета. Первое, что бросилось ему в глаза, была толстая ременная плеть со следами запекшейся крови. Нервная дрожь пробежала у него по всему телу, когда он взял эту плеть в руки.
– Несчастная жена! Такой плетью не бьют даже лошадей!
Большой письменный стол был завален разными безделушками, счетами и бумагами завода Петухова. Опытный взор Густерина упал на склянки, с надписью «осторожно». В этой склянке, наполовину пустой, был крепкий раствор сулемы.
– Вот чем отравил злодей старика Петухова!
Плеть и склянка были опечатаны и приобщены к вещественным доказательствам.
– При наличности таких данных, – произнес Густерин, – можно передать дело судебным властям! Необходимо сейчас же съездить за следователем.
Обыск продолжался. В камине был навален свежий пепел, свидетельствовавший, что недавно жгли много бумаги. Тщательно агенты вынимали из камина все уцелевшее от огня и складывали бережно в портфель. Слесарь открыл ящики письменного стола; в них хранились груды разных вещей и бумаг; все это выворотили на диван и стали перебирать.
– Что это? Три футляра с графской короной. Футляры пустые, но внутри, на атласной подкладке, – герб графов Самбери!
Сомнений нет: это футляры из-под бриллиантов, похищенных при убийстве камердинера. Может быть, это футляры тех самых вещей, которые возил Макарка к немцу-ювелиру. Он сунул пустые футляры в стол и забыл после об их существовании!
– А это что? Целая коллекция кинжалов! На многих следы крови. Такая коллекция встречается только у настоящих разбойников! Один длинный кинжал – настоящий быкобойный. На его ручке отпечатаны пять окровавленных пальцев, составляющих следы ладони. По-видимому, кинжал был брошен в ящик скоро после действия им и в таком положении оставался. Если бы ладонь руки Макарки пришлась к этому следу, то улика была бы одна из самых существенных.
Стали перерывать серебро, набитое в нижнем ящике. Массивный портсигар с инициалами «О. С.».
– Неужели эти инициалы принадлежали Онуфрию Смулеву? Неужели сумасшедший Коркин говорил правду в бреду, что в ящике стола Макарки хранится портсигар убитого Смулева?! Значит, Макарка действительно сознался ему и сказал правду!
– Ба-ба-ба… Золотой образок с надписью: «Храни тебя Бог. Алеше Смирнову от дяди».
– Да ведь этот образок унесен убийцей, перерезавшим семью Смирнова в тысяча восемьсот… году?! Как мог он храниться здесь столько времени?
– А вот и дорожный стаканчик с теми же инициалами «О. С.»!
Прибыл следователь. Густерин в кратких словах ознакомил его с добытыми данными и рассказал об исчезновении Макарки в кухне.
– Раскопки пола через полчаса будут окончены, а пока мы делаем осмотр вещей кабинета. Посмотрите, сколько улик! А как вам нравится эта плеть?!
– Ужасно, ужасно, – произнес следователь. – Когда этот мнимый Куликов был у меня на допросе по делу Коркиной, я инстинктивно угадывал в нем страшного злодея! Знаете ли, опыт доказал, что чем преступник больше закоренел, тем он становится наглее и назойливее с правосудием!
– Вот, не угодно ли посмотреть обрывки бумаг, вынутых нами среди пепла из камина. Тут есть кусочки паспортов, каких-то счетов… А это… Это…
– Позвольте! Да ведь это рисунок бриллиантовой броши графа Самбери!
– Ах да, да, помните, ведь немец-ювелир говорил, что господин, приносивший бриллианты, унес у него рисунок броши, присланный ему из полиции. Вероятно, этот самый рисунок!
– Конечно. В связи с этими футлярами теперь не может быть сомнения, что Макарка сбывал бриллианты.
– Мы нашли, значит, улики всех трех злодеяний Макарки: убийство семьи Смирнова, Онуфрия Смулева и камердинера графа Самбери! Не нашли мы только самого главного!
– Ваше превосходительство, – раздался крик из кухни, – скорее сюда!
Следователь с Густериным направились в кухню. Пол весь почти был уже снят, и под одной из плит оказалась глубокая яма с чернеющей мглой в глубине.
– Ага, спуск в подземелье! Ну вот, значит, вход найден! Макарка сюда убежал! Но где выход подземелья и есть ли еще выход?! Если нет, то мы уморим его там голодом или он выйдет сам добровольно, а если выход есть…
– Мы должны это сейчас же исследовать, пока пикеты в поле не сняты! Нельзя думать, чтобы подземный коридор был велик; но возможно, что выход находится вне дома.
– Легко сказать – исследовать, – произнес Густерин, – но не так-то легко это исполнить! Яма узка, пожалуй, там и фонарь гореть не будет!
– Дайте длинную палку, надо измерить глубину.
Шест опустили на четыре с половиной аршина, и он стукнулся о землю. Стали ощупывать стенки. Пустота оказалась на северо-западе, по направлению к полю.
– Видите! Значит, выход должен быть в поле! Теперь достаньте лестницу, и надо спуститься. Кто спустится первый?
Все переглянулись и попятились.
– Возможно, что злодей притаился в глубине и ждет с кинжалом в руке! – произнес следователь.
– Я иду первый, – твердо сказал Густерин. – Давайте лестницу и фонарь.
Положение старика Петухова, отравленного раствором сулемы, было признано врачами почти безнадежным. Целые сутки, за всеми принятыми мерами, он не приходил в сознание, и были моменты, когда его считали уже мертвым. Но на вторые сутки старик стал приходить в сознание. Железное здоровье и необыкновенно крепкий организм выдержали жестокую борьбу с отравой, чему немало способствовали сильные дозы противоядия. Тимофей Тимофеевич осунулся, похудел, щеки ввалились, глаза потухли, и слабость была так велика, что он не мог ни шевелиться, ни говорить. Безысходная грусть лежала на добром, выразительном лице старика. Вместе с бодростью, силами, здоровьем исчезли присутствие духа, самоуверенность, надежда на будущее. Он считал все потерянным, и первые минуты сознания казались ему новым тяжким наказанием Провидения.
«Но где я? – думал Тимофей Тимофеевич, оглядывая просторную, чистую, светлую комнату, столик с лекарствами, высокий, лепной потолок. – Это не мой кабинет? Неужели я в квартире зятя?»
И он поспешил закрыть глаза. Дверь приоткрылась; сестра милосердия заглянула на кровать и, увидев, что больной спит, опять закрыла дверь. Но старик не мог заснуть. Тяжелые, мучительные думы щемили его душу, лежали камнем на сердце. Мысль о погибшей дочери и душегубе-зяте ни на мгновение не покидала его ослабевший мозг. Он делал отчаянные усилия приподняться, пошевелиться и не мог. Ему хотелось кричать, позвать людей, выяснить свое положение, узнать о дочери, но язык точно прилип к гортани. Ни единого звука.
Шли томительные часы. Вот кто-то вошел. Тимофей Тимофеевич слышит голоса, чувствует прикосновение чьих-то рук. Слава Богу! Значит, слух и чувствительность не покинули его, так же как и зрение! Значит, он не совсем еще труп! Что это?! Знакомый голос шепчет:
– Доктор, ради Бога, скажите, спасен ли он?
– Еще ничего нельзя сказать. Кризис миновал, но может повториться! Больному нужен полный покой, – отвечал другой голос, незнакомый.
Чья-то рука взяла его пульс. Тимофей Тимофеевич открыл глаза. У кровати стоял Павлов. Глаза старика засветились радостным блеском, слабое сердце учащенно забилось, но язык по-прежнему не повиновался. Он хотел бы закричать от радости, рассказать все другу, спросить у него о Гане и не мог, не мог даже жестами объясниться!
– Дорогой Тимофей Тимофеевич, вы спасены, Ганя тоже, злодей пойман, закован в цепи.
Глаза старика загорелись.
– Не волнуйте больного, не говорите, – остановил доктор, – вы можете убить его.
Они перешли в соседнюю палату, где лежала Ганя. Положение молодой женщины было также серьезное. Она преждевременно разрешилась мертвым младенцем, и ее со слабыми признаками жизни подняли в коридоре и отправили в больницу. Доктора боялись за нее не меньше, чем и за отца.
Когда Павлов вошел в комнату и увидел лежавшую Ганю, он обратился к доктору с вопросом:
– А где же дочь Петухова?
– Вот, – указал доктор на больную.
– Нет, вы ошибаетесь! Это не она! Я ведь знаю Агафью Петухову!
– У нас только одна Агафья Петухова, вот эта, – пожал плечами доктор.
Павлов не видел Гани со времени ее замужества, хотя и слышал о пережитых ею невзгодах, но ему в голову не приходило, чтобы двадцатилетняя женщина могла так измениться! Пожелтевшая кожа обтягивала скулы и лобную кость; заострившийся нос вытянулся, рот сделался большим, и словно без губ, округленный подбородок исчез; даже от густой русой косы остались жидкие космы.
– Ганя, Ганя, неужели это ты? – простонал Павлов.
Больная услышала свое имя и открыла глаза. Увидев Павлова, она сделала усилие улыбнуться и приподняла руку.
– Здравствуйте, Дмитрий Ильич, – прошептала она, – не узнаете?
И опять болезненная улыбка искривила ее лицо. Павлов бросился к ее руке и страстно прижал ее к губам.
– Агафья Тимофеевна, неужели вы столько вытерпели?! Он! Как вы страдали!
– Отец что? – прошептала она.
– Сейчас я от него, поправляется, а вы как себя чувствуете?
– Плохо, Дмитрий Ильич, верно, Бог услышал мои молитвы, уми-раю!
– Ганя, ангел мой, не говори этого, – зарыдал Павлов и упал к ее ногам.
Доктор оттащил его и сердито произнес:
– Как вам не стыдно! Вы не думаете о том, что делаете!
– Ганя, я не могу больше скрывать свои чувства, я люблю тебя теперь больше, чем прежде! Ты несчастна, ты страдаешь, но я вырву тебя из когтей зверя! Он пойман, его скоро казнят, отдайте мне вашу руку! Я сумею сделать вас счастливой, я заглажу, залечу ваши раны…
Ганя уставила на него удивленные глаза. Она не ожидала этого признания, особенно в такую роковую минуту. Павлов всегда нравился ей, но она ни разу мысленно не представляла его своим женихом, хотя Степанов часто делал прозрачные намеки.
Павлов, рыдая, опустился на колени около кровати и не мог оторвать глаз от страдальческого лица своей возлюбленной.
Ганя первая прервала молчание:
– Что отец, скажите мне правду?
– Клянусь вам, ему лучше, хоть он слаб. Я попрошу доктора снести вашу кровать в его комнату.
– Ах, пожалуйста, умоляю вас!
– Это будет лучшее лекарство для вас обоих. А я не покину вас больше ни на минуту. Ганя, Ганя, позвольте мне называть вас так, позвольте говорить вам «ты», ведь вы теперь свободная вдова! Каторжник-самозванец, сделавшийся вашим палачом, а не мужем, попал в руки правосудия и даст ответ за все свои злодеяния!
Ганя с благодарностью посмотрела на своего друга и ласково кивнула ему головой. В эту минуту вошел доктор.
– У нас к вам просьба, – обратился к нему Павлов, – разрешите вне правил перенести кровать больной дочери к отцу и примите меня бессменной сиделкой.
Доктор улыбнулся:
– Это вне всяких правил, но я вижу, что лучшего лекарства моим больным трудно придумать! Извольте, разрешаю, хотя рискую получить выговор от главного врача.
– О, мы на коленях будем просить за вас господина начальника.
Ганю обложили подушками, так что она села на кровать, и два сторожа с помощью Павлова понесли драгоценную ношу. Ганя улыбалась.
Когда они вошли в комнату Петухова и старик, открыв глаза, увидел дочь, он испустил радостный крик.
– Вот видите, – воскликнул доктор, – наш больной, кажется, хочет говорить!
Кровати поставили рядом, и Ганя, перегнувшись, обхватила руками шею отца.
– Тимофей Тимофеевич, – произнес Павлов, – ваша дочь позволила мне называть ее своей. Разрешите мне вас звать папенькой. Она теперь вдова и скоро, быть может, сделается опять молодой женой.
Старик недоверчиво посмотрел на Павлова и промычал что-то.
– Папенька, – прошептала Ганя, – Дмитрий Ильич говорит, что давно меня любит. Он и вас любит, он добрый, он много, много для нас сделал.
Старик учащенно замигал глазами и опять что-то промычал. Павлов поцеловал его руку.
– Я не отойду теперь, от вас, папенька, я буду с вами все время до вашего выздоровления.
– А где Степанов? – вдруг спросила Ганя.
– Степанов тоже здесь, в больнице…
– Злодей скрутил ему руки и запер в чулане при мне, я видела. О Боже! Как все это страшно…
– Успокойтесь. Все это прошло и никогда больше не возвратится. Степанов совсем здоров. Душегуб в руках правосудия. Теперь все пойдет по-хорошему. Наши черные дни миновали.
Ганя вздохнула:
– Смотрите, так ли?
Густерин спустился в подземелье. Духота и мрак ошеломили его. В первую минуту он не видел ничего; а шум в ушах, стук в висках и слабость во всем теле заставили его скорее подняться назад по лестнице из опасения лишиться чувств.
– Позвольте, ваше превосходительство, теперь мне спуститься с Ивановым, – обратился к нему Ягодкин, принимая фонарь.
Густерин не протестовал; слабость и шум в ушах усилились, так что в таком состоянии пытаться опять спуститься было небезопасно.
Ягодкин и за ним Иванов быстро исчезли в подземелье.
Прошло около четверти часа, когда наконец из отверстия высунулась голова Иванова.
– Мы нашли несколько ящиков. Берите…
И он просунул первый ящик, за ним второй, третий, четвертый. Прошло опять более четверти часа. Наконец Ягодкин и за ним Иванов поднялись.
– Там тяжелая, железная дверь с массивным висячим замком. Без слесаря ее открыть невозможно. Кроме того, есть круглое отверстие в земле, в которое можно ползком пролезть. Из отверстия слышен свежий воздух, так что несомненно из этой дыры есть выход наружу и несомненно также, что этим выходом бежал Макарка. В погребе никого нет и, кроме этих ящиков, там ничего больше не осталось.
– Что же вы думаете делать с дверью и с той дырой?
– Дверь необходимо взломать, а круглое отверстие всего лучше исследовать снаружи; оно идет на незначительной глубине, так что раскопать его не трудно, а забираться в отверстие ползком очень рискованно: злодей может нарочно завалить наружный выход…
– Верно! Необходимо немедленно приступить к раскопкам. Господин пристав, – распорядился Густерин, – пригласите человек двадцать землекопов.
– Давайте вскрывать ящики. Может быть, в этих ящиках мы найдем какие-нибудь указания.
Следователь составил протокол наружного осмотра ящиков, числом пять. Все деревянные, разных размеров, с внутренними замками, довольно тяжелые.
Начали вскрывать. Первый ящик оказался набитым процентными бумагами и пачками кредитных билетов.
– Ба! Да здесь целое состояние! Тысяч на сто, если не больше.
– Макарка получил ведь пятьдесят тысяч наличными приданого за дочерью Петухова. Эти деньги подлежат возврату Петухову или его наследникам.
Второй ящик был вскрыт, и в нем нашли толстую связку документов. Десятки паспортов, разных удостоверений, открытые листы.
– Все это нужно тщательно пересмотреть, – заметил следователь, – и занести в протокол.
– Постойте! Вот паспорт Макара Синева! Это известный разбойник Поволжья, убийца красавицы-дочери одного помещика, Нади Поршевской. Неужели Макарка и есть этот самый Макар Синев?!
– Весьма возможно. Но что это за дело об убийстве Нади Поршевской?
– Возмутительное дело. Синев похитил Надю, которой тогда только что исполнилось восемнадцать лет, и ночью увез ее с собой в низовье Волги. Родители подняли тревогу, поставили полицию на ноги, но розыски ни к чему не привели. Спустя полгода Надя вырвалась из плена злодея и вернулась в дом родителей; она рассказала полиции, где и как Синев скрывается, указала места его стоянок и подробно сообщила о своем шестимесячном пребывании в плену; Макар Синев клялся ей в любви, обещал начать новую жизнь, молил полюбить его, но он был ей противен и страшен так, что она ждала только случая бежать. Благодаря указаниям девушки, шайка Синева почти вся была истреблена и переловлена. Один Синев успел бежать и бесследно пропал в окрестностях Казани. Об нем стали уже забывать, как вдруг страшное злодеяние заставило всех ужаснуться. Надя Поршевская, объявленная невестой соседнего помещика, однажды утром была найдена в своей квартире с перерезанным горлом. Судя по жестокости и силе нанесенных ран, не было сомнения, что Надя сделалась жертвой мщения злодея. Ее роскошная золотистая коса была отрезана, а палец с обручальным кольцом отрублен. То и другое исчезло. После этого варварского убийства никто ничего не слышал уже более о Синеве, и память о его шайке скоро изгладилась. Только в деревнях можно слышать имя Макарки Синева, которым бабы пугают ребятишек.
– Значит, Синев – настоящая фамилия мнимого Куликова?
– Да, он родом из Пермской губернии, местный мещанин; его еще мальчиком отдали на уральские прииски, где он и превратился в закоренелого злодея.
– Видите, личность Макарки-душегуба начинает выясняться.
– Разумеется, это только предположения, но поищем еще, давайте третий ящик.
Вскрыли третий ящик, в котором оказалось множество ценных вещей.
Четвертый ящик, раскрытый под яркими лучами полуденного солнца, совершенно ослепил присутствовавших и заставил их жмуриться. Бриллианты загорелись всеми цветами радуги.
– Батюшки, – воскликнул Густерин, – да ведь это бриллианты графа Самбери!
– Да, да, посмотрите, тут все фамильные сокровища графа, похищенные при убийстве камердинера!
– Так вот кому достались плоды преступления Антона Смолина. Бедняга теперь идет на каторгу, а его главный сообщник кутил по «салошкам» и душил Петухова с дочерью! И почему он не выдал Макарки? Может, его участь тогда значительно смягчили бы!
– Неизвестно только, как эти бриллианты достались Макарке!
– Не забывайте, ваше превосходительство, – перебил Ягодкин, – что буфетчик видел своего хозяина с каким-то господином всего в крови. Это было в день убийства камердинера! Едва ли можно сомневаться, что смертельная рана камердинеру нанесена опытной рукой Макарки, а второй господин в крови был, по всей вероятности, Антон Смолин.
– Или лакей Игнатий?
– Если лакей Игнатий, то Антон совсем ни при чем и пошел на каторгу невинно!
– Посмотрим. Можно будет и вернуть его, если точно окажется.
– Ну, господа, пятый ящик.
Когда слесарь приподнял крышку пятого ящика, все отшатнулись и онемели от удивления. В ящике лежал большой портрет красавицы Нади Поршевской, толстая золотистая коса и в небольшой баночке со спиртом палец с обручальным кольцом. Тут же находилась связка каких-то писем и браслет с бриллиантами. Читатели помнят, что зять Петухова, еще недавно пересматривая свои ящики, не открыл этого ящика и только произнес перед ним загадочный монолог, обвиняя «ее» в своей погибели. Теперь значение этих таинственных восклицаний объяснилось.
Задумчиво смотрел Густерин на раскрытый ящик.
– Да! Разгадайте вот человеческую натуру подобных Макарок-душегубов! Поднимает руку, чтобы зверски умертвить неповинную девушку, и в то же время бережно хранит сувениры!
– Однако что же будем делать с дверьми погреба в подземелье? – спросил следователь.
– Необходимо открыть его.
– Ваше превосходительство, – обратился к Густерину Иванов, – позвольте мне пролезть в отверстие подземелья с наружным выходом. Я возьму конец веревки и, если мне станет худо, дерну ее, тогда вы тащите меня за другой конец. Раскопки будут очень продолжительны.
– Если вы хотите… Я не вправе дать вам такое поручение, но если ваша добрая воля…
– Нужно спросить заключение доктора, – сказал следователь.
– Я совершенно здоров.
– Ну, если здоровы и непременно желаете – с Богом!
Иванов почти обрадовался и через минуту был в подземелье. Он завязал веревку себе на поясе и передал другой конец Ягодкину.
– Вы не откажетесь?
– Еще бы! Можете быть покойны. Если веревка окажется короткой, мы привяжем другой конец. Одно только! Если почувствуете духоту, немедленно давайте сигнал, иначе мы не успеем вас вытянуть, и вы задохнетесь.
Ягодкин помог Иванову влезть в отверстие. Через минуту он исчез во мгле.
Жители Саратова устроили целую манифестацию в честь арестованной Коркиной. Никто не хотел верить, что ангельски кроткая и добрая Елена Никитишна могла убить мужа или вообще содействовать убийству. Среди старожилов города распространилось мнение, будто члены суда и следователи напрасно обвиняют неповинную и томят в темнице жертву судебной ошибки. В то же время депутация из нескольких лиц явилась к председателю суда с просьбой выпустить Смулеву-Коркину.
– Господа, – ответил им председатель, – ваша просьба не только противозаконна, но и нелепа! С такими просьбами вы не имеете права обращаться к суду.
– Но мы готовы отдать наши головы за ее невинность! Клянемся, что она томится без всякой вины.
– Вы не знаете дела и не имеете права вмешиваться в распоряжение правосудия! Я прошу вас оставить мой кабинет, но если вы повторите еще что-либо подобное, то я распоряжусь о привлечении вас к суду.
Импровизированные депутаты вышли от председателя, понурив голову.
Коркина, получив адрес с букетом, была тронута таким сочувствием и в то же время сильно удручена.
– За что мне такая честь? Разве они не знают, какое страшное злодеяние лежит на моей совести? Нет, нет, я не вправе принять эти знаки уважения; они заблуждаются, они не знают истины.
Коркина пригласила смотрителя и возвратила ему подношение.
– Верните, пожалуйста, им обратно; они не знают, что творят!
– Я не знаю, кому вернуть; посыльный принес и ушел.
– В таком случае отправьте цветы на могилу моего мужа.
– Это можно, но почему же вы не хотите оставить их у себя?
– Не могу. Совесть не позволяет мне этого! Подумайте, я – убийца и буду принимать букеты! После этого где же справедливость?! Тогда и Макарке-душегубу нужно поднести лавровый венок. О! Как вы гуманно обращаетесь со мной, как незаслуженно вы снисходительны к преступникам!
Смотритель ушел, а Елена Никитишна упала на колени и долго молилась.
Смотритель тюрьмы немедленно донес председателю суда о непринятом букете и изложил сущность своего разговора с арестанткой. Председатель только что отпустил «странную» депутацию и беседовал с прокурором. Сыщик Петров производил розыски Макарки в Саратове, но без видных результатов. Из Петербурга была телеграмма, что в лице зятя Петухова, Куликова, сильно подозревается Макарка, но этот Куликов бежал и, следовательно, розыски остаются по-прежнему в неопределенном положении.
– А чем мы рискуем, передав дело присяжным заседателям? Пусть оправдывают, по крайней мере, меньше толков и разговоров.
– Это так-то так… Да и сама Коркина не против суда. Ну, отсылайте скорее обвинительный акт. Надо сбросить это дело с плеч.
Прокурор принял все меры к тому, чтобы как можно быстрее назначить дело к слушанию. И действительно, на четвертый день после истории с букетом Коркиной вручили копию с обвинительного акта, а на шестой дело было назначено к слушанию.
В обвинительном акте говорилось, что Коркина дала лично или через посредника согласие Макарке-душегубу на убийство своего мужа, Смулева, а после совершения преступления скрыла следы его от правосудия. Мотивировка обвинения была очень слаба; свидетельские показания почти вовсе не приводились, и единственной уликой выставлялся тот факт, что труп убитого был найден по собственному указанию Коркиной.
«Значит, – писал обвинитель, – она знала, где лежат следы преступления, и молчала восемь-девять лет, пока совесть не заставила ее говорить. Если бы она действительно была невинна, как стараются установить некоторые свидетели из числа ее родственников, то ей нечего было бы молчать столько лет. В деле имеются указания, что только шантаж одного петербургского мошенника, в котором подозревают Макарку-душегуба, заставил Коркину принести повинную, а вовсе не сердечные побуждения проснувшейся совести, как уверяет теперь подсудимая. Вообще, в этом деле, осложнившемся отсутствием главного виновника и смертью главного сообщника, есть много невыясненного, запутанного, но тем не менее прикосновенность к преступному заговору жены покойного Смулева представляется доказанною, а потому и на основании таких-то статей жена петербургского купца Елена Никитишна Коркина, по первому мужу Смулева, предается суду саратовского окружного суда с участием присяжных заседателей».
Долго Елена Никитишна читала и перелистывала этот короткий обвинительный акт. Она сама гораздо строже обвиняла себя и добровольно готова была принять самую строгую кару, но когда представитель коронного правосудия сурово, лаконически и жестоко бросил ей в лицо обвинение в убийстве как сообщнице Макарки-душегуба, в ней зашевелилось чувство проснувшейся гордости.
«Нет, я не сообщница Макарки! Будь проклят этот душегуб! Я виновна как попустительница, я виновна в смерти Смулева, как и в сумасшествии Коркина, но я не искала их гибели, я не входила в договоры с Макаркою, я не знаю и не хочу знать его! Прокурор не имеет права ставить мое имя рядом с Макаркою! Я не хочу этого! Я пойду в каторгу, я непременно хочу идти на каторжные работы, но не как сообщница Макарки, не вместе с ним! Боже сохрани! Неужели можно прокурору заподозривать честных людей в лжесвидетельстве потому только, что они дальние мои родственники, и вместо этого выдвигать неопределенное обвинение в „каком-то соприкосновении“?! Скажи прямо, в чем ты меня обвиняешь, что я сделала, а не говори: „какое-то соприкосновение“».
Коркина просила прислать ей скорее того защитника, который являлся к ней недавно. До разбора дела оставалось всего два дня, но она успеет рассказать все защитнику.
Ягодкин остался в подземелье держать веревку и позвал двух слесарей ломать висячий замок на дверях погреба. Он не расставался с веревкой и никому не доверял ее. Судебный следователь с Густериным, понятыми и агентами производили тщательную опись всех вещей и документов, найденных в ящиках подземелья. Веревка медленно подвигалась и так равномерно, что можно было следить, как Иванов полз в ущелье. Вдруг веревка рванулась из рук Ягодкина.
«Сигнал», – подумал он и быстро потащил конец к себе. Сначала веревка не поддавалась, потом пошла свободно, и скоро весь конец очутился у него в руках. Ягодкин вздрогнул.
Он вышел из подземелья и показал конец веревки Густерину. Они молча переглянулись.
– Иванов вышел на свободу или…
Густерин не успел кончить фразы, как они увидели бегущего Иванова.
– Свободный выход во двор соседнего дома, – произнес он, запыхавшись. Похож он был на крота: весь костюм, руки, лицо – все было в земле.
– Где выход? – спросили все в один голос.
– Под навесом во дворе, около самой стены; выход прикрыт сверху сеном. Есть следы недавних шагов там. Макарка ушел, вероятно, на Горячее поле, потому что на дворе его никто не видел.
– Ракалия! Его почти невозможно теперь взять там! Дебри Горячего поля нам неизвестны, и болота его непроходимы для полиции и солдат! Оцепить поле невозможно; потребовалось бы несколько полков! Да и пользы мало: бродяги скрываются там годами!
– Этот хвост не удержишь, коли гриву упустил, – промычал Ягодкин и произнес громко: – Надо вскрыть погреб. Замок сломан.
Один из слесарей вышел по лестнице, и вместо него спустились в подземелье Густерин со следователем. Густые клубы какого-то едкого смрада быстро наполнили подземелье и стали подыматься вверх. Скоро и кухня наполнилась удушливым смрадом.
– За мной, – закричал Ягодкин и бросился вниз по лестнице.
Через мгновение он показался с бесчувственным Густериным. Через минуту все трое были наверху; в кухне стоять оказалось невозможным. Явился доктор. Не без труда привели в сознание задохнувшихся. Страшная головная боль щемила у всех виски.
– Что это?
– По всей вероятности, там, в погребе, происходил процесс тления или гниения каких-либо органических веществ.
– Ломайте немедленно, разберите весь ледник, – приказал Густерин рабочим.
– А пока надо завалить выход из подземелья на соседнем дворе. На всякий случай!
Под наблюдением местного околоточного надзирателя выход подземелья был засыпан, утрамбован и выложен булыжником; сарай опечатали впредь до особого распоряжения. Покончив с этим делом, власти вернулись в квартиру Макарки, где деятельно продолжалась опись вещественных доказательств, добытых при обыске.
– Этого состояния хватило бы для безбедного существования весьма богатого человека, – заметил следователь, накладывая печати на драгоценные пакеты. – А Макарке все мало было!
Обыск близился к концу. Кроме кабинета, подземелья и погреба, оставалось уже немного осмотреть: только другие комнаты Макарки и дворовые службы. В зале не нашли ничего подозрительного. Здесь царил хаос после борьбы Макарки с Коркиным, который душил его. Так как Макарка не держал последнее время прислуги, то беспорядок так и оставался; везде пыль лежала слоями. В столовой, в буфете нашли целую аптеку разных лекарственных смесей и главным образом ядовитых веществ. Макарка, видимо, понимал толк в ядах.
К дому прилегало несколько сараев, ледников, погребов. Все это тщательно было осмотрено, но ничего подозрительного не найдено.
– Ледник снесен, – доложил агент, – можно приступить к разборке пола?
– В нашем присутствии, – ответил следователь, и вместе с Густериным они опять перешли на двор.
Ледник был набит, и поэтому приходилось разбрасывать снег, пока добрались до дна. Удары по доскам отдавались глухим эхом, подтвердившим предположения Ягодкина, что под ледником пустое пространство, то есть погреб. Разобрать старые промозглые доски было не так легко. Наконец крайняя доска подалась, и из открывшейся щели понесло тем же смрадным газом. Доски одна за другой были сняты. Несколько времени в смрадном чаду нельзя ничего было разобрать. Но вот ветром расчистило атмосферу, и глазам присутствующих представилась страшная картина. Посреди подвала лежал навзничь полуистлевший труп человека в лохмотьях, а на нем, впившись в него зубами, другой человек в костюме барина. В зубах и в зажатых костлявых пальцах оборванца – куски дерева, отщемленного от досок погреба.
– Господи помилуй, – произнес доктор, – эти люди умерли голодной смертью. Посмотрите, один питался деревом, а другой бросился на труп, хотел его съесть! О! Какая ужасная смерть!
Осторожно рабочие спустились на дно погреба и с обнаженными головами, осенив себя крестным знамением, приступили к трупам. Верхний труп менее истлел, и в нем Густерин без труда узнал лакея графа Самбери, Игнатия. Истерзанный костюм свидетельствовал о долгих мучениях умиравшего голодной смертью. Здесь, в промозглой темноте, наполненной запахом гнившего трупа, Игнатий прожил не менее недели.
Более мучительной казни не придумывали и во времена инквизиции.
Но труп бродяжки только по догадке можно было считать Гусем, который, по свидетельству буфетчиков, исчез в квартире хозяина «Красного кабачка», после чего из подвала доносились стоны и крики. Через полчаса принесли два некрашеных гроба и бережно уложили в них трупы. При осмотре платья в кармане лакея нашли паспорт Игнатия, так что личность этого мертвеца могла считаться вполне обнаруженной; в кармане же оборванца нашлись две записки: одна, писанная рукой хозяина «Красного кабачка»: «Приходи сегодня вечером для расчета, хочу кончить все» и подписанная «И. Куликов»; другая нацарапана каракулями: «Мне нужно сто. Если не дашь, сообщу полиции, кто ты, и выдам тебя с головой. Известный тебе Гусь».
Не оставалось сомнения, что истлевший труп – бывший коновод Горячего поля и руководитель заставных громил.
Еще не успели гробы с мертвецами поставить на ломовую телегу, как весть о страшной находке разнеслась по всей заставе и толпы народа стали стекаться на двор «Красного кабачка». Со стороны Горячего поля появилась также толпа бродяжек, среди которых выделялась фигура Машки-певуньи с распущенными косами и со слезами на глазах.
– Вот где принял мученическую кончину наш добрый Гусь, – произнесла Машка, утирая рукавом слезы. – Товарищи, мы должны отомстить Куликову за смерть нашего вожалого.
– Отомстим, не пожалеем себя, – ответила толпа.
– Ребята, – обратился к толпе Густерин, – этот Куликов, загубивший вашего Гуся, старый петербургский громила Макарка-душегуб. Ему вчера удалось убежать на Горячее поле! Кто разыщет и укажет злодея, получит пятьсот рублей.
– Не надо нам денег! Мы так его поймаем и предоставим вам; он злодей наш, мы мстим за своего Гуся!
День уже клонился к вечеру, когда ломовик с двумя гробами тронулся со двора. Толпа бродяжек пошла провожать импровизированные дроги, на которых рогожа заменяла покров, а возница-ломовик бесцеремонно сидел на крышке одного из гробов.
Усталые, измученные чины сыскной полиции и следователь с утра не выходили с места обыска и ничего не ели; они решили покончить прежде со всеми формальностями, протоколами и печатями.
Было хмурое пасмурное утро, каких много в петербургском мае. Угрюмо выглядывали неприветливые болота Горячего поля, и без того представляющего мрачную картину. В такую пасмурную погоду тундры Горячего поля даже на заставных бродяжек наводят тоску и уныние. Но это утро особенно было печально для бродяжек. Пузан Мурманский прощался со своей подругой Маланьей, которая не пережила минувшей зимы и умирала. Умирала она, собственно, давно, еще с прошлой осени, когда кашель душил ее целыми ночами, но теперь, видимо, пришел конец. Холодная зима, проведенная в куще у пяти бугорков, и мокрая весна окончательно подорвали силы Маланьи, которая два месяца не могла уже вставать со своего соломенного ложа. Несмотря на свои двадцать семь лет, Маланья считалась «старушкой» и сама сознавалась, что ей «пора уже умирать», но смерть долго не приходила, хотя надежды на выздоровление не было никакой. Она только связывала руки бедному Пузану, ухаживавшему за нею с полным самоотвержением. Всему бывает конец, пришел конец и Маланьиной болезни. Она в эту ночь раза три «отходила». Обрадованный Пузан спешил накрыть ее рогожей, заменявшей саван, и принимался читать «Господи, очисти грехи наша, Владыко, прости беззакония наша», как вдруг Маланья поднималась, сбрасывала рогожу и, испуганно смотря на Пузана, спрашивала:
– Никак ты меня отчитываешь?
– Отчитываю, Малашка, да помирай же ты Христа ради, извела меня всего!
– Пузан, – вдруг взмолилась Маланья, – свези ты меня в больницу!
– Эка, надумалась, да как же я повезу? Меня заберут, я не могу выходить за «полосу»[17], а у тебя паспорта нет: иди сама, коли можешь!
Маланья горько усмехалась и падала на солому. Наконец под утро больная в четвертый и последний раз стала отходить. Она потянулась, захрипела, тупо уставила потухшие глаза на Пузана и несколько раз отрывисто вздохнула.
– Тяжело? – спросил Пузан.
Но Маланья не могла ответить и вдруг перестала дышать.
– Кажись, совсем, – произнес Пузан, перекрестился и покрыл покойницу рогожей. – «Господи, очисти грехи наша, Владыко…» – послышался его монотонный голос.
Несколько бродяжек из соседних кущей пришли отдать последний долг усопшей.
– Вечная память!
– А что, Пузан, хоронить будешь?
– Где ж мне хоронить?
– Да ты ночью подбрось ее к заставе, полиция похоронит!
– Ишь, бусурман какой! Нешто не знаешь, что с улицы не хоронят; отправят в клинику, к дохтурам и там распотрошат. За что же ее, сердешную? Мы здесь похороним, на Косом повороте.
– Когда зарывать будешь?
– Сегодня вечером. Надо торопиться, а то, грехом, как бы опять не встала! Вишь, смерть не берет ее! Измаялась совсем, да и меня измучила.
– Ладно, придем на поминки.
Пузан самым добросовестным образом читал весь день над своей Маланьей Псалтырь и поглядывал, не шевелится ли рогожа. Но Маланья почила безвозвратно. С закатом солнышка стали собираться поминальщики. Впереди всех шла Машка-певунья. Большая часть бродяжек только что проводила Гуся и возвращалась взволнованная, озлобленная.
– Помните, товарищи! Мы должны отомстить Макарке за смерть Гуся, нашего бедного, доброго Гуся, принявшего такую мучительную, страшную смерть. Злодей Макарка не пощадил своей Аленки и не пощадил нашего Гуся! Он больше не товарищ нам. Он общий наш враг, и мы должны вооружиться против него! Сегодня же ночью мы обыщем все кочки и бугорки нашего поля! От нас ему некуда скрыться! Живого или мертвого мы найдем его и предоставим Густерину!
– Машка, чего ты так озлобилась на Макарку?
– А разве вы все не озлобились? Разве вы не клялись мстить за вашего вожалого? Мне Гусь мил был как человек только! Я не заставная и к Горячему полю не принадлежу, мне все равно, только как человека жаль Гуся! Такого вожалого вам не найти скоро! Долго ли Тумба правил вами?! Небось при Гусе Рябчик не посмел бы зря человека зарезать, да и меня не тронул бы! А что вышло? Я, дура кабацкая, арестовала вашего вожалого и отдала в руки полиции! Не срам разве? То ли было при Гусе…
– Машка, а если мы тебя убьем за Тумбу?
– Хо-хо-хо… Не испугать ли вздумали меня? На, берите, бейте! Где вам, молокососам! Вы без меня и Макарку не поймаете, а я головой ручаюсь, что он будет в моих руках, и я сама поведу его к Густерину.
– Да ты ведь не знаешь его в лицо.
– Макарку-то?
– Еще не известно, Макарка ли это… Может быть, Куликов…
– А вот увидим, коли не Макарка, я сама скажу Густерину, что он ошибается! Но зачем Куликову было бы травить нашего Гуся? А Макарке есть расчет. Он с Гусем пополам Смирновых перерезал и обманул Гуся при расчете! Верно, потом Гусь узнал его в шкуре купца и грозил донести, вот он его заманил в погреб и укокошил.
– Разве они вместе резали Смирновых?
– Гусь сам рассказывал, он врать не стал бы!
– «Упокой, Господи, душу рабы твоея…» – послышалось пение Пузана.
Все перекрестились. Машка вползла в кущу и сняла рогожу с покойницы.
– Надо обмыть ее; дайте воды.
Пузан принес в лукошке воды. Машка сняла с покойницы единственную рваную рубашку, сполоснула ее и якобы «чистую», хоть и мокрую, одела опять на тело умершей.
– Вот, по-хорошему. Что ж ты, Пузан, глаза ей не закрыл? Это твое дело.
– А могилу приготовили?
– Кто готовить-то будет?
– Пойдемте миром копать…
– Машка, запевай «со святыми упокой»…
Среди гробовой тишины раздался звонкий и сильный голос Машки. Голос звучал такою печалью и унынием, что все присутствующие невольно сосредоточились, и на глазах некоторых заблестели слезинки. Даже шелест листьев и крики галок смолкли в эту минуту. Тишина была торжественная. Маланью положили на одну гнилую доску и прикрыли другой, так что получилось подобие гроба. Голову нес Пузан, ноги – Машка. С обнаженными головами бродяжки провожали подругу «в место вечного упокоения». Процессия шла, не разбирая дороги, местами по колено в болоте, и только часа через полтора достигла приготовленной могилы, или, вернее, неглубокой ямы. Маланью положили на дно ямы. Машка запела «вечную память»; присутствующие подтягивали, но голос певуньи покрывал всех и далеким эхом отдавался в пространстве. Все усиленно крестились. Крестились громилы, только что вернувшиеся со своих преступных проделок, быть может, недавно еще оросившие свои пальцы кровью неповинных жертв. Они сознавали, что не имеют права креститься, и в обыденной жизни никогда не осеняли себя крестным знамением, но эти «кресты» всецело относились к покойнице. За нее надо перекреститься. Она не может ведь перекреститься, а ей нужно. Нужно потому, что покойница не могла исповедоваться. У Горячего поля нет священника, как нет и доктора, больницы и тому подобное.
И вот бродяжки усиленно крестились, клали земные поклоны, но мысленно они были далеки от молитвы, оставаясь сумрачно сосредоточенными на «собачьей смерти» Маланьи.
Воистину смерть «собачья», но такая же точно, если не хуже, ждет каждого из них. И жизнь, и смерть одинаково неприглядны, полны лишений, убожества. А предложите им переменить эту жизнь, обещайте им прощение, возврат к честному труду, спокойное, тихое существование под сенью закона, права, церкви. Увы! Все они, как некогда Машка-певунья, скажут:
– Мы не расстанемся с нашим привольным Горячем полем, с полною свободою, нашими излюбленными кущами, попойками, играми, компаниями, сладкими волнениями и тревогами при вылазках. Как воробей не променяет своего крошечного гнездышка на комфортабельную, сытную клетку, так и заставный громила не пойдет ни в работники, ни в богадельню!
– Прости нас, Маланья, пошли тебе, Господи, царствие небесное, – произнесла Машка, бросая ком грязи на гробовую доску.
То же повторили и все, начиная с Пузана. Последний утер рукавом навернувшуюся слезу и, махнув сильно рукой, произнес: «Эх-ма!..»
Через четверть часа могилу закопали и поставили на ней из прутьев крест.
– Мертвые, спите сном мирным, а живые – выпьем, – продекламировал бродяга Петр, пришедший на похороны с двумя полуштофами в карманах.
– Помянуть следует, – согласился Пузан, – у меня заготовлена давно уже четвертная.
– Да-с! Ну теперь, ребята, надо заняться Макаркой, – сказал Петр, – обещано ведь пятьсот рубликов…
– Обещано, да не нам; кто нам пятьсот рублев даст, коли мы и явиться-то за получением не можем; один выслан, другой разыскивается, третий осужден. Разве вот Машка получит?
– Получу! Беспременно получу и всем поровну разделю! Только, голубчики, поймайте его проклятого! Полно ему душить правого и виноватого.
– Что ж, ловить так ловить! Давайте делить, кому где искать!
– Надо только до Лиговки брать, за реку ему не уйти, а в эту сторону до рогатки; вернее всего, он в лишане[18] где-нибудь скрылся.
– А не ушел ли он на скотопригонный двор и оттуда в город?
– Не успел. Там везде пикеты расставлены, он не рискнет, будет выжидать. Здесь он считает себя в безопасности, и точно полиция взять его в лишане не может.
– Наливайте, выпьем за упокой души Маланьи.
– Лиха была покойница выпить, да и мы не уступим, – произнесла Машка, приложив горлышко полштофа ко рту.
– Важно! Вот где жизнь-то настоящая! Пей, пока в яму не зарыли!
Закуски почти не было. У кого кусок хлеба, у кого одна корка, а Петр вытащил два гнилых старых огурца.
– Так, братцы, сегодня же пойдем на поиски! Кто найдет, давай совиный свисток. Одному его не взять, надо собраться всем. Трое в лишаны, двое за бугорки, один за рогатку, двое к сизым кочкам, а я буду тереться против скотопригонного, – распоряжалась Машка.
– Ладно. Коли не успел уйти в город, от нас не уйдет. Загоним в корявое болото и крышку сделаем.
– Хвалиться погоди! Макарку взять не Тумбе чета или Рябчику, – перебила Машка, – лучше вы добром да лаской. Будто нечаянно встретились, услуги предложите, а там как руки скрутим – наша будет воля!
Машка тряхнула головой, провела рукой по лбу и, нахмурившись, затянула: «Со святыми упокой».
Три месяца уже каторжник Антон Смолин находится в пути. Первый пароход Курбатова с арестантской баржей доставил этап в Пермь, оттуда по железной дороге, через знаменитую резиденцию уральского Креза – Талицу, в Тюмень и далее, частью пешком, частью на мелких пароходах в Томскую губернию. Антона первоначально хотели сослать на Сахалин, но, ввиду некоторых соображений тюремного ведомства, отправили в Сибирь. Путь от Тюмени сам по себе представлял каторжную работу, потому что идти приходилось в кандалах глухими дебрями, часто по малопроходимым дорогам. На людях и смерть красна, говорит народная пословица, поэтому и Антон не принимал близко к сердцу всех тягот пути. С ним вместе отправлялись в Хабаровск на Амур: Рябчик – убийца неизвестного господина, вздумавшего подать помощь Машке-певунье, которую он душил, и Тумба, отказавшийся открыть на суде свое инкогнито. Антон свыкся уже с мыслью о безвинной каторге, ниспосланной ему судьбою вместо радостной жизни с Грушею.
– Видно, так Богу угодно, – решил он и махнул на все рукой.
– Полно. И в Сибири люди живут, – утешали его товарищи-арестанты.
Антон горько усмехнулся:
– Живут! Живут по грехам своим, за дела свои непутевые, а за что я иду на каторгу?
– Не все ли один шут! Везде нашему брату каторга, а тебя сгубили деньги Сеньки-косого! Смотри: все, кто разделил его деньги, погубили себя. Ну, чего Рябчик привязался к Машке и потом пустил перо неизвестному? И почему перо сразу на месте положило купчика? А другие? Все в ссылке!
Этап шел по дороге, названной «трубой», пробитой в чаще глухого девственного леса.
Топкая, вязкая грунтовая дорога представляла для пешеходов мучительный путь, но шагать по такой дороге в кандалах было воистину каторжной работой.
– Оно и лучше, – говорил конвой, потому что в «трубе» постоянно происходили побеги, а как в кандалах-то пошагает, так не больно побежит: довольно прикладом ружья поцеловать, и сядет на месте!
Многие этапные не первый раз шли «трубой» и по привычке шагали больше на пятках, чтобы не увязал сапог, или просто просили разрешения разуться и идти босиком, но Антон не мог сделать ни того ни другого и, обливаясь потом, с большим трудом поспевал за остальными. Он несколько раз уже заикался просить привала, но каждый раз получал лаконический подзатыльник, означавший: «не твое дело, без тебя знают когда». А сил у Антона становилось все меньше и меньше.
– Эх, Антошка, дурак же ты, дурак, зачем сознался в полиции, – шутил Рябчик.
Антон не отвечал, потому что сам же Рябчик с Тумбой упрашивали его сознаться, чтобы получить обещанное им облегчение. Конечно, не будь Антон дураком и расскажи сразу все, как было на самом деле, – он никогда не попал бы на каторгу, но теперь это дело уже прошлое, вернуть невозможно и, стало быть, нечего толковать! Надо думать, как бы задать тягу, если не теперь, то по прибытии на место.
– Братцы, – стонал Антон, – силушки моей больше нет идти!
– Иди, а то кнута получишь!
– Ой, упаду!
– Не упадешь, бодрись. Смотри… идут!
– Ноги подкашиваются, колени трясутся…
– А ты думаешь, у других не трясутся? У всех трясутся – идти надо.
Антон обливался потом, щеки горели, глаза лихорадочно блестели.
«Полно, куда ты идешь, зачем? Иди ко мне, – слышался ему певучий голос Груши, – я по тебе скучаю и приголублю твою курчавую буйную голову».
Антон упал без чувств. Этап остановился. Послышались проклятия.
– На воз его положить.
– Да воз и так едва движется.
– Бросить нельзя, отвечать придется.
– Не сидеть же тут с ним в лесу.
– Чтоб ему пусто было! Резать людей так есть силы, а идти не может! Неженка тоже!
– Дай-ка ему кнута, может, притворяется.
– Кто притворяется! Все одно что мертвец!
– Ракалия!
Антона бросили в телегу, где лежали узлы и сидели две бабы-арестантки. Этап двинулся. Идти оставалось еще верст семь до большого пересыльного пункта Кочково, где сортировали арестантов и меняли конвой. Кочково лежало сейчас за лесом.
– А что, Рябчик, не попробовать ли нам свистуна запустить?
– В кандалах-то?! Что ты!
– Смотри, как все утомились! Теперь темно, за лесом не трудно схорониться!
– Стрелять будут! Да здесь невыгодно и бежать: еще с голоду подохнешь!
Товарищи сидели на краю канавки и пристально смотрели в темную лесную чащу.
– А все на свободе хорошо!
– Хорошо, – согласился Рябчик.
– Бежим?
– Не дадут! Не стоит, в Кочкове кнутами только отдерут. Потерпим!
Тумба думал в эту минуту о своей Настеньке, о толстом Тумбачонке, брошенном им на Горячем поле. Удалось ли им уехать на родину? Верна ли ему Настя? Увидит ли он их когда-нибудь?
И страшная тоска защемила душу. Злоба против разлучившей их Машки-певуньи душила его. О, с каким бы наслаждением свернул бы он этой Машке голову!
– Марш, в путь! – раздался сигнал.
Все разом стали подниматься.
С быстротой молнии Тумба прыгнул через канаву и исчез за вековыми елями. Рябчик один только уследил этот прыжок и разинул рот от удивления.
Арестанты выстроились. Старший фельдфебель пересчитал пары. Антон лежит все еще без чувств на возу, а его парный?
– Проклятие, у нас убежал арестант! – закричал фельдфебель.
Поднялась тревога. Арестантов оцепили, и фельдфебель с подручным солдатиком бросились в кусты.
Прошло с полчаса. Они вышли одни. Тумба точно сквозь землю провалился. Стало совсем темно.
– Этак еще можно растерять арестантов. И зачем мы привал делали? Запрещены такие привалы. Теперь под суд идти придется!
Этап двинулся тесной колонной. Все торопились. Рябчику было досадно, что Тумба убежал один. Вдвоем им было бы легче бороться с препятствиями пути. Да и когда еще удастся теперь ему бежать?
Пятиверстный переход в темноте по невозможной дороге длился часа три. Арестанты после побега Тумбы чувствовали себя бодрее, увереннее, тогда как конвоиры начинали трусить.
В лесу, где-то далеко, раздался совиный свист, но все узнали в этом свисте сигнал бежавшего Тумбы. Он прощался с товарищами и главным образом с Рябчиком. Если бы Рябчик теперь мог убежать, то они легко сошлись бы при помощи сигналов, но как убежать? Солдат с саблей наголо идет рядом с ним и сердито посматривает на бродяг. Они – каторжники, а он – честный солдат, несет царскую службу и должен переносить одинаково тяжесть пути. Не будь этих бродяг, он сидел бы теперь в казармах сытый, бодрый, готовясь ложиться спать. А теперь шагай да еще смотри в оба.
Напрасно Рябчик ловил моменты. Солдаты зорко смотрели и торопливо погоняли свое стадо. Антон очнулся в телеге и мучился от нестерпимой головной боли. Бабы дразнили его, что он нарочито захотел забраться к ним и выдрыхаться.
Наконец достигли опушки леса. Сигналы Тумбы замерли вдали. Свободный разбойник, очевидно успевший расковать свои кандалы, точно дразнил конвой.
И близок локоть, да не укусишь. И слышит ухо, да зуб неймет. На темном горизонте стали заметны силуэты Кочкова; показались огни, горевшие в окнах. Дорога стала лучше. Конвой ободрился. Еще четверть часа, и этап остановился у высоких ворот с железными оковами. Дежурный часовой поднял тревогу, высыпали солдатики со своим ротным командиром, распахнули ворота, и этап вошел во двор.
– Все ли благополучно? – спросил командир.
– Один арестант ушел в лесу. Поиски не привели ни к чему.
– На гауптвахту!
Усталые, измученные солдатики сменились. Арестантов сдали новому конвою и разместили в казарме на ночлег. Понурив голову, фельдфебель отправился на гауптвахту ждать разбора дела.
– Арестант Антон Смолин налицо? – спросил командир.
– Болен, в телеге.
– Доставить его ко мне.
Антон не мог еще стоять на ногах. При помощи солдатика вышел он из телеги, и его под руки подвели к командиру.
– Господи! Да чем же я виноват, что не мог идти? Не мог, при всем желании.
Командир встретил Антона участливо.
– Я получил вчера телеграмму из Петербурга. Оказалось, что ты невинно осужден, ты не убивал камердинера, настоящих убийц нашли. Я отправлю тебя назад в Петербург с первым этапом. Снять с него кандалы, – приказал командир солдатам.
Антон плохо верил тому, что слышал. Может ли это быть? Разве кто сознается, что его три месяца водили в кандалах, мучили, забрили, и все это напрасно, по ошибке. Нет, никто не сознается! Он хорошо помнил, как присяжные сказали: «Да, виновен», а суд приказал: «Сослать его в каторжные работы…» После этого кто же может теперь освободить его?
– Ты как будто и не рад? – участливо спросил командир, видя понуренного Антона.
– Чему радоваться, ваше высокородие, только лишнее ходить придется! Теперь до Питера три месяца, потом назад.
– Да назад тебе не придется! Тебя совсем освободят в Петербурге.
Антона увели и уложили. Когда на следующий день он проснулся, этап уже ушел и вдали слышалась каторжная музыка. Эта музыка заставила задрожать Антона. У него на руках и ногах не было «инструментов», хотя глубокие следы свидетельствовали, что вчера еще и он изображал музыканта в оркестре.
Ужас охватывал его при мысли, что ему сейчас опять наденут страшные «инструменты» и он пойдет со следующим этапом.
Антон ошибался… Как только петербургский следователь донес суду, что истинные убийцы камердинера графа Самбери обнаружены и Смолин был осужден невинно, суд постановил вернуть арестанта в Петербург. Так как этап уже ушел из Тюмени, то телеграмма была переслана в Кочково, где и застала больного Антона.
Никто не вернет Антону пережитых страданий, но молодость восстановит его силы, сбритые кудри отрастут, а красавица Груша все еще вздыхает по нему и ждет…
Чего же нужно ему?! Только бы дождаться! А дождется ли он?
Старик Петухов поправлялся настолько медленно, что врачи все еще не решались сказать, миновала ли опасность. Отравление сулемой поддается лечению трудно, но, с одной стороны, слабый сравнительно раствор сулемы, а с другой – железное здоровье старика Петухова давали возможность надеяться, что он останется жить, тем более что отравление скоро было захвачено и помощь подана вовремя. Однако Тимофей Тимофеевич до сих пор не мог ни говорить, ни двигаться. Здоровье Гани было в лучшем состоянии. Послеродовой период не осложнился и проходил нормально; побои и ушибы быстро заживали, и на днях врачи обещали разрешить молодой женщине вставать с постели. Третий больной, Степанов, на следующий же день выписался из больницы и теперь энергично приводил в порядок дела завода, где после всех минувших событий не только остановились работы, но произошел полный переполох: рабочие почти все разбежались, машины и станки были брошены; квартира хозяина опечатана полицией; на дворе толпились постоянно посторонние любопытные. Степанов немедленно принялся за водворение порядка, пустил в ход машины, уволил одних рабочих, взял других и привел завод в надлежащий вид. Тут же он узнал ошеломившую его новость о побеге Макарки.
– Господи! Опять все это затянется! Теперь он исчезнет, и несчастная дочь Петухова будет десять лет считаться законной женой самозванца Куликова! Что станется с Павловым? А ведь злодей был в руках правосудия!
Степанов решил повидаться с Павловым и отправился в больницу. Старик Петухов, увидев своего управляющего, усиленно замигал глазами, и на его лице отразилось радостное чувство. Видно было, что он все слышит, понимает, сознает и не может только ничего сказать! А сказать и спросить было много о чем! Павлов, не отлучавшийся ни на минуту от дорогих страдальцев, привык уже угадывать мысли старика и умел разговаривать с ним по глазам. Ганя не меньше отца обрадовалась появлению Степанова и протянула ему обе руки.
– Дорогой наш, как вы себя чувствуете? Прошли ваши отеки?
– Я совсем здоров, Агафья Тимофеевна, вы обо мне не беспокойтесь, как вы себя чувствуете, что вы делаете, скоро ли встанете, что говорит врач о папаше?
– Слава Богу, все по-хорошему! Теперь идет на выздоровление! Наш добрый друг, Дмитрий Ильич, не спит дни и ночи, не отходит от нас! Не слыхали, что делается на следствии? Уличили моего мужа? Ведь его арестовали и закованного отправили в тюрьму! Сознался ли он? Скоро ли я буду совершенно свободна?
– Скоро, скоро, – отвечал сконфуженно Степанов, стараясь не глядеть в глаза своих дорогих друзей. Петухов тревожно ловил взор Степанова, как бы угадывая новое несчастье. И Ганя почувствовала что-то не совсем ладное. Если бы все обстояло хорошо, то Степанов поторопился бы сообщить все детали, подробности, он насладился бы сам этими рассказами, а не ограничился бы лаконическим «скоро».
– Мне нужно еще расписаться здесь в конторе, – сказал Степанов, – не можем ли мы с Дмитрием Ильичем оставить вас на минуту?
– Конечно, – грустно сказала Ганя, – я ведь почти здорова.
Едва они вышли, Павлов схватил руку друга:
– Вы нарочно увели меня, чтобы не говорить при них. Новое несчастье: Макарка обманул их и убежал?
Степанов утвердительно кивнул головой.
– Я так и думал! Густерин остался верен себе: он со своею осторожностью делал все, чтобы дать Макарке свободу! Почему они не связали злодея? Не скрутили ему рук и ног?
– Ягодкин предлагал, но Густерин не счел себя вправе.
– Право! Право! Какие могут быть права с каторжниками-душегубами! Вот теперь и целуйся с ним, что же они думают делать?
– Не знаю. Я не был у Густерина. Трудно поймать Макарку. Горячее поле непроходимо для полицейских, а Макарка знает все ходы и выходы. Он выйдет куда-нибудь за Лигово, и поминай его как звали! Хорошо еще, что успели захватить все его капиталы, вещи, улики.
– Не все ли это равно, когда упустили самое главное?
– Нет, теперь можно все-таки начать процесс о разводе, о признании брака недействительным.
Они замолчали, оба хорошо сознавая, что положение сделалось затруднительным и тяжелым. Консистория не примет этих улик для расторжения брака, потому что и сам Густерин со следователем не вполне уверены в личности Макарки-Куликова. Очная ставка между орловским мещанином Куликовым и зятем Петухова не успела состояться; последнего не предъявили никому из знавших Макарку; все улики обличают в зяте Петухова только преступника, убийцу, душегуба, но все это еще недостаточно для расторжения брака, как не доказано, что он бродяга Макарка, или пока его не лишили судом всех прав состояния, если он не лишен уже их ранее; словом, так или иначе, с бегством мужа Гани ее брак остается в силе на неопределенные годы и мечтам Павлова не суждено осуществиться.
– После убийства Смирновых Макарка бежал и скрывался десять лет. Очевидно, и теперь он не скоро появится в Петербурге. Ганя, Ганя, не суждено тебе быть счастливой! Гарантированы ли мы, что Макарка раньше, чем покинуть Петербург, не посетит ночью семью Петуховых, как он посетил семейство Смирновых. Никакие запоры и стражи не могут уберечь нас от этого страшного разбойника!
– Вы правы. Но что же, что теперь делать?
– Поезжайте сегодня же к Густерину и посоветуйтесь, а теперь пойдем к нашим больным. Они, кажется, угадывают истину. Не лучше ли сказать им, уверив, что на след Макарки напали.
– Как хотите, не повредить бы только.
Они вошли в палату.
Ганя сидела на кровати и держала руку отца, из глаз которого текли слезы. Старик смотрел на дочь и мычал что-то, тщетно стараясь произнести фразу. Ганя успокаивала его:
– Папенька, только бы нам скорее встать и вернуться домой! Макарка… Он ведь сам сказал, что он Макарка! Он не может войти больше в наш дом! Я клянусь вам, что чувствую себя совсем здоровой и вам нечего беспокоиться.
– Что это? Слезы! – воскликнул вошедший Павлов. – Ради Бога, Тимофей Тимофеевич, что с вами? Чего вы волнуетесь? Разве я не подле вас? Разве вы не благословили вашу дочь на брак со мною? Остальное уже мое дело! Если я сумел освободить вашу дочь, когда она принадлежала другому, то сумею отстоять свою невесту! Неужели вы не верите мне?
Старик замигал, замигал. Павлов приложил голову к его груди: сердце учащенно билось.
– Скажите нам всю правду, – произнесла Ганя, – что случилось? Папенька хуже будет тревожиться!
– Извольте. Макарка выскочил на Горячее поле, и его теперь травят там, как тигра или льва. Он отбивается кинжалами, прячется в кочках, но его все равно поймают: живым или мертвым – это, надеюсь, для нас безразлично! Вот и все. Степанов советует прямо подстрелить его, но судебные власти хотят взять его во что бы то ни стало живым. Клянусь вам, что я говорю правду и тревожиться нам нечего!
Старик, видимо, стал спокойнее и закрыл глаза. Из груди его вырвался протяжный стон.
В управлении сыскной полиции было задержано уже много лиц, прикосновенных к делу мнимого Куликова, оказавшегося Макаркою-душегубом. Сидел под арестом рабочий-шпион, подавший во время обеда старику Петухову отравленную бутылку квасу; затем настоящий Куликов, привезенный из Орла; приказчик немца-ювелира, упустившего Макарку с бриллиантами графа Самбери; горничная Коркиной, которую Елена Никитишна посылала к Куликову; несколько бродяг Вяземской лавры, знавших хорошо Макарку-душегуба, и другие. Все ожидали очной ставки с бежавшим злодеем. Сам Густерин похудел и осунулся за эти дни, проводя бессонные ночи в составлении разных планов поимки душегуба. Были приняты самые энергичные меры. Фотографические карточки Макарки-Куликова были разосланы во все билетные кассы железных дорог, всем железнодорожным жандармам и во все ближайшие города. На трактах, больших дорогах и по окружности Горячего поля были расставлены агенты сыскной полиции, снабженные разными указаниями и инструкциями. Горячее поле от Средней Рогатки до Лигово, а в черте города от Громовского кладбища до заставы и далее до самых скотобоен и скотопригонного двора были оцеплены стражею. Густерин лично ездил проверять, все ли на местах и все ли бодрствуют. Один агент, самовольно отлучившийся на час в соседний трактир, немедленно был уволен и заменен другим. Казалось, сделано все, что только возможно, но Густерину было мало этого. Он понимал, что такое напряженное состояние не может долго длиться; усиленная стража и бдительность полицейских чинов не будут поддерживаться более двух-трех недель, тогда как Макарка может все лето и осень скрываться в дебрях Горячего поля и благополучно после уйти за черту охраны в одну из темных ночей. Необходимо сейчас, немедленно приступить к облаве, но как это сделать? Ни пехота, ни конница не в состоянии пройти там, а если ограничиться одними агентами, то они рискуют или попасть на ножи бродяг, чувствующих себя там как дома, или завязнуть в непроходимых тундрах, вовсе до сих пор не исследованных.
– Возможно ли допустить, – горячился Густерин, – чтобы у нас, под самой столицей, были такие неприступные и недоступные притоны бродяг? А что сделать с этим проклятым полем? Уничтожить его – потребны сотни тысяч, которых ни город, ни уезд не в состоянии ассигновать! Установить же пикеты при теперешнем состоянии поля нет никакой возможности!
Бродяги Петербурга не хуже Густерина знали эти экономические условия Горячего поля и пользовались ими настолько удачно, что задумали устроить там целую колонию. Если бы не гибель Гуся и не ссылка Тумбы, то они выстроили бы в глуши Горячего поля прочные хаты и открыли бы торговлю необходимыми продуктами. Густерину докладывали об этих планах бродяг, но он беспомощно разводил руками:
– Что же я поделаю?
И в самом деле, ему ничего нельзя было поделать, как и теперь, когда Макарка ушел на Горячее поле. Сколько ни думал он, все более убеждался только в безвыходности своего положения.
Судебный следователь, руководивший дознанием, относился к делу более равнодушно.
– Нет, так и нет! Нечего делать! Подождем – попадется где-нибудь, тогда уж церемониться не станем!
– Ждать! А сколько душегубств он совершит до тех пор?! Нет, во что бы то ни стало необходимо его поймать!
– Следственная власть не имеет в своем распоряжении ни агентов, ни чиновников для розысков, так что я ничего не могу сделать, тем более что вы упустили Макарку раньше, чем пригласили меня, – вы и ловите!
– В том-то и дело, что, при всем желании, я ничего не могу сделать. Остается последнее средство, которое я решил испробовать, – это устроить облаву и зайти по возможности дальше в дебри. Мы начнем облаву на заре, когда бродяги спят.
– Прекрасно, но ведь мне помнится, вы объявили премию бродягам за доставку Макарки. Не подождать ли?
– Бесполезно. Они не решатся никогда выдать такого разбойника, да им и не взять его!
– Как знаете, дело ваше. Я занят теперь разбором вещественных доказательств, взятых в квартире Макарки. Улик у нас более чем достаточно!
– Да, действительно, при разборке бумаг вы нашли сорок два паспорта, в том числе на имя Семена Глотова, известного под кличкой Сеньки-косого. Не он ли и Сенька-косой?
– О нет, Сенька-косой – совсем другой головорез.
– Тогда не убил ли его Макарка так же, как и Гуся?
– Едва ли. Антон Смолин рассказывал, что Сенька-косой убит Тумбой с товарищами. По всей вероятности, этот паспорт подложный или попал к Макарке в те времена, когда они вместе с Сенькой орудовали в Вяземской лавре.
– Во всяком случае, этот вопрос требует разработки! Кроме того, есть еще паспорты разных мещан и крестьян, имена которых встречаются в наших делах. Вероятно, между ними и Макаркой есть связь: но как ее обнаружить? Где найти этих людей?
В кабинет Густерина вошел Ягодкин:
– Сейчас получена телеграмма из Тюмени. Смолин отправлен был уже этапом дальше, но на первом переходном пункте его задержали и вернули. Кроме того, сообщается, что на этом переходе бежал опасный разбойник Тумба.
– Бежал?! Ну вот, значит, ждите нового визита! Опять возитесь с ним. Месяцев через пять-шесть он будет уже на Горячем поле! Кстати, а где его Настенька?
– Я наводил справки на родине, – отвечал Ягодкин, – она еще прошлою осенью вернулась домой, но с наступлением весны уехала в Петербург вместе с ребенком. Вероятно, опять на Горячем поле!
– Хорошо. Мы ее, голубушку, сцапаем! Сегодня ночью, с первыми лучами солнца, делаем облаву на глубокие дебри Горячего поля.
Ягодкин удивился, и на его лице отразилась торжествующая радость.
– Я давно настаивал на этом, ваше превосходительство! Нужно было сейчас же броситься туда! Каждый пропущенный день представляет все больший риск упустить молодца. Мы все соберемся к часу ночи на городских скотобойнях. Позвольте, я объеду всех с просьбой о помощи; городское управление не откажет командировать в наше распоряжение своих всех бойцов, погонщиков и сторожей скотобоен. Чем больше будет народа, тем лучше! Возьмем плотников, землекопов: они устроят нам мостки, где нельзя будет пройти.
– Прекрасно, прекрасно, распорядитесь всем.
– Солдат надо расставить от Лигово и Средней Рогатки с тем, чтобы они на расстоянии двадцати сажень друг от друга надвигались медленно кольцом и приближались бы к нам! Предприятие, на которое мы идем, полно риску, но оно доставит огромную пользу. Ведь стыдно сказать: у нас Сибирь лучше исследована, чем Горячее поле! До сих пор в глубине поля не ступала еще ничья нога, кроме беглых бродяг! Мы даже не знаем, что там есть! Пойманные бродяги рассказывают о кущах, полянках, называют прозвища дебрей, а мы ничего этого доподлинно не знаем!
– Мы с господином следователем сейчас только об этом говорим…
Мирно спит застава. Последние игроки Горячего поля ударили ва-банк, бросили карты и, растянувшись на сырой траве кочек, беззаботно захрапели. Тысячное фабрично-заводское население давно уже успокоилось после трудов праведных. Измученные, изнуренные четырнадцатичасовой работой в душной, раскаленной атмосфере, пропитанной пылью и смазочными маслами, труженики-молотобойцы едва дотащились до своих угловых жилищ и, после скудного ужина, захрапели во всю ивановскую. Ведь к шести-семи часам утра им опять вставать, опять приниматься за тяжелую изнурительную работу, без отдыха и просвета в будущем! Зловоние угловых «фатер», мириады насекомых, теснота и духота заставляют многих из них ночевать летом на вольном воздухе широкого, просторного и приветливого Горячего поля. Проходя по Забалканскому проспекту, мимо роскошного Новодевичьего монастыря, можно видеть, как на противоположной поляне от самых скотобоен до заставы все пространство усеяно невзыскательными ночлежниками, расположившимися без подушек, матрасов, одеял прямо на траве, в одежде, подложив под голову полено или камень, прикрытый фартуком. Бродяжки, считающие себя законными владельцами Горячего поля, шутя называют этих ночлежников своими «дачными гостями» и никогда не беспокоят их. Зато импровизированных дачников часто тревожат полицейские обходы с требованием паспортов. Ночевать тут никому не запрещается, если паспорт при себе, но беспаспортные, то есть у которых паспорт на заводе или на квартире, рискуют провести несколько дней в мытарствах по участкам, полицейским частям и сыскному отделению.
Чудная майская белая ночь, когда и без солнца около двадцати градусов, привлекла особенно много «дачников» на Вольную поляну, составляющую входные ворота Горячего поля. Бедные «дачники» не подозревали, что в эту ночь предстоит генеральный обход Горячего поля под главенством самого Густерина, так что совсем скоро им придется познакомиться с казематами нарвской, коломенской и казанской частей, а большинству прогуляться в гавань в Дерябинские казармы, где для забираемых при обходах летом приготовлен сарай на полторы тысячи человек. При заурядных обходах, когда попадаются принадлежащие очевидно к рабочему классу (грязный передник, мозолистые черные руки, инструменты и тому подобное), то их тут же освобождают, но сегодня заниматься сортировкой некогда и все попавшиеся в руки полицейских немедленно отправляются с конвоем под арест.
К часу ночи большие залы лабораторий скотобойни были переполнены полицейскими. Нижние чины и солдатики, городовые, сторожа были уже на местах, образовав цепи, за пределы которых они впускали кого угодно, но не выпускали ни под какими предлогами, даже отца родного!
В залах шел оживленный говор:
– Замечательно удачный план! Если он удастся, то Горячее поле будет совершенно очищено.
Ягодкин усмехнулся:
– Надолго ли? Не хотите ли постоять часа три-четыре около Средней Рогатки и полюбоваться, как по Московскому тракту двигаются к Петербургу толпы оборванных, отощалых, полубольных людей…
Гурьба вышла из зала во двор. Пройдя несколько загонов и проходов для скота, они дошли до высоких задних ворот и, распахнув их, очутились на поле. Пахло утренней прохладой ожившей природы. Слева, позади монастырской ограды, чуть брезжил луч готового взойти солнышка.
Густерин со следователем и Ягодкиным с минуту стояли молча.
Картина поляны быстро изменилась. Из разных кочек стали вырастать силуэты людей, которых хватали за шиворот и волокли к заставе. Одни бежали, другие покорно отдавались в руки. Густерин со следователем пошли к толпе забранных с поляны, которых оказалось до двухсот человек. Густерин постоял около них и приказал отпустить домой около сотни рабочих.
– А мы пойдем на Громовское кладбище, – предложил он следователю.
За ними отправилось несколько сторожей. Кладбище было закрыто. Мертвая тишина ничем не нарушалась. Через открытые ворота они прошли насквозь по мосткам и вошли на другую поляну, еще больше Вольной, но далеко не такую живописную. Это было болотистое, поросшее мелким кустарником пространство. Они стали прислушиваться. Изредка раздавались свистки. Облава шла, точно придерживаясь программы, шестью колоннами, но, увы, две колонны застряли уже перед непролазным болотом и не находили выхода. Они, очевидно, пошли по ложному следу, каких здесь множество. Кто делает эти следы? Умышленно ли прокладывают бродяжки, чтобы обмануть преследователя, или, может быть, это старые тропинки, сделавшиеся непроходимыми и потому заброшенными. Во всяком случае, группы очутились в довольно глупом положении. Вернуться назад, на Вольную поляну, – стыдно, стоять у болота – глупо, двинуться в сторону – некуда. Из остальных четырех групп одна, с Ягодкиным, подвигалась очень успешно, а другие с трудом двигались по чаще мелкого леса. Вдруг раздался протяжный свисток. Он повторился. Чу! Кто-то напал на след. Ягодкин со своими людьми ясно слышал сигнал, но не мог двинуться в ту сторону.
– Машка-певунья! – произнес Ягодкин, увидев стоявшую перед сыщиками женщину.
– Я…
– Ну, убили бобра, – улыбнулся Ягодкин, укоризненно посмотрев на сыщиков, – стоило сигналы давать.
– Господин Ягодкин, – обратилась к нему Машка, знавшая фамилии всех чинов сыскной полиции, – прикажите им меня отпустить! Я ищу Макарку, все ищут.
– А ты не хочешь с нами вместе искать?
– Нет, вы ничего не найдете!
– Почему? Тебя нашли ведь…
– Я не пряталась, а если бы пряталась, никогда не нашли бы. Пустите – я вам завтра приведу Макарку.
– Ах ты, балалайка! Ну, пустите ее.
Машка, как серна, прыгнула в кусты и исчезла. Ягодкин пошел вместе со второй группой, потому что путь их обоих лежал параллельно. Машка сказала правду. Они не прошли и версты, как уперлись в болото и не без удивления увидели наискось от себя в ста саженях Протасова с другой группой. Ягодкину стало неловко. Пришлось сознаться, что все четыре группы гуляли напрасно. Он не знал еще, что две остальные группы давно уже вернулись на Вольную поляну…
Наступил день суда. Елена Никитишна провела уже несколько дней без сна и металась в своей каморке старой губернской тюрьмы. Прокурорский надзор еще раз запросил петербургскую сыскную полицию относительно Макарки-душегуба и получил ответ, что за всеми принятыми мерами до сих пор злодея поймать не удалось и даже генеральная облава на Горячее поле не принесла никаких результатов.
Тогда дело о Коркиной было выделено и назначено к слушанию отдельно. Впуск в залу пришлось сделать по билетам, которые нарасхват были разобраны. Большинство саратовцев лишены были возможности присутствовать на сенсационном процессе, потому что зала вмещала не более ста – ста пятидесяти человек. В городе только и разговора было, что о Коркиной. В день суда, когда преступницу должны были вести из тюрьмы в залу заседания почти через весь город, на всех углах и площадях толпился народ. У ворот тюрьмы собралось свыше трехсот-четырехсот человек. Одни интересовались взглянуть на вдову Смулева, другие хотели выразить ей заверение, что не считают ее убийцей. Елена Никитишна вообще произвела на саратовцев самое благоприятное впечатление, и рассказы об ее «странном» поведении складывались в целые легенды.
На самом деле Коркина страдала и мучилась эти дни больше, чем когда-нибудь! Они видела, что очутилась в безвыходном положении: если защищаться против ложных обвинений – могут оправдать; признать же себя участницей и сообщницей Макарки-душегуба, сознаться в корыстном убийстве своего мужа она никак не могла решиться! Слишком это позорно и унизительно даже в собственных глазах, не говоря уже про мнение близких ей саратовцев, встретивших с таким сочувствием. Она покроет позором не только свою голову, но и память ее почтенных родителей, дедов, которые свыше десяти поколений известны были в Саратове за людей высокой честности, порядочности.
Замок в дверях каморки щелкнул, и на пороге появились жандармы.
– В суд?! А, поняла, поняла.
Коркину повели между двух жандармов, взявших сабли наголо.
Не успели они выйти со двора, как толпа их окружила. Напрасно жандарм, шедший впереди, «просил честью» дать дорогу, напрасно тюремная стража расталкивала толпу: народ тесным кольцом окружил конвой и рвался к преступнице. Пришлось немедленно подать карету и усадить в нее арестантку, но и тут сотни голов тянулись к окошкам, кланялись Коркиной, кричали что-то и бросали цветы.
– Она наша, она невинна, она жертва Смулева, а не убийца; мы знаем, спросите нас, мы девочкой еще знали ее, – слышались возгласы.
Карета остановилась у подъезда большого, старого здания. Несколько сторожей раздвинули толпу и помогли жандармам провести арестантку. Кто-то бросил ей букет, но стражник откинул его обратно в толпу. Когда они скрылись в коридоре, Елена Никитишна вдруг остановилась и схватилась за грудь. Сердце забилось так сильно, что она не могла дохнуть, и лицо покрылось мертвенною бледностью.
Суд был уже в сборе. Прокурор-обвинитель весело болтал с председателем.
– Мы живо кончим, без защитника! Мне свидетели вовсе не нужны. Если наша интересная подсудимая признает себя виновной, можно обойтись и совсем без свидетелей.
– Я тоже не задержу: моя речь не займет более четверти часа! Особенно нечего распространяться.
Никогда еще саратовский суд не видел в своих стенах такой массы народа. Все места, проходы и коридоры были набиты, несмотря на ограниченное число билетов. Все с напряженным нетерпением смотрели на скамью подсудимых, где сейчас должна появиться «интересная подсудимая».
– Суд идет!
– Введите подсудимую!
В этот момент можно было расслышать полет мухи. Дверь открылась, и на подножке позорной скамьи показалась седая старушка в глубоком трауре.
– А где же Смулева-Коркина? – шептались зрители.
– Это она и есть.
– Не может быть! Она – молодая, красивая.
– Объявите суду ваше звание, имя и фамилию, – возгласил председатель.
– Жена купца, Елена Коркина, по первому мужу Смулева, – твердо произнесла старушка.
– Вам двадцать девять лет от роду?
– Да…
– Веры православной?
– Да…
По исполнении всех формальностей, занявших около часа, началось чтение обвинительного акта. Когда секретарь кончил, председатель обратился к подсудимой:
– Признаете ли себя виновной?
– Это ложь и клевета! – почти крикнула Коркина таким голосом, что все вздрогнули.
– Подсудимая, призываю вас к порядку. Расскажите, как было дело?
– Не хочу! Я протестую только против лжи!
Прокурор переглянулся с председателем и удивленно пожал плечами:
– Хорошо, мы спросим свидетелей.
Потянулся скучный, длинный и утомительный процесс. Землекопы рассказывали, как они нашли труп Смулева, понятые описывали формальности составления протоколов, саратовцы подтверждали свое знакомство с супругами Смулевыми и так далее. Ни прокурор, ни Коркина не предлагали никаких вопросов и слушали совсем равнодушно. Зрители стали скучать.
Но вот важное показание дяди Елены Никитишны, который вместе с ее покойным мужем искал ее в доме.
– Но вы подсудимую так и не нашли тогда?
– Нет.
– А где и когда нашли?
– Утром в саду, без чувств.
– А Смулева тогда уже не было?
– Не было.
– Значит, подсудимая могла убить мужа вместе с Макаркой и после упасть в обморок?
Свидетель молчит.
Коркина вскочила, гордо выпрямилась и произнесла:
– Нет, не могла! Вы, господин прокурор, умышленно сбиваете свидетеля!
– Подсудимая, еще раз приглашаю вас к порядку.
– Пригласите и прокурора к порядку в его вопросах свидетелю. Вы слышали, к чему он привел моего дядю? Разве вы для издевательства вызываете свидетелей?
– Что вы хотите сказать?
– Я хочу сказать, что поиски моего мужа и дяди кончились в четыре часа утра, а нашли меня в семь часов, то есть через три часа; между тем врачи констатировали, что я была в обмороке от десяти до двенадцати часов, то есть с четырех до шести часов вечера. Так, господин председатель?
– Да, в деле это имеется.
– Так как же я могла между четырьмя и семью часами утра убить мужа, да еще с Макаркой?! Говорите, господин прокурор!
– Не обращайтесь, пожалуйста, к прокурору.
– Судите меня – это ваше право! Но клеветать, издеваться надо мной вы не смеете.
И Елена Никитишна села. Глаза ее метали искры. Прокурор опять переглянулся с председателем. Допрос продолжался по-прежнему скучно, монотонно.
– Скажите, свидетель, вам неизвестно ничего об отношениях подсудимой к одному чиновнику в Саратове? – спросил прокурор домовладельца, у которого жили Смулевы.
– Ничего решительно. И никто в Саратове ничего до сих пор не знает.
– Я сама скажу господину прокурору, – встала Коркина, – что была любовницей этого чиновника. Да, была! Это мое преступление, за которое я как милости прошу каторги! Еще я виновна в том, что не донесла на этого человека! Он сказал мне про задуманное убийство, и я упала в обморок, после заболела горячкой. Но, когда поправилась через полтора месяца, я должна была донести! А я поверила ему, что муж уехал, как хотел раньше. Да! Вот мои преступления, тяжкие преступления, и я молю у вас каторги!
Допрос кончился только к вечеру. После перерыва началась речь прокурора:
– Господа присяжные! Перед вами жена Смулева, которая, по предварительному уговору с любовником, наняла убийцу для мужа, теперь спустя восемь лет, принесла повинную. Страх ли перед угрозами шантажиста или проснувшаяся совесть руководили ею – для нас безразлично; но во всяком случае раскаяние только смягчает вину, а не оправдывает.
Прокурор подробно развил свои доводы и закончил:
– Подсудимая просит у нас каторги. Рисуется она или точно искренне хочет загладить свое преступление – это дело ее, но я также прошу у вас для нее каторги! Пусть смерть Смулева будет отомщена хоть на ней! Любовник-сообщник умер, наемный убийца не разыскан, остается одна она, и пусть над ней свершится правосудие.
– Вам принадлежит последнее слово, – обратился председатель к Коркиной.
– Господа судьи, – твердо произнесла подсудимая, – я прошу у вас каторги и не думаю, чтобы вы нашли это рисовкой! Посмотрите на мои морщины и седины – они красноречивее слов прокурора. Рисоваться умеют только профессиональные обвинители, защитники и преступники! Рисовался перед вами и прокурор, который искусно лавирует между правдою и ложью, искусно играет словами! Это его профессия! Он и вчера сидел на этом кресле, и завтра будет сидеть, а я перед вами первый и последний раз! Я умоляю вас еще раз обвинить меня без всякого снисхождения, сослать меня в бессрочную каторгу! Умоляю как о великой милости для меня, потому что я без того довольно страдала; нет больше сил у меня! Но я требую у вас, как у судей, совести: я не сообщница, я не убийца своего мужа! Кровь Смулева на мне, я виновна, что не донесла об убийстве его, когда поправилась, я пойду в каторгу, но вы засвидетельствуйте, что у меня даже помыслов не было искать его смерти, у меня не было никакого злого умысла!
Коркина села. Она схватилась за сердце и побледнела.
Председатель вручил присяжным заседателям вопросный лист и сказал краткое резюме. Они удалились. Не успела публика выйти в коридоры, как раздался роковой звонок. Все хлынули обратно.
– Виновна ли, – начал читать старшина присяжных, – подсудимая Коркина в том, что по уговору с другим лицом наняла наемного убийцу, который и умертвил ее первого мужа?
Ответ:
– Нет, не виновна.
– Если подсудимая не виновна по первому вопросу, то не виновна ли она в сокрытии преступления, совершенного хотя и без ее участия, но с ее ведома?
Ответ:
– Нет, не виновна.
– Подсудимая Коркина, объявляю вас свободной.
– Как свободной? Нет, не хочу! Я прошу каторги! Я не пойду отсюда! Ради Бога, пощадите!
С оправданной подсудимой сделался истерический припадок.
– Доктора, скорее доктора!
Прошло уже две недели, как бедный Тимофей Тимофеевич лежит в полном параличе, без языка и движений. Он все понимает, видит, слышит, но проявить свою волю не может никак! Ни спросить или узнать, ни приказать сделать или подать! А между тем сколько волнующих его событий!
Особенно беспокоился старик по вечерам, в сумерки, оставаясь один со своими мрачными думами. Ганя рано укладывалась спать и скоро засыпала; покойный крепкий сон укреплял ее силы. Павлов уходил спать в фельдшерские комнаты, и больной чувствовал себя в эти долгие часы совершенно одиноким. Однажды ему показалось, что вот открывается дверь и входит Макарка. Входит таким, каким он помнит его около своей постели, когда он открыл ему свои карты! Макарка сделался еще злее, ожесточеннее, он подходит к нему, протягивает кулачищи. Павлов только что вышел, простившись с ними до утра и пожелав покойной ночи. Ганя уснула. У Макарки блеснул в кулаке нож, глаза его засверкали, а Тимофей Тимофеевич не может двинуть рукой, не может пошевельнуться, даже закричать. Больной сделал нечеловеческое усилие над собой, чтобы отогнать призрак, и вдруг… закричал «спасите». Ганя вскочила и спросонья не могла понять, в чем дело. Вбежал фельдшер, сестра милосердия. Тимофей Тимофеевич сидел на кровати и тяжело дышал.
– Ганя, – произнес он, – слышишь ли, я, кажется, говорить начал, Ганя!
Петухов протянул руки и привлек к себе дочь. Через минуту прибежал Павлов с доктором. Увидев Петухова сидящим и в объятиях дочери, Павлов пришел в неописуемый восторг.
– Тимофей Тимофеевич, – воскликнул он, – неужели вы поправились?!
– Поправился, дорогой мой, Господь помиловал меня.
– О, какое счастье!
– А где Макарка? Я видел его окровавленного, с ножом в руке! Или это был призрак? – продолжал Тимофей Тимофеевич.
Он говорил медленно, запинаясь, но совершенно ясно и внятно.
– Вы не могли видеть его, Тимофей Тимофеевич, – отвечал Павлов, – он теперь сидит арестованный под запорами и замками.
– Ну смотрите, дети мои, что-нибудь не так. Мои видения не бывают напрасны. Или он убежал, или умирает теперь, но что-либо произошло. Вспомните мое слово. Я видел его так же ясно, как вот сейчас вижу.
Старик, страшно исхудавший, обессиленный, опустился на подушки, не выпуская из рук шеи дочери.
– Ганя, Ганя, моя дочь несчастная, неужели опять этот злодей вырвет тебя от меня?!
– О каком злодее вы говорите? Ганя – моя невеста, и я до последней капли крови буду защищать теперь ее.
– Дорогой мой! Ганя принадлежит теперь вам больше, чем мне! Я погубил ее, а вы спасли от гибели! Нет здесь Степанова, мне хотелось бы прежде всего, как я начал говорить, сказать ему спасибо. Да, Степанов доказал свое великодушие и преданность нам! Я виноват перед ним не меньше, чем перед дочерью.
– Ну, теперь, – произнес врач, – нам остается только поздравить всех вас, господа, с выздоровлением! Завтра вы можете выписаться из больницы. Помните только, что обоим больным нужно первое время соблюдать осторожность, беречь себя и пуще всего не волноваться. Я советовал бы вам уехать из Петербурга хоть на месяц.
– Это самое лучшее, – радостно подхватил Павлов. – Поедемте в Москву, я устрою там свой переход в единоверие, и, может быть, мы сыграем свадьбу!
– Ну пожалуйста, не говорите вы ничего о свадьбе! Грешно и неприлично теперь думать об этом! Бедная Ганя еще не похожа сама на себя, я только что поднимаюсь со смертного одра, а вы толкуете о свадебном пире! Если Бог благословит, то это будет впереди! Нужно еще покончить с первым мужем! Макарка не оставит нас в покое! Ох, предчувствую я недоброе! Упаси, Господи, и помилуй.
Начальник сыскной полиции Густерин и судебный следователь, руководивший делами Макарки-душегуба, не хотели примириться с мыслью об исчезновении злодея и решили повторить облаву Горячего поля.
Преступления Макарки составили теперь пять больших томов. Это настоящая литература из жизни бродяжного Петербурга и современной уголовной хроники. Тут было все, начиная с кровавых таинственных убийств и кончая головоломнейшими побегами. Благодаря искусному, тонкому анализу всех злодеяний Макарки, личность этого разбойника была обрисована во всю свою натуральную величину. Насколько Густерин был осторожен, осмотрителен, настолько же дальновиден, последователен и обстоятелен. Оставаясь во всем на почве законности и в пределах предоставленных ему прав, он действовал твердо и решительно, не останавливаясь ни перед какими трудностями.
– Живой или мертвый, Макарка должен быть в моих руках, – сказал Густерин, – и он будет у меня, но я достигну этого, ничем не нарушив существующих у нас законоположений и не прибегнув ни к какому насилию над личностью или к превышению моих полномочий.
Ягодкин был недоволен действиями своего начальника:
– Благодаря церемониям законности, мы чуть-чуть не дали убить Петухова и вот упустили злодея. Нужно было действовать решительнее, отбросив в сторону все церемонии.
– Я никогда не стану на скользкий путь произвола и насилия, какие успехи этот путь ни сулил бы мне! – произнес с достоинством Густерин. – Точно так же и случайности не могут приниматься нами в расчет. В данном случае, действительно, мы имели дело с разбойником, скрывавшимся под чужим именем, а сколько у нас имеется ежегодных частных жалоб и анонимных доносов? Если бы по всем этим заявлениям прямо хватать людей, сколько нахватали бы мы невинных?! Пожалуй, тюрем не хватило бы, куда сажать!
И Густерин был совершенно прав. Благодаря своему твердому пути законности и правосудия, он стяжал себе почти европейскую известность и огромную популярность, никогда не прибегая к трескучим рекламным фейерверкам. Его боялись, но в то же время и уважали; его распоряжение исполнялось неукоснительно и считалось непреложным актом, каким оно и было в действительности. В данном случае ему пришлось столкнуться не только с личностью страшного душегуба, против которого бессильны все законы, но и с пресловутым Горячим полем, составляющим такую же аномалию благоустроенного города, как и Вяземская лавра.
– Будем бороться, насколько хватит наших сил и средств, – объявил он. – Завтра повторим облаву, усилим везде конвой и стражу, разошлем повторные телеграммы по всем городам, командируем на Волгу еще двух агентов. Пока я буду оставаться начальником сыскной полиции, розыски и преследования Макарки будут продолжаться с возрастающей энергией! Я докажу злодею, что закон и правда превыше самого закоренелого душегуба!
– Хорошо-с! Итак, значит, дознание по всем двенадцати убийствам Макарки-Куликова закончены, и нам остается только сдать из рук в руки самого Макарку!
– Пожалуй, эта миссия будет наиважнейшей! Без наличности злодея все наши труды останутся безрезультатными!
– Не бойтесь! Найдем! Господин Ягодкин, потрудитесь сдать господину следователю все делопроизводства, документы и бумаги по обвинению Макарки-Куликова, а я на минуту вас оставлю.
Густерин вышел. Ягодкин взял из шкафа две большие связки и по реестру стал передавать дела в синих обложках следователю. Дел оказалось счетом сорок шесть, и каждое заключало в себе от ста до двухсот документов и бумаг.
– Однако! Тут особого секретаря нужно, чтобы ориентироваться в этих бумажных ворохах.
– Десятый год этот проклятый душегуб не сходит с нашего горизонта. Неужели нам придется еще исписать столько же бумаги?!
Они не успели еще переменить по реестру всех дел, как дверь в кабинет распахнулась, и на пороге появился… какой-то оборванец, с картузом на затылке и папироской в зубах; левая щека была подвязана, под глазом синяк, на ногах онучи.
– Это что за личность? – удивился следователь. – Пошел вон.
Оборванец не двигался. Ягодкин пристально всматривался в него; следователь начинал сердиться.
– Гоните его вон!
– Ха-ха-ха… – расхохотался оборванец, – и вы не узнали меня, да, кажется, и мой Ягодкин что-то хмурится!
– Ваше превосходительство!
– Тсс! Я теперь не ваше превосходительство, я – Федька-косой, приятель Тумбы!
– Ваше превосходительство, – воскликнул Ягодкин, – я ни за что не позволю вам идти одному; я тоже иду вместе; позвольте мне переодеться.
– Нет, вы останетесь за меня управлять отделением; я беру отпуск на трое суток.
– В таком случае возьмите Петрова или Иванова, а то обоих.
– Никого! Занимайтесь все своими делами, а меня считайте в отпуске! Я никому не даю отчета в своих сыскных действиях! Убьют меня – похороните, а вернусь, значит, Макарка будет в наших руках.
– Неужели вы сбрили свои роскошные бакенбарды? – приблизился к нему следователь.
– Не думал. Я подклеил их, а для лучшей иллюзии подвязал щеку. Надеюсь, что в таком виде меня не узнают. Итак, господа, позвольте пожелать вам всякого успеха и благополучия! Я теперь боюсь раньше всего наших суровых стражников и полицейских! Как бы они не забрали меня!
Густерин протянул руку, простился и скрылся по черному ходу.
Уже неделю, как Машка-певунья блуждает по Горячему полю. С распущенными волосами, заложенными за спину руками, она ходит крупными шагами и все бормочет что-то себе под нос. Если бы ее встретил кто-нибудь посторонний, принял бы за умалишенную, особенно судя по ее блуждающим глазам; но встретить тут некому, никто не попадет на эти поляны!
Машка-певунья начинала приходить в отчаяние. Обысканы все уголки, осмотрены все болота – Макарки нигде нет. Что же это?! Неужели он успел покинуть Горячее поле?!
Оставалось осмотреть еще одно только место – Пьяный край, примыкающий к Громовскому кладбищу. Это место изобилует густым кустарником и служит главным пристанищем бродяжек. Особенное удобство его заключается в хорошо прикрытых путях отступления, при малейшей тревоге можно, не торопясь и прячась за кустами, уйти в самую глубину поля и скрыться в его болотах. Пьяный край Машка несколько раз исходила вдоль и поперек, но результата никакого не было, потому что пути отступления не были отрезаны и, следовательно, Макарка, избегая встреч, подавался все глубже. Теперь Машка расставила везде часовых и поджидала Ваську с Петькой, чтобы возобновить поиски.
«Откуда начинать? – думала она. – Не угодить бы нам на полицейскую облаву, нас же самих и заберут, как прошлый раз Ягодкин!»
Машка начала еще с бо’льшим азартом шагать, как вдруг увидела приближавшихся Ваську с Петькой, которые вели третьего.
– Кто это?
– Федька-косой, товарищ Тумбы. На кулак «стрюцкого» малость наткнулся, ну да это не беда. Тоже Макарку ищет!
– Макарку? Ишь ведь как насолил всем этот Макарка!
– Нет, он сорвать с него на чаишко хочет! Старые счеты у них есть какие-то! Что ж, Машка, принять его?
– Пусть ищет, только смотри, не помог бы он ему бежать.
– Да как поможет? Тю-тю!
– Ладно, пусть идет к нам на Пьяный край! Пойдемте, братцы! Пора.
Они тронулись. Федька-косой шел сумрачно, но из-под нависших бровей сверкал проницательный взгляд. Как хорошие гончие или борзые, Васька и Петька бросились по кустам. Федька, в котором читатели, разумеется, узнали Густерина, взял направление левее, в самую чащу кустарника. Машка не упустила его из виду, очевидно, плохо доверяя новому товарищу. Федька-косой был старый бродяга, но давно скрывшийся с горизонта, высланный куда-то далеко этапом. Откуда и как он вновь появился? Машка плохо знала его в лицо, но слышала раньше, что есть такой бродяга; заниматься теперь его биографией было некогда, и она махнула рукой:
– Пусть ищет!
Часа три уже продолжались поиски. Цепь приближалась совсем к кладбищу; становилось рискованно бродить здесь, можно было наткнуться на полицейский обход. Машка хотела было скомандовать назад, но Федька замахал руками:
– Дальше, дальше!
Еще прошло с час. Вдруг Федька вскрикнул и рванулся вперед. Машка с товарищами быстро его окружили. Под кустом, на бугорке, мирно спал… Макарка-душегуб! Но в каком он был виде?! Черный сюртук, в котором он бежал, весь покрылся слоем болотной грязи; брюки до колен представляли из себя грязную кору; сапоги распухли и покоробились, – очевидно, этот туалет вовсе не пригоден для Горячего поля! Лицо Макарки похудело, осунулось; сам он, видимо, ослаб, потому что не слышал возгласа Федьки и продолжал спать как убитый; бродяжки не умеют так спать! Макарка отвык от этой жизни, и прошедшая неделя извела его до последней степени.
– Что ж мы с ним будем теперь делать? – шепотом произнесла Машка.
Густерин, в образе Федьки, впился глазами в спящего Макарку и пожирал его взглядом. Никакой любовник не наслаждался так видом своей возлюбленной, как Густерин, наклонившись над Макаркой! Он даже дрожал от волнения, трепетал перед своей добычей! Машка тоже готова была плясать и петь от радости!
– Ведь это пятьсот рубликов! – прошептал, потирая руки, Васька. – Машка, тебе двести и нам по сотне! Смотри, не обижай! С Федьки угощенье! Он меньше нас всех искал!
А Федька ничего не слышал и не мог оторваться от спящего. Машка дернула его за рукав:
– Чего ты обрадовался, аль приятель Макарки?
– При-я-тель, – машинально повторил Густерин.
– Как же брать его, ребята?
– Брать! – точно очнувшись, произнес Густерин. – А вот как! За мной!
В одну минуту Густерин сидел уже на Макарке; одной рукой он душил его за горло, а другой обыскивал карманы.
– Веревку, давайте веревку! – кричал он.
Макарка очнулся, и завязалась отчаянная борьба. Густерин успел выкинуть из его кармана кинжал и обеими руками душил его. Макарка захрипел. Васька ударил его сзади по ногам палкой и свалил на землю. Связали два пояса и скрутили ими руки Макарки. Только теперь Федька выпустил горло своего «приятеля».
– Ну и лют же ты, – произнесла Машка, глядя с улыбкой на рассвирепевшего Федьку.
– Недаром свои сто целковых получит, – заметил Васька.
Макарка с трудом пришел в себя и озирался.
– Что вы за люди? Где я, что со мной?
– Скоро узнаешь!
– Братцы! Чего вы? – слабо простонал Макарка.
– Хорош братец, – грозно произнесла Машка, – по-братски ты уморил Гуся? Пойдем-ка лучше к Густерину, там разберут!
– К Густерину?! Братцы, умоляю вас, какой хотите выкуп дам!
– Ты дал выкуп Гусю! Спасибо! Не отыграешься! Да что у тебя теперь есть?! Посмотри на себя!
– Полтораста тысяч есть! Моих шкатулок никто не найдет в подземелье!
– Будет тебе пищать! Нас не разжалобишь, сами ведь не младенцы! Ну, пошевеливайся! Федька, давай мне веревку!
– А кто поведет его?
– Я, – проговорила Машка.
– И я, – отозвался Федька.
– Не надо, тебя заберут там, – отозвалась Машка. – Сидите здесь на втором повороте, я принесу вам деньги; не бойтесь, не обману.
– Так вы продавать меня ведете? – вскричал Макарка. – Ну, помните! Я сведу с вами счеты!!
– Не пугай! Не из трусливых мы!
– Нет, я пойду с тобой, – произнес Федька, боясь, как бы Макарка не вырвался у Машки.
– Не вырвется! Постой, я перевяжу ему руки.
– Легче! Дай я за горло возьму.
Густерин впился опять пальцами в горло Макарки, пока Машка перевязывала руки.
– Продажные твари, – прошипел Макарка, – не знаете вы, кого продаете! Не выдавать меня, а беречь и холить вы должны были бы!
– Еще бы! Благодетель!
– Вы и во сне не видали того, что бы я сделал для вас!
– Молчи, душегуб проклятый! – не вытерпела Машка и дала ему такую пощечину, что тот пошатнулся.
– Эге! Ручка не бархатная!
– Бейте, бейте, все это попомнится вам после!
– Ну, шалишь, не скоро ты опять вырвешься на свободу! По новым правилам тебе ручные и ножные кандалы на всю жизнь грозят!
– Видывал я их! Не удивишь меня!
Они тронулись. Густерин шел с Машкою рядом, не спуская глаз с Макарки, а Машка вела его на веревке и помахивала сзади прутом. Васька с товарищем шел издали.
– Ай да Машка! Точно бычка ведет на веревочке, – острили они, – ну, дай ему прутом, пусть пошевеливается.
Идти приходилось густым кустарником, и подвигались медленно. Макарка шел нетвердо; несколько раз он покушался вырваться от Машки, но Густерин каждый раз хватал его за горло в тот самый момент, когда он делал прыжок. Макарка вперил в него пристальный взгляд.
– Федька, что мне твоя рожа знакома? Ты не из волжских?
– Нет, вяземский.
– Где-то я тебя видел? Ты Аленку знал?
– Как не знать?! Хоронил даже после твоего ножа.
– Вот как я мщу своим предателям. Она ведь тоже полицию привела на меня облаву делать. Помни, и тебе то же будет, если выдашь меня.
– Выдам, брат, выдам!
– Федька, отпусти меня, озолочу! Век буду тебе помогать!
– Молчи, Иуда! Кто тебе поверит? Что ты с Игнатием сделал?!
– С Игнатием? А ты почем знаешь?!
– А чей палец с кольцом у тебя в шкатулке?
Макарка остановился. Он побледнел:
– Ты и это знаешь? Значит, мои шкатулки нашли?
– Иди, иди, – ударила его прутом Машка, – чего вы там разболтались? Федька, пошел вон, а то ты еще отпустишь его. Знаем мы вас! Все вы продажные. Одна Машка-певунья бескорыстна. Ну, запоем, что ли?
И она запела «Среди долины ровной». Чистый, звонкий голос далеко раскатился по Пьяному краю. Она пела с таким чувством, что даже Густерин стал вслушиваться и на минуту забылся. Кустарник стал реже – они приближались к кладбищу. Оставалось не более версты. Как дикий зверь, Макарка рванулся. Машка кубарем полетела, но не выпустила веревки. Густерин бросился на помощь и успел схватить веревку.
– Ах ты, бродяга! – произнесла Машка, вставая и отряхивая платье. – Спасибо, Федька, а то удрал бы, разбойник!
– Не уйдешь! – прошипел Густерин, осматривая перевязку рук.
Машка опять взяла веревку и перестала петь. Густерин пошел рядом.
– А Смулева кто зарезал, – тихо начал он, – кто отравил Петухова?
Макарка опять пристально посмотрел на шедшего рядом оборванца.
– Кто ты?.. Теперь я начинаю припоминать…
– Федька-косой…
– Врешь…
Вдали показалось кладбище. Вот и цепь полицейских. Навстречу к приближавшимся поднялись из травы несколько человек. Послышались свистки.
Бледный как полотно, Макарка сделал последнее усилие, рванул руки и прыгнул. Но было поздно. Один из полицейских наставил против него дуло револьвера, а трое других окружили.
– Надо перевязать веревки, – закричала Машка, – он освободит руки.
Федька опять взял пальцами за горло Макарку, а двое полицейских два раза перекрутили ему руки.
– Теперь не уйдет! А вы, бродяги, убирайтесь вон, – обратился полицейский к Машке и Федьке, – мы доставим его теперь сами.
– Нет, я сама обещала привести его к Густерину, – протестовала Машка.
– Молчать, – крикнул полицейский, – не сметь разговаривать! Вон!
– Не уйду, пойдемте вместе к Густерину!
– Я тебе дам, к Густерину! – произнес тот, поднося кулак к лицу Машки.
– Это что, – воскликнул Федька, – зачем вы ее гоните? Мы все отправимся вместе.
– А ты, рвань, чего захотел? Ты чего лезешь? Убирайся подобру-поздорову, пока цел.
– Да чего вы смотрите на него, – произнес другой полицейский, – взять его под арест! Пусть сидит, коли на свободе гулять надоело.
– Я буду жаловаться Густерину, – плаксивым голосом проговорила Машка.
– Так тебе Густерин и поверил! Увидала ты его! Тебя завтра же в Петербурге не будет!
– Вот свидетель, – указала Машка на Федьку-косого.
– И свидетеля твоего вместе отправим!
– Густерин сам все знает, – произнес Федька-косой, срывая с себя платок и повязку.
Во все концы России полетели телеграммы о том, что известный злодей Макарка-душегуб пойман, арестован и все судебные учреждения, производящие о нем следствия и дознания, благоволят адресоваться по совокупности преступлений в Петербург.
– Макарка пойман! – радостно повторяли все обитатели заставы, и, как эхо, им вторили сотни разных лиц, слышавших и знавших подвиги душегуба.
Имя Макарки сделалось очень популярным не только среди бродяг, но и в сфере купечества, даже среди аристократии, где, после убийства камердинера графа Самбери и невинного осуждения Антона, тоже интересовались Макаркой.
Макарка сидит второй день в секретной камере сыскного отделения; и день и ночь около него находятся два дежурных агента, не спускающих с него глаз. Злодей не потерял присутствия духа и даже не особенно печалился в своей неволе. Его сокрушало только, что шкатулка с драгоценностями попала в руки его врагов. Он опять нищий, как был когда-то в Вяземской лавре, живя с Аленкой.
– Его превосходительство требует к допросу, – вбежал в камеру чиновник.
Агенты взяли Макарку под руки и бережно, как необыкновенную драгоценность, повели наверх, в кабинет Густерина. Там находились уже судебный следователь, орловский Куликов, Машка-певунья и еще несколько человек.
Макарку ввели и поставили лицом к лицу с Куликовым.
– Что – он? – спросил Густерин.
– Он, он самый! На левой руке, выше локтя, прожженный знак.
– Оголите руку! – произнес Густерин.
Действительно, выше локтя оказалось пятно, описанное Куликовым.
– Ну, Макарка, отвечай – ты купил у него паспорт?
Макарка стоял, потупя голову и смотря исподлобья на окружающих.
– Отвечай!
– Не буду! – глухо произнес он.
– Не будешь? Ну, все равно, Машка, это Макарка?
– Макарка. Тот самый, который Аленку убил.
– А вы что скажете? – обратился Густерин к другим «скакунам» Горячего поля.
– Конечно, Макарка.
– Достаточно, – заметил следователь, – личность можно считать удостоверенной.
Составили протокол.
– Теперь позвольте, – произнес Густерин, обращаясь к следователю, – передать вам преступника из рук в руки. Дознанием установлено все двенадцать убийств, злодей уличен, удостоверен и находится налицо. Миссия сыскной полиции окончена, наступает очередь правосудия.
– Позвольте поздравить вас, Дмитрий Иванович, с блестящим окончанием дела. Вы проявили геройское самоотвержение!
Густерин улыбнулся. У него таких подвигов в прошлом немало, и репутация русского Лекока[19] заслужена им недаром.
– Я желал бы только одного, чтобы мне не пришлось опять возиться с этим злодеем! Ради Бога, не снимайте с него оков и не оказывайте ни малейших послаблений! Это не арестант, а сам сатана в образе человека! Я не видывал в своей практике подобного супостата!
Макарка за все время не проронил ни единого звука. Он точно замер. Да и что он может сказать? Оправдываться бесполезно, защищаться невозможно, просить пощады смешно! Остается одно – терпеть, а там будет видно! Поживем – увидим! Не первый раз он в таком положении, да, может быть, и не последний!
– Не пойти ли мне самому с ним? Право. Кандалы надеть мы не можем, веревкой связать – неудобно, а так, на свободе, его вести очень трудно!
– Не беспокойтесь! Усадите в карету, а там с нашего двора ему не убежать!
– Не придумаешь даже, что он может выкинуть!
Густерин отдал приказания и обратился к Машке:
– А ты получи обещанные пятьсот рублей и можешь разделить их, как знаешь. Мою долю я отдаю тебе!
– Спасибо, ваше превосходительство! Только я не знаю, на что мне эти деньги? Еще убьют меня из-за них! У меня никогда и рубля в кармане не было!
– Отдай в банк на хранение. Ты будешь еще получать рублей двадцать в год процентов. Вот тебе и квартира, обеспеченная на всю жизнь.
– Ваше превосходительство! Положите сами их в банк, я ничего не знаю! Только двести дайте мне для моих помощников.
– Не надо и тем ничего! Скажи, что я не дал денег!
– Не могу, ваше превосходительство! Я никогда не лгу.
– Ну, пусть сами придут.
– Они не могут. Они ведь «стрелки».
– Не дам, не дам. Приходи завтра и получишь книжку.
Машка вышла опечаленная. Зачем она отказалась взять деньги? Вот теперь скажут, что она обманула товарищей. Ей веры не будет. Хорошо! Завтра она получит книжку, и они вместе пойдут в банк брать деньги назад.
– А тебе, Куликов, – обратился Густерин к орловскому мещанину, – мещанская управа будет выдавать по пять рублей в месяц для семьи, пока вырастут дети. Если бы ты мог перестать пить…
– Карета для душегуба готова, – доложил вошедший Петров. – Прикажете отправить его?
Густерин как бы очнулся из неприятного забытья:
– Подана? Постойте, я сам посмотрю!
Он вышел во двор. Душегуб стоял около самой кареты с тремя полицейскими. На лице злодея играла та же отвратительная улыбка.
– Сажайте, – приказал Густерин.
Макарка вошел в карету; за ним вскочили два агента, жандарм и Петров.
– Так! Ну, теперь не уйдет!
– Ой, смотрите, не рано ли хвалитесь! – прошептал Макарка.
Карета тронулась. Густерин проводил ее взглядом и тихо пошел в кабинет. Он чувствовал усталость. Утомила его эта постоянная тревога за Макарку. С той минуты, как злодей скрылся в своей квартире, Густерин не имел покоя ни днем, ни ночью. А теперь, когда тот в его руках, он тревожится за целость душегуба.
– Не придумаешь ведь, что он может выкинуть!
Густерин приказал подать одеваться и заложить коляску. Он решил проехаться по островам и оттуда обедать к Фелисьену. Нужно немного развлечься, дать отдохнуть нервам.
Все готово. Экипаж у подъезда. Густерин, довольный собой и предстоящей прогулкой, застегивал перчатку и отдавал последние приказания швейцару, как вдруг к подъезду вскачь подъехал на извозчике Петров. Один вид его говорил, что произошло нечто неожиданное. У Густерина даже сердце замерло.
– Макарка бежал! – закричал он, не давая Петрову произнести слова.
– Имею честь доложить вашему превосходительству…
– Да говорите же, убежал или нет? – топнул ногой Густерин.
– Никак нет. Позвольте доложить…
– Ну, теперь докладывайте. Уф, отлегло!
– Подлец Макарка в то время, как стоял здесь на дворе около кареты, успел отвинтить гайку колеса. Едва мы проехали сажень двести, как колесо отвалилось, карета упала на бок. Раньше, чем поняли, в чем дело, Макарка был уже на улице и скрылся в воротах дома. Мы все бросились за ним. Он успел вскочить на каретный сарай и отчаянным прыжком очутился на другом дворе. Еще момент, и он скрылся бы из нашего вида, но жандарм выстрелил, и Макарка, обливаясь кровью, упал. Тут его схватили.
– Рана тяжелая?
– Врач еще не осматривал. Я поехал доложить вам.
– Благодарю. Поедемте вместе.
– Не подстрели его жандарм, наверное, скрылся бы…
– Пожалуй. Одеть его в арестантскую одежду мы не имели права, а в своем туалете он ушел бы. Что за дерзкий злодей?! Днем, в центре города, хотел уйти от четырех конвойных!
– Скажите лучше – ушел!
– Как вы могли выпустить его из кареты?
– Он ударил в висок агента, так что тот кубарем выкатился, а он через него.
– Негодяй! Агент оправился?
– Да, через несколько минут пришел в себя.
Они поехали к дому, куда побежал Макарка. У ворот стояла густая толпа. Все знали о происшедшем.
– Где он? – спросил Густерин.
– Сейчас отправили в Обуховскую больницу. Рана очень серьезна; пуля засела в позвоночнике.
– Слава Богу, – произнес облегченно Густерин, – не ушел! Теперь придется самому дежурить до выздоровления, а то опять упустят!
Павлов с Петуховым и Ганей были встречены единоверцами Москвы с распростертыми объятиями. Павлова принимали как своего будущего сочлена, решившегося покинуть раскол, а Петухов давно пользовался общим уважением, и его семейное горе вызывало искреннее сочувствие. Когда дошли известия об отравлении Макаркой-душегубом своего тестя, в единоверческой церкви было отслужено молебствие о выздоровлении раба Божия Тимофея. Неудивительно, что с приездом в Москву дорогих гостей окружили нежными заботами и попечением. Здоровье Петухова и Гани быстро поправлялось, хотя печать пережитого легла на них неизгладимым ярмом! Прежней бодрости духа, крепости, нравственной силы и радостного отношения к жизни не могло уже быть, когда эта жизнь дала им столько горьких и совершенно беспричинных кар! И стоит ли, в самом деле, жить на земле, где могут существовать подобные Макарки-душегубы и где люди живут только для того, чтобы страдать и заставлять страдать других?!
«А Павлов? – приходило Гане на ум. – Разве он тоже такой? Отчего он не явился раньше Куликова? Может ли она теперь сделаться не только его, но вообще чьей-либо женой?»
Этот вопрос оставался у ней неразрешенным, несмотря на всю трогательную нежность Павлова. Они оставались у родственников Павлова, где сам он провел свое детство и отрочество, и потому семейство Полониных относилось к Павлову как к своему близкому человеку, а Ганю лелеяли как его невесту. Петухов и дочь нашли здесь действительно ту тихую пристань, в которой так нуждались после ужасной пережитой бури, едва не стоившей им жизни.
Одно только беспокоило их – что Макарка?! Неужели он бежал или сумел оправдаться? Степанов писал им почти каждый день, но редко упоминал о Макарке, и то как-то неопределенно. Павлов пробовал писать Д. И. Густерину, усердно прося почтить его уведомлением, но управление сыскной полиции не входит с частными лицами в переписку, и потому ответа он не получил.
Семейство Полонина состояло из стариков – мужа и жены, людей очень зажиточных, ничем не занятых и посвящавших все свое время дому и церкви; они никуда не ходили, кроме своего приходского храма, и невольно влекли за собой своих гостей. Петухов, Ганя и Павлов не стали пропускать почти ни одной службы. В их жизни наступил период религиозного увлечения. Благочестивые сами по себе, они никогда прежде не увлекались делами веры и религии. Вот это-то равнодушие к церкви, как выражался Полонин, они и приняли за причину всех их бедствий.
– Господь прогневался на нас! Мало мы молились, мало думали о славе Божией и слишком прилепились к земле! Вот земля и дала нам горький урок, – говорил старик Петухов. В свою очередь, и Ганя, разочарованная в людях, инстинктивно стремилась к Небу.
Назначен был день присоединения Павлова к православию на правах единоверия. Как раз в тот день, рано утром, пришла телеграмма от Степанова:
«Макарка, арестованный, пытался бежать, но был настигнут жандармами и тяжело ранен. Жизнь его в опасности».
– Вот благословение, которое, как награда, ниспосылается мне Господом, – произнес Павлов. Петухов, прочтя телеграмму, перекрестился, а Ганя только тяжело вздохнула. Все они горячо молились в церкви, где впервые Павлов присутствовал как единоверец.
– Где он? Где Макарка?! – в один голос произнесли Густерин и следователь.
– Тсс! Консилиум решает вопрос об извлечении пули! Сейчас будут делать операцию, хотя надежды почти никакой, – ответил дежурный врач.
– Помните, господа, что это не человек, а душегуб – Макарка! С этим злодеем церемонии излишни, я хорошо знаю это по опыту, – возразил Густерин.
Они вошли в палату. На операционном столе лежал обнаженный Макарка. Издали он походил на труп орангутанга, покрытый густыми черными волосами. Только на левой руке было выжжено пятно, следы какого-то каторжного знака. Всклокоченная голова, искривленные страданиями черты лица производили странное впечатление.
– Такого ужасного человека нам не приходилось еще встречать, – говорили врачи-консультанты.
– Такого человека и не бывало еще среди разбойников, – подтвердил Густерин.
– Так это и есть Макарка-душегуб, – удивленно произнес один из врачей, – ну подлинно исчадие ада! Сам сатана, воплотившийся на земле! Посмотрите его мускулы, кости, череп! Настоящий дьявол.
Макарка открыл глаза и тяжело вздохнул.
– Не хотите ли сказать что-нибудь, – наклонился к нему врач, – мы будем делать сейчас операцию, вы можете умереть. Может быть, пригласить священника?
– Будьте вы все прокляты, – прошипел умирающий.
– Оставьте его! Режьте, как хотите, – громко сказал Густерин.
Макарка перевел на него глаза и остановил взор, полный ненависти.
– Доктор, – слабо произнес он, – я умираю. Перед смертью я хочу сказать всю правду! Слушайте. Этот человек, начальник сыскной полиции Густерин, украл у меня сто тысяч денег и на пятьдесят тысяч бриллиантов! Пусть у него отнимут! Я дал ему ну как взятку за свободу, но он обманул меня! Моя жена Ганя отравила отца своего и меня хотела отравить, но я не дался! Врать перед смертью я не буду! Еще слушайте! В подвалах моих нашли два трупа – это жертвы Тумбы; я сам ничего не знал! Клянусь прахом своим! Верьте умирающему. Мне все равно!
Он смолк.
– Надо приступить к операции, – произнес врач.
– Ну так начинайте.
Врачи засуетились. Густерин наклонился к уху следователя:
– А слышали вы, что он говорил?
– Да. Это клевещет человек, собирающийся перейти в иной мир.
Макарка то и дело судорожно подергивался. Вот он открыл опять глаза.
– Позовите ко мне жену, тестя – я хочу проститься.
– Их нет, они в Москве.
– Так передайте им, что я проклял их раньше, чем испустил дух. Живой или мертвый, я буду сосать их кровь до последней капли! Скажите им…
– Макарка, опомнись! Как тебе не стыдно! Ведь ты умираешь! – подошел к нему Густерин. – Не хочешь ли ты принести повинную. Сознайся, раскайся, еще есть время, пока ты…
Макарка приподнялся и хотел было схватить правой рукой за горло Густерина, но это ему не удалось.
– Пойдемте, Дмитрий Иванович, нам дадут знать об исходе.
– Конечно… Мы пришлем к вам дежурного фельдшера. Операция начинается.
Все вышли. Густерин, совершенно оправившийся, вспомнил о своем намерении сделать прогулку по островам и заехать к Фелисьену.
– Поедемте вместе, – предложил он следователю.
Только на Троицком мосту они вздохнули свободнее. Повеяло прохладой. Наступивший вечер обещал быть чудным. Солнце склонилось к западу. На Стрелку ехало множество экипажей.
Густерин откинулся на подушку коляски и дышал полною грудью.
– Да, давно не приходилось мне переживать таких тяжелых дней, как с этим проклятым Макаркой!
– Действительно, экземпляр редкостный, но вы таки уходили его!
– А чего он мне стоит? Верите ли, три месяца не сплю, не ем покойно!
– Верно, верно, сам вижу ведь! Поедемте прямо к Фелисьену.
– С удовольствием.
Коляска понеслась по Каменному острову и через пять минут остановилась у подъезда уютной дачи, утопающей в зелени.
Они прошли на верхний балкон, откуда открывался живописный вид на Среднюю Невку с яхт-клубской флотилией и садами противоположных дач. Везде – масса гуляющих, наслаждающихся прелестью редкого летнего вечера.
Подали водки, закуски. Густерин налил две рюмки и только что успел поднести ко рту, как в дверь тихонько постучались. На пороге появился чиновник Петров.
– Имею честь доложить вашему превосходительству…
– Бежал?!
– Никак нет-с. Помирает… Не перенес операции. Врачи остановили… Больничная администрация ждет распоряжений.
– Поедемте, – встал Густерин, – надо покончить!
– Едем, что же делать!
Коляска понеслась обратно в город.
Саратовцы почти на руках вынесли оправданную Елену Никитишну. Из них никто не сомневался, что Коркина будет оправдана, но они спешили выразить ей свои чувства и сколько-нибудь облегчить ее страдания.
– Зачем, зачем… – шептала она. – О, как я несчастна!
Никто из окружающих не мог понять истинного горя Елены Никитишны. Они считали, что все несчастье ее заключается в пережитом позоре, физических лишениях, скандалах и тому подобное. Между тем Коркина сама шла на все это и находила в нем единственное утешение; ссылка в каторжные работы была бы для нее настоящим утешением и доставила бы примирение с совестью, душевный покой.
Теперь ей объявили, что она свободна. И теперь вот, перевезенная из тюрьмы в лучшую гостиницу, она ломала в отчаянии руки. Ее уютный, красивый номер был завален цветами, букетами. На столе лежала пачка приветственных, сочувственных писем. От прокурорского надзора она получила документы и деньги принадлежащего ей состояния, простирающегося до ста тысяч рублей, кроме собственного дома у заставы и запечатанных лавок. Таким образом, она могла бы считаться очень состоятельной женщиной и прожить остаток дней беззаботно, в полное удовольствие, но… Она ничего не видела и не замечала, кроме мучивших ее призраков Смулева и Коркина!
«Еду немедленно к мужу в Петербург, а там… Там…» – думала она.
На второй день своего оправдания Коркина объявила окружающим, что она едет в Петербург к умирающему мужу. Все одобрили это решение; но напрасно уговаривали Елену Никитишну привести в порядок свои дела, разобраться в документах. Ведь второй год все брошено на произвол судьбы: ни она, ни Илья Ильич не могли следить за своим состоянием.
– Зачем мне все это? Один муж в могиле, другой почти в гробу, детей нет, а мне… Мне кандалы нужны, а не золото.
И, бросив все, Коркина уехала…
Прямо с вокзала Елена Никитишна поехала в больницу. Ни багажа, ни вещей у ней не было. Останавливаться ей было нечего, хотя она могла поехать в свой дом на заставу и просить полицию о снятии печатей.
«Зачем, – подумала она, – что мне там делать? Разве я отойду от постели больного?!»
Директор не выходил, и Елена Никитишна с каждой минутой волновалась все больше. Она готова уже была бежать в палату больного, прорваться насильно через все преграды и узнать роковую истину. Дверь отворилась. Вошел молодой еще, маленький, черненький господин.
– Что вам угодно?
– Я – Коркина… Скажите, ради Бога, что’ мой муж? Могу ли я взять его к себе домой?
– Вы Коркина? Извините: я видел жену Коркина, и вы слишком смело позволяете себе самозванствовать!
Елена Никитишна опустила руки и печально понурилась.
– Увы! Значит, я так сильно изменилась!
Она машинально повернулась к большому простеночному зеркалу и… в ужасе отскочила. Она увидела в зеркале отражение седой, морщинистой, сгорбленной старухи. Несколько минут она не могла прийти в себя. Ей не приходилось видеть себя в зеркале с самого того рокового вечера, когда она в первый раз увидела Макарку-Куликова.
«Не одна ли это из наших больных?» – подумал директор и надавил пуговку электрического звонка.
– Сударыня, – обратился он к ней, – еще раз прошу вас объяснить мне цель вашего посещения.
– Я понимаю, господин директор, что вы меня не узнаете! Я сама сейчас себя не узнала и никогда никому не поверила бы, что это я! Но тем не менее я все-таки Коркина, и могу предложить вам сделать хоть сейчас запрос по телеграфу в Саратов. Я прямо оттуда. Меня судили за мужеубийство и оправдали.
– Но ваш муж еще жив, какое же убийство?
– Первого мужа, Смулева.
– Простите, но я не могу ничего для вас сделать. Вы укажите мне кого-нибудь, кто знал бы вас лично, или представьте документы.
– Все мои документы у господина Галицкого в Нижнем Новгороде; он же может меня и удостоверить.
– Галицкого я хорошо знаю и переписывался с ним о Коркине. Если хотите, спрошу его.
– Пожалуйста, но пока позвольте мне хоть взглянуть на мужа.
Директор написал телеграмму и отдал стоявшему в дверях служителю.
– Пошлите немедленно.
– Господин директор, в каком положении мой муж?
– В очень плачевном. Мы со дня на день ждем его кончины.
– Ради Бога, ведите меня скорее к нему!
– Он больше недели уже без сознания. Хорошо, пойдемте, но я, до получения ответа от Галицкого, не могу разрешить вам ни домой взять его, ни перевезти в другую больницу.
Они прошли коридорами на мужскую половину. Елена Никитишна с чувством страха и брезгливости смотрела на несчастных безумцев, десятками бродивших по залам и коридорам больницы; их длинные халаты, бессмысленные движения, лихорадочные глаза и жалкий, пришибленный вид производили самое удручающее впечатление. Но вот они дошли до крайней палаты, в которой помещалось восемь кроватей; еще издали слышался оттуда стон.
– Вот Коркин, – произнес директор, показывая на лежавший на третьей постели высохший полутруп.
– Это мой Илья, толстый, живой, веселый? – вскричала Елена Никитишна.
Теперь она переменилась ролями с директором; последний не узнал ее и спорил, а она не узнала мужа и готова была драться.
– Вы ошибаетесь, господин директор, вы перепутали! Покажите мне моего мужа!
Эти пререкания походили, со стороны, на спор больных умалишенных, и нельзя было разобрать, кто же из них, в самом деле, здоровый и кто безумный.
– Перестаньте, сударыня, вы по себе должны видеть, как болезнь меняет человека. Этот больной много выстрадал.
Елена Никитишна упала к ногам больного и зарыдала.
– Илья, Илья, что сделал с нами этот проклятый Макарка-душегуб! – почти вскрикнула Коркина.
При последнем слове больной вздрогнул и открыл глаза.
– Илья, мой ненаглядный, бедный Илья, – застонала Елена Никитишна, рыдая.
– Где Макарка? – прошептал больной, приподнимая голову.
– Смотрите, он очнулся, приходит в сознание, – произнес директор.
– Илья, Илья, ты не узнаешь меня?
– Где Макарка? – повторил больной. – Я иду к нему.
И он сделал движение, чтобы встать.
– Успокойтесь. Тут только ваша жена.
– Жена? Елена?!
– Я, я… – бросилась к нему Елена Никитишна… – Милый!..
– Нет, это белая корова мычит! М-м-му!!
– Осторожней, отойдите от него, – произнес директор.
– Дайте Макарку мне, – произнес больной громче.
– С ним повторяется припадок, отойдите!
– Дайте его! – закричал больной и сел на постели. – Где он?
Больной вскочил и побежал по комнате. Двое служителей стали его ловить.
– Надо надеть рубашку, – произнес директор.
Больной все бился и, после десяти минут исступления, медленно стал стихать. Его перенесли на постель. Елена Никитишна стояла в ногах со слезами на глазах.
– Ильюша, Ильюша, кто мог бы подумать это!
Больной уставил на нее глаза.
– Нет, не похожа, – прошептал он, – она не придет.
– Кто она? Ильюша! Ведь это я, твоя Елена, я навсегда к тебе пришла! Я не уйду больше!
Больной отрицательно покачал головой:
– Нет, не она.
Звонок возвестил окончание приема, и Елена Никитишна вместе с другими посетителями должна была выйти. Эти два часа, проведенные у мощей Ильи Ильича, открытие, которое она сделала в зеркале относительно себя самой, безнадежность умирающего мужа – все вместе уничтожило без следа тот подъем духа, который привезла она от Галицкого. Опять она дошла до отчаяния, опять ломала руки, тряслась и не находила покоя.
– Куда же идти?
Елена Никитишна взяла извозчика и поехала на заставу. Ей было решительно все равно, куда ехать. Часа полтора возил ее извозчик, пока она увидела знакомые места. Но какие перемены! Точно после великих событий. Их дом заколочен, на дверях замки и печати. Дом Макарки тоже запечатан. Дом Петухова с закрытыми ставнями. Как бы вымерли все после чумы. Макарка хуже чумы опустошил заставу.
Что делать, куда идти? Попробовала Елена Никитишна заходить в несколько мест, но никто не узнавал ее. Рекомендоваться ей не хотелось. Пошла в полицию, там тоже потребовали документы.
– Однако где же я буду ночевать? В гостиницу без паспорта тоже не пустят.
После долгого раздумья Елена Никитишна решила ехать назад к доктору, у которого, вероятно, есть уже ответ от Галицкого. Пусть он позволит хоть в коридоре где-нибудь приютиться поблизости мужа. Опять поплелся извозчик со странною старухою. Ее почему-то все находили странною старухою, а не просто старушкой. Это еще обиднее.
Уже совсем вечерело, когда Елена Никитишна вторично добралась до больницы умалишенных. Директора не было дома. Дежурный фельдшер разрешил подождать.
– Нельзя ли справиться, как положение Коркина?
– Плох, как и прежде.
– А все-таки пошлите справиться.
– У нас не дают справок… Много больных, когда же тут справляться!
Елена Никитишна поместилась в уголке кожаной кушетки и, съежившись, совсем ушла в себя. Кажется, ей теперь еще хуже, чем было до сих пор!
– Директор приехал, пожалуйте, – сказал ей сторож.
Она пошла медленной, ленивой походкой наверх в квартиру директора.
– Боже, я, кажется, сама схожу с ума…
– Ответ получен, – встретил ее директор, – и самый утешительный. Галицкий просит сделать все возможное для вас. Если угодно, можете завтра взять вашего мужа в частную больницу, ему там будет лучше. Сторож, позовите дежурного фельдшера, он вас проводит.
Через минуту фельдшер явился.
– Вам к кому?
– К Коркину, в седьмую палату.
– Его уже нет там. Он в покойницкой.
– Как?! Разве…
Елена Никитишна не могла выговорить «умер».
– Скончался.
Елена Никитишна, как подкошенный сноп, свалилась на руки подбежавшего директора.
Густерин и следователь вошли к главному врачу больницы.
– Что случилось? – спросили они в один голос еще на пороге кабинета.
– Чудовищный организм у вашего преступника! Представьте, что нет никакой возможности его захлороформировать! Мы перепробовали все средства, и как только усыпим его, приготовимся хлороформировать, – он просыпается и кричит: «Не режьте меня!» Мы боялись усилить дозу, убить его, и должны были отказаться от операции.
– Он умирает?
– По-видимому, да! Но это чертовский организм! Ничего нельзя сказать определенного!
– Еще один вопрос: с такой пулей, как у него, может человек жить?
– Условно: если пуля не повредила известных сосудов.
Густерин переглянулся со следователем.
– В результате, значит, мы ровно ничего не знаем! Я полагал бы перевести Макарку в лазарет дома предварительного заключения и поставить к нему усиленную стражу. Церемониться или миндальничать с ним невозможно! Пожалуй, дождемся еще какой-нибудь штуки!
– Как врач, господа, – произнес главный доктор, – я не могу этого позволить! Это равносильно убийству! Он не перенесет подобного передвижения!
– А вы даете нам гарантии, что он у вас не убежит?
– О! Какую хотите! Это было бы чудом!
– Поверьте, господин доктор, что чудеса случаются с такими исключительно зверскими натурами, как Макарка. Он, например, только что пробыл одиннадцать дней на Горячем поле без всякой пищи; он сам рассказывал, что сосал разные травы и этим существовал; ведь всякий другой, на его месте, давно бы вышел добровольно из засады, а его мы нашли спавшим безмятежным сном, точно барин у себя в кабинете, развалился на траве и похрапывал. Все ему ничего! Ни в огне не горит, ни в воде не тонет!
– Смешно, господа, слушать ваши рассуждения о человеке, у которого, верно, начался уже процесс агонии! – перебил доктор. – Вы забываете, что при таких ранах, если пуля не вынута, неизбежно делается «антонов огонь»!
– А вы уверены, что рана именно такая?
– Почти уверен.
– Почти! С Макаркой нельзя полагаться на «почти».
Они тихонько прошли в хирургическую палату. Макарка был один во всей палате, и при нем дежурил сонный фельдшер. Царила тишина и полумрак. Макарка лежал неподвижно на кровати, прикрытый белой простыней. Его перенесли с операционного стола и решили дать умереть спокойно; доктор подошел к умирающему и взял его руку.
– Пульс едва слышен. Посмотрите – под глазами зловещие круги. Ноги начинают холодеть. Сейчас должна наступить агония.
Макарка открыл глаза, и губы его исказились.
– Меня звали «душегубом». Нет, вы – настоящие «душегубы»! Стоят над душой и ждут, скоро ли больной околеет! Зарезать не пришлось, так задавить рады!
– Молчи, негодяй!
Макарка потянулся и закрыл глаза.
– Он едва ли переживет эту ночь, – прошептал врач.
– Не хотите ли у меня откушать чаю, – предложил главный врач.
– Весьма возможно.
Главный врач, старый дерптский студент, справивший уже полувековой юбилей своей службы, Карл Карлович, выглядел довольно бодро, хотя старшему внуку его минуло уже двадцать восемь лет.
На столе кипел мельхиоровый самовар, когда гости вошли в парадную столовую; за столом сидело обширное общество – исключительно семья Карла Карловича. Разговаривали про удивительного Макарку, который загубил такую массу людей и теперь сам умирает.
Густерина засыпали вопросами, как он, переряженный, арестовал Макарку, как они лазили в подземелье, как злодей убил какую-то девушку и отрубленный палец с кольцом хранил в шкатулке. Густерин с улыбкой рассказывал подробности, а Карл Карлович подливал гостям в чай ром. Беседа делалась оживленной, молоденькие дамы охали и вздыхали, мужчины делали замечания. Подвиги Макарки давали неистощимую тему для разговора.
Неожиданно на пороге залы появился заспанный фельдшер.
– Имею честь доложить, что раненый сейчас скончался.
– Умер?! Макарка умер, – хором произнесли все. – Наконец-то!
– Постойте, – воскликнул Густерин, – точно ли умер, расскажите.
– Больной все стонал, – начал фельдшер, – метался, раскидывался и что-то шептал, потом успокоился, точно уснул; четверть часа тому назад он вскочил и стал рвать на себе белье – это был предсмертный припадок, и сейчас же началась агония; наконец он захрипел, вытянулся и испустил последний вздох.
Больница уже спала. Был двенадцатый час ночи. Вся больница точно в немой торжественности встречала смерть злодея, покончившего свое земное существование среди этих мирных страдальцев, терпеливо выносящих разные тифы, катары, воспаления. Они вошли в палату, и все трое остановились у постели мертвеца. Макарка, вытянувшийся, с закрытыми глазами, ввалившимися щеками, имел еще более страшный вид, чем при жизни. Одна рука свесилась, другая вытянута.
– Вот конец всех его кровавых подвигов! Теперь он никому больше не страшен. Да будет проклята его память в потомстве! – произнес следователь.
– Дешево заплатил он за все свои злодеяния! Он мало страдал.
– Кто знает, какая расплата ждет его теперь перед лицом Всевышнего Праведного Судии, – меланхолически заметил Карл Карлович. – Ведь нет существа на земле, которое не только помолилось бы за него, но даже помянуло добром!
Палата освещалась одной свечой. В полумраке труп Макарки вырисовывался, как восковой, и наводил ужас на доброго Карла Карловича, хотя он не хотел этого показать.
Наконец свидетельство было готово. Фельдшер принес чернильницу с пером, и Карл Карлович подписал траурный акт.
– Теперь вы дайте мне письменное разрешение хоронить.
Следователь составил акт о присутствии их при смерти Макарки-душегуба и отсутствии препятствий к похоронам.
– Теперь все в порядке. Позвольте, Дмитрий Иванович, поздравить вас, – произнес следователь, – с благополучным окончанием проклятого дела в четырнадцати томах. Откланяемся нашему доброму доктору и поблагодарим его за хлопоты.
– Я исполнял только свой долг.
– Тяжелый долг!
– Господин фельдшер, – произнес Карл Карлович, – позовите служителей и прикажите перенести труп в покойницкую, а завтра отправите его в прозекторскую.
Фельдшер вышел первым исполнять приказание, за ним Карл Карлович, следователь и позади всех Густерин. Когда последний был уже в дверях, «труп» шелохнулся. Макарка приподнял голову, на лице его была адская улыбка…
На заднем дворе больницы, в стороне от жилых построек, стоит одиноко низенький одноэтажный каменный домик с черным крестом на крыше вместо трубы. Задняя стенка глухая, по бокам небольшие окна, а спереди входная одностворчатая дверь. Внутри часовни – образ, паникадило и катафалки, рассчитанные на тридцать гробов, по десяти в ряд. Тут же в углу, на ворохе тряпок, под саваном, приютился… тридцать первый – живой. Это читальщик над мертвецами, он же сторож покойницкой. Псалтырь, который он должен бы читать над покойниками, у него под головой, вместо подушки; пустой полштоф в ногах. Он спит мертвецки. А один из «мертвецов» тихо привстает. Невыносимая боль в пояснице, тяжелое дыхание, слабость во всем теле, свинцовая тяжесть в голове – все это преодолевает мощный организм и железная воля Макарки-душегуба! Злодей тяжело, почти смертельно раненный, без особого труда прикинулся умершим. Он, и в самом деле, был почти мертв, но…
– Завтра утром меня отправят для анатомирования! Или я заживо буду изрезан, или перевезен в больницу дома предварительного заключения. В обоих случаях – гибель! Спасение есть только теперь! Теперь или никогда! Макарка, вспомни старину! Не первый раз ты умираешь и никак умереть не можешь.
И он привстал. Еще усилие и… он, как пьяный, встал на ноги.
– Ничего… Стоять могу. Времени терять нельзя. Скоро светает. Утро должно меня встретить на Горячем поле! Искать меня больше не будут! Дорога к Москве – скатертью! Эй, Макарка, не все еще погибло!
Он прошелся вокруг катафалка. Мирно почивают непробудным, вечным сном его двадцать три сотоварища! Почти все они голые, как и он сам! В таком костюме бежать невозможно. Макарка с трудом надел на себя лежавшее около спавшего читальщика платье, сапоги и фуражку. Острая боль в спине не дает ступить, давит грудь, мешает дышать.
– О! Если бы не эта пуля, показал бы я вам, друзья, как мстит Макарка-душегуб!
Бледный, как саваны мертвецов, злодей постоял с полчаса, затем сделал над собою усилие, взобрался на подоконник, раскрыл окно и… В покойницкой опять все стало тихо, по-прежнему храпит читальщик и так же, как восковые, лежат мертвецы.
Наутро сторожа больницы растолкали читальщика.
– Пора! Вставай, сейчас отправлять будем наших постояльцев, кого на Преображенское, кого в клинику, – произнес сторож Пахом.
– А сколько у нас всех? – спросил другой сторож, Прохор.
– Две дюжины ровно!
В это время к ним подошел пузатый, с рыжеватой бородой, мужичонка лет сорока пяти. Это присяжный гробовщик больницы Федулькин, обязанный хоронить всех покойников.
– Здорово, ребятушки! Как нонеча улов?
– Одна мораль только, – развел руками Прохор. – Две дюжины «товарцу» и ни единого, как есть, обстоятельного! Одна шантрапа!
– Неужели и сродственников никого?
– Ни-ни! Просто голь перекатная! Одно слово – с барок, да с Никольской площади!
Во двор больницы въехал фургон, в виде большого ящика на колесах, с выдвижной задней стенкой. На передке ящика сидел и правил лошадью молодой парень.
– Есть? – закричал он издали еще.
– Есть, есть, въезжай! Чего другого, а этого товару никогда отказу нет!
– Пахом, – воскликнул товарищ, войдя в покойницкую, – мотри!
– Чего?
– Покойник ушел!
– Врешь!
– Чего врать-то! Мотри – пустое место!
– Переложили, верно.
– Считай!.. Двадцать три!..
– А сдадено нам двадцать четыре. Вот оказия-то! Грехи!..
– Слышишь, никому не надо сказывать! Сейчас отправим семь, да с другим фургоном восемь, а скажем – две поездки по восьми! Никто и не узнает!
– Знамо дело, а то отвечай тут после! И кто мог бы унести?
– Чудное дело! Ума не приложу!
– Ошибка, верно, какая-нибудь?
Уехал второй фургон и за ним ломовик с нагруженными гробами для отправки на Преображенское кладбище. Покойницкая опустела, но вскоре в нее принесли следующие тела «очередных» покойников. Никто, кроме Прохора с Пахомом, не заметили одного исчезнувшего трупа.
Стоит ли говорить об одном там, где их сотни и тысячи?! Да и какую же для кого-нибудь ценность представляет труп?!
– Пустое! – сказал Пахом.
– Знамо дело! – подтвердил Прохор.
В нескольких верстах от Новгорода находится один древний женский монастырь. Этот монастырь был сооружен в XIV веке, в самую светлую эпоху Великого Новгорода, но в 1570 году, несмотря на защиту архиепископа Пимена, он сделался жертвой разгрома Иоанна Грозного. Вышло повеление: игуменов и монахов, которых раньше поставили «на правеж», бить палками до смерти и трупы развозить по монастырям для погребения. Новгородцев жгли, пытали, привязывали к саням, волокли к мостам и оттуда бросали в реку; царские опричники разъезжали в лодках и кололи пиками тех, которые выплывали; монастыри и церкви грабили. Монастырь, совершенно опустошенный, сожгли. В конце XVI века монастырь был возобновлен.
Теперь он привлекает множество богомольцев, напоминая нам, русским, почти всю нашу историю. Старинные иконы, древние архитектурные украшения, разные сосуды, утварь и прочее носят следы времен не только Грозного, но и шведского владычества, умиротворения Михаила Федоровича, реформ Петра Великого, внимания к Новгороду Екатерины Великой и, наконец, забот православных последних времен. Особенно украсился он недавно: отлиты новые колокола, позолочены купола, ремонтированы все постройки, службы…
Однажды, в жаркие июньские дни, в числе многих путешественников, осматривавших новгородские древности и святыни, посетила вышеупомянутый монастырь молодая супружеская чета из Петербурга. Благочестивые, скромные и сведущие в русской церковной старине, они очень понравились матери-игуменье, которая подробно показывала и рассказывала им про все достопримечательности.
Когда они вошли в главный храм, где в то время служилась вечерня, они увидели прижавшуюся в уголку старушку-монахиню, которая на коленях горячо молилась.
– Вот наша благодетельница из Петербурга: больше шестидесяти тысяч вложила в наш монастырь и обновила всю обитель.
– Из Петербурга! – удивились путешественники. – А как фамилия?
– Ее фамилия – Коркина, а теперь она мать Анастасия.
– Коркина, – воскликнул господин, – это, верно, мать Ильи Ильича Коркина?!
– Нет, у ней детей не было.
– Так, может быть, тетка или родственница. Нельзя ли с ней побеседовать? Она, может быть, знает про судьбу несчастной вдовы Ильи Ильича.
– Пожалуйста. Я попрошу ее к вам.
Игуменья подошла к молившейся старухе и сказала ей что-то на ухо. Та покорно встала и подошла к путешественникам.
– Скажите, матушка, не знаете ли вы что-нибудь про Елену Никитишну Коркину?
Старушка отшатнулась.
– Мне кажется, вы дочь Петухова! – воскликнула она.
– Да. А это мой муж Павлов. Но откуда вы меня знаете?
– Я и есть Елена Коркина!
– Возможно ли?! Вы Елена Никитишна?!
– Да. Вот второй год уже, как я приняла пострижение под именем Анастасии. Я нашла здесь, в этой тихой обители, то душевное утешение, которое напрасно искала в светской жизни. Хорошо здесь, особенно зимою, когда высокие снега занесут наш монастырь и мы не видим ничего, кроме неба. Точно в гробнице, заживо погребенная!
– Но кто подумал бы, что четыре года тому назад вы блистали в обществе красотой и открывали всегда бал в первой паре мазурки?!
– Не будем вспоминать прожитое! Расскажите лучше про себя: вы тоже пережили немало.
– Макарка-душегуб умер в больнице от раны, полученной при попытке бежать. Через год я вышла вот за него, а мы теперь так счастливы, как только можно быть счастливыми на земле! Господь благословил наш брак сыном, которого теперь нянчит дедушка, пока мы с мужем путешествуем.
– Тимофей Тимофеевич здоров?
– Да. Он совершенно поправился и выглядит теперь бодрее прежнего.
– Дай Бог вам всего хорошего! Вы хорошие люди и много выстрадали! Этот Макарка-душегуб погубил и моего бедного мужа, но я не проклинаю его, хотя, при всем христианском смирении, не могу молиться за него. Впрочем, я не уверена, умер ли он в больнице?
– Он умер на глазах самого Густерина, начальника сыскной полиции, и в этом не может быть сомнения.
Никто не называл Макарку «мужем» дочери Петухова, хотя брак этот благодаря смерти самозванца не был официально расторгнут и по бумагам Ганя числилась вдовой.
В селе Денисова Горка по первопутку справляли свадьбу, целый поезд из троек, разукрашенных лентами и бубенцами, мчал молодых из церкви по ослепительно-белому ковру, расстилавшемуся по всему видимому пространству, седой лес, высокие белые холмы встречали на пути поезд и разносили веселое эхо молодецких песен, ухарских гармоник. Мороз – красный нос разрисовал пурпурами радостные, здоровые молодые лица; на первой тройке молодой крепко обнял и прижал к себе красотку, которую он впервые назвал женой:
– Груша! Ангел мой! Наконец-то мы с тобой.
– Уж и стосковалась же я по тебе, Антоша! Насилу отбилась от женихов. Твой Антон, говорили, в каторгу сослан за убийство. А я не верила! Что прошло – миновало. Господь не дает на Руси погибнуть невинному! Ошиблись анаралы в суде малость, ну да не беда, зато наградили! А мы с тобой еще поживем! Поживем, Антоша?
И ветер подхватил звонкий, сочный поцелуй.
А Горячее поле?
Вернувшись из ссылки, Тумба не нашел на поле ни Насти, ни Тумбачонка. Молодая красивая Настя опять ездила в ландо и жила в бельэтаже на Морской. Тумбу она забыла, а Тумбачонка поместила в один из приютов. Тумба с горя запил, попал в одну из больниц и там умер от белой горячки.
Одна Машка-певунья по-прежнему бродит по Горячему полю и распевает свои песни. Она теперь «богачиха», у нее в банке лежит столько денег, что каждый день кто-то платит за ее угол и выдает ей по три целковых в месяц на харчи. Ей жить не прожить – удивительная эта банка, рассказывает она, и за что она платит деньги?
– Господа выдумали такую банку. Ведь курица носит яйца – вот и банка высиживает деньги! Дай Бог здоровья этим господам! По крайности побираться теперь не надо.
Старик Петухов не разлучался уже со своими детьми и внуками. Павлов окружил нежно любимую Ганю и старика-отца такою заботливостью и таким трогательным вниманием, что жизнь их была настоящим земным раем. Степанов сделался членом их семьи, поставил завод в блестящее положение и дал возможность Павлову заниматься другими делами. С благословения епархиального начальства и с полного согласия тестя и жены Павлов горячо и всецело отдался просвещению раскольников, у которых он раньше был начетчиком. Красноречиво, убедительно, словами и примером он убеждал «братьев» и «сестер» бросить раздоры, забыть свое слепое заблуждение и просить у святой церкви прощения за свои великие прегрешения. Благодаря трудам Павлова, которому усердно помогали Петухов и Ганя, не одна сотня заблудших овец стада Христова вернулась в лоно святой православной церкви.
А какова была судьба Макарки-душегуба? По далекой Владимирской дороге, то есть на шоссе, идущем от Москвы до Владимира, подняли в бесчувственном состоянии какого-то бродягу. Он свалился в изнеможении, на спине у него была незажившая огнестрельная рана; сам он высох, как скелет. Бродяга не объявил своего имени, но, умирая, сказал:
– Я – Макарка-душегуб.
Когда анатомировали труп, то нашли пулю, засевшую около слепой кишки. Врачи, делавшие вскрытие, были изумлены живучестью организма бродяги. Агония длилась около трех суток. С окоченевшими уже ногами и руками злодей жил еще около восьми часов. Он почти все время был в полном сознании, но, когда бредил, рассказывал чудовищные вещи; то ему казалось, что бьет плетью Ганю, то душит старика Петухова, то режет какого-то камердинера, отрубает голову Маланье, закапывает заживо в землю Лизу, морит голодом какого-то Гуся и Игнашку. Бриллианты, золото, подземелье, три березы на берегу Волги, этап, бродяга Куликов – все это перемешалось в какой-то винегрет и почти дословно записывалось врачами, дежурившими неотлучно при умирающем.
В дореволюционной России заниматься коммерцией могли только представители купеческого сословия, т. е. члены гильдий, уплатившие сбор, и члены их семей, вписанные в купеческое свидетельство. Однако представители других сословий могли записаться как «временные купцы», оставаясь при этом дворянами, мещанами или крестьянами.
Здесь: злоумышленников.
Здесь: с пренебрежением относятся. От
Делали ставки на игроков.
Каналья, мерзавец.
Карточная игра.
В игре стуколка по сдаче играющими карт и по сбросе верхней карты с остатка колоды гольцами называют три следующие карты, взятые в прикуп.
Недобор взятки в стуколке.
Здесь: играли.
Персидский орден Льва и Солнца был очень распространенным в России, как среди чиновничества, так и в купеческой среде, его получали едва ли не все иностранцы, побывавшие в Персии по гражданским, военным или торговым делам. Можно было просто купить патент в консульстве.
Начетчик – чтец священных текстов, раскольник филипповского согласия – представитель старообрядческого религиозного чтения, образовавшегося в 1737 году в Поморье.
Имеются в виду психиатрические больницы Петербурга.
Ожерелье с застежкой в виде пряжки, часто украшенной крупным драгоценным камнем.
Одно из облачений священника, надеваемое на шею под ризу.
Мастерская по производству и нашивке на мундиры шерстяной тесьмы.
Черта облавы.
В лишении прав, без паспорта.
Сыщик. Герой французских детективов XIX века.