Королева меняет цвет

1. Наказание

25 сентября, среда

Pyromania — Tommee Profitt, Royal the Serpent

«Защищать голову» — мысленно повторяю я один из главных принципов карате и торопливо принимаю правильную стойку.

На мне почти нет защитной экипировки, на Тиме, стоя́щем напротив, тоже только доги[1] и перчатки. Шестаков улыбается, но во взгляде искорки авантюризма. Он вряд ли станет биться в полную силу — поддастся, как обычно. И всё же, противник у меня серьёзный. Делаю глубокий вдох, настраиваясь на бой. Выбрасываю лишние мысли из головы. Концентрируюсь.

— Хаджиме! — выкрикивает тренер сигнал начать спарринг.

Наклоняюсь вперёд. Первый тычок прилетает от Тимура — прямой и тяжёлый. Едва успеваю увернуться и ответить ударом ногой. Он проходит мимо головы соперника, но я ощущаю прилив уверенности. Так всегда бывает: главное — начать, а дальше действовать по наитию.

Мы с Шестаковым не первый год знаем друг друга. Тиму известны мои слабости, и он умеет использовать их в своих интересах. Давит весом. Теснит ударами к краю татами. Сделав резкий шаг вперёд пытается провести захват. Я отскакиваю назад и контратакую с разворота.

Тренер внимательно наблюдает за нами. А когда я, извернувшись, всё же попадаю ногой в голову соперника, комментирует:

— Молодец, Романова!

Обрадовавшись, тут же получаю тычок в живот, потом в грудь. Не больно. Скорее, неожиданно. Отскакиваю. Хмурюсь.

— Внимательней, Ниса, — усмехается Тим, но я стираю его усмешку серией чётких и уверенных ударов.

У нас разные категории, но тренер разрешает нам биться в паре. Силу Тима я легко компенсирую скоростью, гибкостью и умением уворачиваться. Карате — это ведь не только про бои. Это ещё про духовную дисциплину, настойчивость, упорство и умение побороть собственные сомнения и слабости. И у нас с Тимом не совсем борьба. У нас взаимодействие, во время которого каждый стремится стать лучше, сильнее, выносливей.

Поэтому в этот раз победителя нет. После команды остановиться мы с Шестаковым коротко кланяемся друг другу. Восстанавливаем дыхание.

— Аниса, контролируй дистанцию, — выговаривает Андрей Владимирович, когда ученики выстраиваются на татами. — А ты, Тимур, ногами больше работай. Ленишься, поддаёшься. В следующий спарринг встанешь с Киреевым, он тебя живо уделает.

— А поставьте, — широко улыбается Тим. — Посмотрим ещё, кто кого уделает, сэмпай[2]…

Девочек отпускают переодеваться первыми. И пока Шестаков препирается с тренером, я успеваю стянуть штаны и куртку. Душ в школьном спортзале не предусмотрен, поэтому футболку и джинсы приходится надеть на влажную от испарины кожу.

С удовольствием расплетаю тугой пучок на голове, позволив иссиня-чёрным волосам упасть на плечи тяжёлой волной. Умываю лицо в раковине и оглядываюсь в зеркало напоследок: на бледных щеках румянец, синие глаза горят азартом недавнего боя, на скуле едва заметная ссадина — след пропущенного удара. Ерунда, завтра будет почти незаметно.

— Пойдём, провожу, — Тим уже дожидается меня, подпирая стену у входа в школу.

Пожимаю плечами:

— Зачем? Не темно ведь.

Ещё даже сумерки не опустились. В сентябре день всё ещё длинный, почти как летом. Но солнце уже зависло на горизонте, залив улицу красно-золотыми лучами. Лёгкий ветер принёс первую прохладу, и я торопливо натягиваю чёрную косуху на тонкий свитер.

— Всё равно по пути, — с напускным безразличием отзывается Шестаков, и, не дожидаясь разрешения, шагает рядом со мной.

Вообще-то ему не по пути. Для того, чтобы проводить меня, ему приходится делать крюк через две улицы, но раз хочется — пусть идёт. Под ногами шуршат опавшие листья, смешиваясь в пёстрое полотно из жёлтого, зелёного и коричневого. Пахнет сухой землёй, осенним ветром и выпечкой из пекарни через дорогу.

Мне не нужна компания. С гораздо бо́льшим удовольствием я бы надела наушники и послушала музыку по пути. Тем более, разговор с Тимом не клеится. Слова вроде бы складываются в предложения, но каждая тема тут же обрывается неловким молчанием.

— Ты на соревнования в ноябре поедешь? — любопытствует Шестаков.

Он ловко пинает носком кроссовка обнаруженную среди листвы банку от Колы, а я невольно сравниваю свой кроссовок с его. Мой проигрывает почти вполовину. Но я и ростом ниже Тима на голову, не меньше. Лениво отзываюсь:

— Не поеду. Андрей Владимирович говорит, лучше дотянуть до февраля, там будут всероссийские. На них у него большие планы.

— Это в столицу лететь, — хмыкает спутник и делает по жестянке новый удар, с грохотом запускающий её дальше по асфальту. — Но я тоже полечу, наверное.

Киваю вместо ответа. Мы с детства учимся в одном классе, много лет вместе ходим на тренировки и вместе ездим на соревнования. С Тимом хорошо драться и удобно дружить, но говорить не о чем. Тем не менее, вот это совместное прошлое всё равно притягивает друг к другу, словно каждое воспоминание сшило нас тонкой невидимой леской, поэтому молчать тоже комфортно. И я просто шагаю рядом с ним, выдувая пузыри из розовой жвачки.

За углом следующего за городским парком дома уже виднеются окна моего. На кухне горит свет. Странно. Мама редко приходит с работы так рано. После развода она с головой ушла в работу, пустив воспитание и обучение дочери на самотёк. Это дало мне больше свободы, поэтому я не жалуюсь.

— До завтра, — говорю я, поднимая на спутника взгляд.

Тим останавливается и поворачивается ко мне, замирая на мгновение. Солнце уже садится, и последние лучи бьют Шестакову прямо в лицо. Красивые у него глаза. Не голубые, как у меня, а тёмно-синие. Столько лет мы видимся каждый день, а я только сейчас это заметила. Потому что никогда раньше я не видела в этих глазах столько сомнений и несвойственной ему хрупкой неуверенности.

— Ниса, — произносит он, касаясь ладонью моего локтя. — Мы с тобой…

Блин-малин. Кажется, я понимаю, к чему он клонит: по взгляду, по интонации, по жестам. Эти непривычные нотки в голосе Тимура и то, как он наклоняется ко мне, слишком красноречивы. Мой одноклассник, мой вечный спарринг-партнёр, мой друг и по совместительству, главный хулиган школы вот-вот признается в каких-то чувствах, превышающих пределы вышеперечисленного. А я ощущаю лишь смятение и лёгкую панику.

— Стоп, Тим, — не даю ему произнести того, о чём мы оба будем жалеть. Не хочу ранить или обидеть. Сама заканчиваю за него недосказанную фразу: — Мы с тобой друзья, и ничему этого не изменить. Пусть так и останется, ладно?

Шестаков смотрит пронзительно, пытаясь понять причину моих слов, я смело встречаю его взгляд, давая понять, что честна с ним.

— Странная ты, Ниса, — хрипловато выговаривает он, наконец. Склоняется ниже, так, что его губы совсем рядом с моими. — Девчонки ведь только и мечтают о любви и романтике, а ты…

Три четверти моих одноклассниц дорого отдали бы за то, чтобы вот так ощущать пахнущее табаком дыхание Шестакова на своих губах. Я не отодвигаюсь, но упираюсь ладонью ему в грудь, не позволяя приблизиться.

— А я неправильная, ты же знаешь. Поэтому давай не станем всё портить и будем друзьями, как и прежде?

Потому что нет никакой любви. Это маркетинг, выдумка, чтобы книжки писать и фильмы снимать. Чтобы дураки, веря в неё, женились и заводили детей, а потом разводились разочаровавшись.

Шестаков — ожившая мечта не только половины старшеклассниц нашей школы, но и всех девочек с секции карате. Синеглазый блондин, спортсмен, с амбициями и обаятельной улыбкой. Если бы любовь существовала, я точно влюбилась бы именно в него. Но я ощущаю лишь привязанность, а ещё — раздражение, за то, что Тим чуть было не ляпнул то, что навсегда перечеркнуло бы нашу дружбу.

— Как скажешь, Романова, — нехотя выговаривает он, наконец и отстраняется. — До завтра.

После этого Тим резко разворачивается и с силой наступает на многострадальную банку. Жестянка с оглушительным треском сжимается и, получив новый удар носком кроссовка, улетает так далеко, что я уже не сумею отследить точку её приземления. Кажется, на уроках физики мы проходили, как можно рассчитать что-то подобное, но я терпеть не могу физику. Да и вообще уроки не люблю.

За грохотом не слышно тяжёлого выдоха, и я только теперь осознаю, что всё это время почти не дышала. Чего там дышать, я чуть жвачку свою не проглотила. Глядя вслед быстро удаляющемуся силуэту, размышляю о том, чего испугалась больше: перспективы потерять друга или неслучившегося поцелуя, который наверняка стал бы точкой невозврата в наших отношениях. Но тихий голосок интуиции подсказывает, что точка невозврата всё равно пройдена и так, как было прежде, уже не будет.

С этими невесёлыми мыслями направляюсь к дому. Доставать наушники нет никакого смысла: зайти в подъезд, подняться на второй этаж, открыть дверь и войти — займёт меньше одной песни. Но отчего-то я плетусь слишком медленно. Словно подсознание предупреждает, что ничего хорошего меня там не ждёт. Чувствовать неприятности заранее — моя суперспособность, поэтому я внутренне подбираюсь, готовясь к неприятностям. И действительно:

— Ничего не хочешь мне рассказать, Аниса Александровна? — интересуется мама таким угрожающим тоном, что сразу становится ясно: что бы я ни рассказала, катастрофы не избежать.

Обращение по имени-отчеству тоже подразумевает назревающий скандал. В последний раз она так называла меня, когда узнала о разбитом футбольным мячом стекле учительской, в предпоследний — об огромном синяке под глазом у Сёмина (нечего было обзывать меня овцой), в пред-пред-последний — о белом уличном коте, которого я тайно притащила домой и отказалась утаскивать обратно.

Сейчас Арт как раз высовывает любопытный розовый нос, одно ухо и половину длинных белых усов из кухни, но в ссору предпочитает не вмешиваться, оставаясь молчаливым зрителем разворачивающегося в прихожей действа.

— Ты же и так, наверное, знаешь, раз спрашиваешь? — осторожно интересуюсь я, на ходу стаскивая кроссовки.

Стараясь не встречаться с её разъярённым взглядом, достаю из спортивного рюкзака пустую бутылку для воды и смятую форму. Рассчитываю скрыться в ванной под предлогом бросить вещи в стирку и принять душ, но родительница воинственно скрещивает на груди руки и загораживает проход:

— Почему именно она? — с шипением отвечает мама вопросом на вопрос, и мои надежды на то, что её злость вызвана не сегодняшним происшествием в школе, а чем-нибудь другим, рассыпаются в прах. — Почему ты, Ниса, не могла выбрать кого-нибудь другого для своих нападок?

Вскидываюсь и отвечаю почти так же яростно:

— Другого? Ты говоришь так, как будто я имела возможность выбирать. Как будто то, что произошло сегодня — моя прихоть. Да Полуянова умышленно меня провоцирует, мам!

— Да что ты говоришь! А ты совершенно не умеешь себя контролировать, и никакие тренировки в этом не помогают! Ты вообще понимаешь, что значит для меня разговаривать с её матерью?

Я виновато опускаю взгляд. Стоит, пожалуй, объяснить, почему каждая из нас так акцентирует некоторые фразы. Три года назад мой отец не просто ушёл из семьи. Он ушёл к матери Ксеньки Полуяновой из «А» класса.

Нельзя сказать, что мы с ней до этого слишком ладили — между ашками и вэшками всегда велась холодная война. Но теперь Полуянова не упускает возможности меня поддеть, а я терпеть не могу оставлять выпады в свой адрес безнаказанными.

— Представь себе, Ниса, — продолжает мама тихо и грозно. — Чего мне стоило извиниться перед ней за то, что моя дочь влепила в волосы её дочери огромную розовую жвачку!

Хочется сквозь землю провалиться. Ну не думала я вчера о маме, совершенно не думала. В момент, когда Ксенька на всю столовую хвасталась тем, что дядя Саша пообещал ей новый айфон за отлично оконченную четверть, моё сознание сузилось до нас двоих: меня и Полуяновой. Я даже не сразу поняла, от чего меня больше коробит — от айфона или от фамильярности чужой дочери в отношении того, кого даже мне иногда хочется ненароком назвать по имени-отчеству. У меня было лишь одно желание — заткнуть Ксеньке рот. И я заткнула. А теперь, осознавая собственную ошибку, бормочу виновато:

— Извини, мам. Больше не повторится.

Мама сощуривает глаза и кивает:

— Не повторится.

Это звучит из её уст так уверенно и зловеще, что мне хочется поёжиться. Лучше бы она повысила голос, честное слово. Ни разу до этого она так не говорила, хотя я влипаю в неприятности с завидным постоянством. А на мой вопросительный взгляд мама отвечает:

— То, что ты почти три года была предоставлена само́й себе, Ниса, было моей ошибкой. Я погрузилась в собственные проблемы и упустила твоё воспитание. Казалось, что моя дочь достаточно взрослая, но ты раз за разом убеждаешь меня в обратном.

Это звучит как прелюдия к чему-то по-настоящему ужасному. Вдоль позвоночника пробегают ледяные мурашки. Но я уверена, что бы мама ни придумала, я переживу, подстроюсь, и всё будет как прежде.

— Просто кому-то требуется более жёсткое воспитание, и ты, видимо, из таких, — продолжает мама. — Твоя классная сказала, что ты совсем отбилась от рук и она перестала с тобой справляться. Пока с нами был отец, ты держалась, а сейчас — не только скатилась в учёбе, но и ведёшь себя так, что тебя со дня на день поставят на учёт в полиции.

Обещаю, сама не уверенная в собственных словах:

— Я исправлюсь.

Но мама уже успела что-то решить, пока я была на тренировке. Представления не имею, на какие жуткие мысли её навёл разговор с нашей классной и матерью Полуяновой. Она уверенно кивает:

— Исправишься, Ниса. Теперь исправишься. Потому что с завтрашнего дня будешь учиться в одиннадцатом «А».

[1] Доги — это традиционная форма одежды, используемая в различных боевых искусствах, включая карате. Слово «до-ги» состоит из двух иероглифов: «до», что означает «путь», и «ги», что переводится как «одежда». Получается что-то вроде «одежды для пути».

[2] Сэмпай — уважительное обращение к тренеру, дословно — тот, у кого больше опыта в той или иной области.

2. Проблема

26 сентября, четверг

READY FOR WAR — Neoni, UNSECRET

Решительностью я пошла в маму. Иначе как объяснить, что ни обещаниями, ни заверениями, ни даже слезливыми уговорами переубедить её не удалось? Я надеялась, что утром, она забудет свои угрозы и поймёт, что придуманное ею наказание несправедливо и несоразмерно, но не тут-то было. Она даже с работы отпросилась, чтобы оформить у директора необходимые документы, и теперь я стою в напряжённом ожидании под его кабинетом. Ощущаю себя растерянной и беспомощной.

— Как я сумею учиться в окружении врагов, мам? — спрашиваю я, когда родительница выходит в коридор и, судя по непреклонному выражению её лица, ничего уже не исправить. — Ты меня в буквальном смысле слова под танки бросаешь! Полуянова и её дружки меня живьём сожрут! Я же там ни дня не выдержу, ты об этом подумала?

— А ты обо мне много думала вчера? — хмыкает мама. — Это для твоего будущего, Ниса.

Не понимает она, что нет у меня теперь никакого будущего. О том, чтобы учиться с ашками нет и речи: я сбегу, едва мама отправится на работу. Но что буду делать потом?

Поглощённая этими мыслями, не сразу замечаю подошедшую к нам женщину. Она мне знакома — это Валерьянка (кажется, её зовут Валерия Дмитриевна) — классный руководитель одиннадцатого «А». Блин-малин. С этой минуты, она и мой классный руководитель, а значит, сбежать с уроков слишком быстро не выйдет.

— Здравствуйте, — с улыбкой приветствует маму она, и та отвечает такой же радостью. Кажется, на этом празднике жизни теперь не осталось места только одному человеку: мне. — Скоро начнётся урок, будет лучше, если я сама представлю Анису новому классу.

Она говорит об этом так жизнерадостно, словно о каком-то увлекательном и весёлом приключении. Но, я уверена, Валерьянка прекрасно знает, что в представлении её ученикам я не нуждаюсь. Они знают меня почти так же хорошо, как я знаю их.

В каждом классе имеется своя иерархия, негласная, разумеется. Свои «король» и «королева», как в шахматах. Есть «ладьи» и «ферзи», «кони» и «пешки». В моём, теперь уже бывшем, «В» классе король — Тимур Шестаков, а королева — я. Это не хвастовство, это статус, накладывающий определённые ограничения и обязанности. Не давать спуску ашкам — одно из неписаных правил. И оказаться в их классе для меня — неминуемое поражение.

— Идём, Аниса, — напоминает о себе классная, но я почти её не слышу.

В голове гул, словно я стою на взлётной полосе, и то тут, то там, ежесекундно взмывают в небо самолёты. Прежде чем уйти, в последний раз оглядываюсь на маму, но на её лице бесстрастность и уверенность в том, что она поступает правильно.

Валерьянка, тоже не осознающая масштаба катастрофы, легко касается моего плеча, словно успокаивает, но мне хочется сбросить её руку. Мысленно мобилизую все силы для того, чтобы выстоять, чтобы сделать вид, что это я так решила, чтобы это Полуянова теперь ощущала себя рядом со мной не в своей тарелке.

Каждый шаг по окрашенному в светло-голубой коридору проделываю так, будто иду на каторгу. Ноги кажутся налитыми свинцом. Концентрируюсь на текущем моменте. Дышу. Так, словно впереди у меня не позор и унижение, а просто очередной ответственный бой, который никак нельзя проиграть. Это помогает. И в шумный класс русского и литературы я вхожу так, словно ашки должны, если не расстелить ковровую дорожку, то хотя бы поаплодировать при моём появлении.

Естественно, никто не аплодирует. Зато все ошарашенно замолкают, пока я лавирую по проходу вдоль рядов парт следом за Валерьянкой и, гордо задрав подбородок, застываю возле пустой тёмно-зелёной доски.

— Доброе утро, — приветствует учеников классная. — Сегодня к нам присоединилась новая ученица — Аниса Романова.

Шестнадцать пар глаз смотрят на меня с выражением одинакового непонимания и неодобрения. Я почти ощущаю волны негатива. Хочется принять боевую стойку, чтобы они не сбили меня с ног.

— Не такая уж и новая, — усмехается кто-то с задней парты. — Со старыми дырками.

Пешка. Запоминаю его и делаю мысленную пометку при случае выбить ему торчащие передние зубы.

— К нам Уэнсдэй Адамс перевели, — лениво подмечает девочка с цветными прядями в косах.

Она — ладья. Да и сравнение какое-то почти необидное получилось.

— Романова, что у тебя за странный траур? К нему розовые гетры не подходят! — едко комментирует тощий мальчишка с первой парты, он — слон, но это не избавит его от последствий дурацких замечаний. Мне нравится чёрный. И он мне идёт. А гетры подходят к жвачке, но ему не понять. Передаю взглядом, что траур будет у него, если он не разучится шутить по-идиотски.

Ещё одна носатая пешка — подружка Полуяновой шепчет ей достаточно громко, чтобы я тоже услышала:

— Аниса-крыса.

Пожалуй, со сломанным носом ей будет даже лучше. Я делаю ещё одну мысленную пометку.

Сама Ксенька — их королева. Вряд ли мне удалось ввести её в заблуждение собственной уверенностью. Она прищурилась и смотрит на меня молча и зло. Усмехаюсь, подмечая её новую причёску — удлинённое каре, взамен длинных светлых локонов. Стоило вчера прилепить ей эту жвачку повыше, чтобы была необходимость сбрить белобрысую шевелюру наголо. Мысленно нащупываю в кармане зажигалку и, прищурив глаза, даю Полуяновой понять: следующий выпад в мой адрес закончится для неё стрижкой-вспышкой.

— Хватит галдеть! — шум обрывается от окрика Валерьянки. — Не ожидала от вас такого!

Взгляд классной, направлен на Полуянову, но вскоре я понимаю, что смотрит она не на Ксеньку, а на того, кто сидит с ней за одной партой. На Елисея Князева.

Когда-то в детстве, мы вместе учились в музыкальной школе. Но я давно не та девочка с косичками, что ходила на вокал, а Лис уже не тот смешной веснушчатый мальчик с рыжими, как кленовый сироп волосами, что играл на скрипке. Теперь он — сын депутата городской думы, активист Молодой гвардии, отличник, идущий на золотую медаль, и король ашек.

Ленивый и оценивающий взгляд Князева, сквозь стёкла очков, в свою очередь, тоже направлен не на Валерьянку, а на меня. И хотя умением читать мысли я никогда не отличалась, прекрасно знаю, о чём он думает.

«Проблема», — это слово, занимает сознание рыжего, словно восемь букв выведены у меня на лбу ярко-красным маркером.

Лис меньше всех желает моего появления в своём классе, потому что знает, что повлечёт за собой моё появление. Я — проблема, которая может стать поводом для начала войны, вдохновением для драк или срыва уроков. Но так же хорошо король ашек понимает и то, что изменить что-то не в его силах.

— Аниса, садись с Кириллом, — продолжает тем временем Валерьянка, пока я всё ещё смотрю на Лиса, в ожидании вердикта. Так и не поняв, как истолковать его короткий выдох, иду туда, куда мне указали. — С первой парты тебе будет хорошо видно, и проще будет понять новую тему.

— Вряд ли ей это поможет, — фыркает Кирилл — тот самый тощий слон, который уже имел удовольствие мне не понравиться.

Он не мог позволить себе встретить меня более радушно, даже если бы хотел. Но и я не могу оставить реплику без ответа. Отзываюсь так тихо, чтобы услышал только он:

— Если бы тупость была преступлением, тебя бы уже осудили на пожизненное.

Сосед по парте недовольно хмурится. Может, мне показалось, но сзади раздаётся тихий смешок, подтверждающий, что обмен приветствиями оценили по достоинству. Неужели Князев? Ну, не Полуянова же.

Их парочка за моей спиной выводит из равновесия и раздражает. Словно позади улей с разъярёнными пчёлами, и то, когда они выберутся наружу и покусают — вопрос времени. Всеми силами стараюсь не показывать опаски. Открываю тетрадь с самым невозмутимым видом. Не потому, что так сильно хочется узнать о выдающихся писателях двадцатого века, а потому, что это помогает поддержать видимость самообладания.

— Исторические события не могут пройти мимо творческих людей, — вещает тем временем Валерьянка. — Революции, войны, оставляют след не только в сердцах людей, но и в музыке, изобразительном искусстве и, конечно же, литературе…

Она не повышает голос, как Раиса Степановна — классная вэшек, за пристрастие к крикам имеющая прозвище «Рупор». Там другие порядки — кто громче, тот и прав. Но у ашек и без этого тишина и дисциплина, хотя я догадываюсь, что на сей раз всё это показное. Слишком показательно шуршат записки и шепотки. Все ждут перемены, как момента, когда можно будет обрушиться на меня одномоментно.

— В творчестве Михаила Булгакова нашли своё отражение и Гражданская война, и Октябрьская революция, и период репрессий. Именно поэтому описание некоторых событий в его романах пронизано личными эмоциями…

Валерия Дмитриевна, как ни в чём не бывало, продолжает урок, а я слежу за тем, как курсируют записки и вибрируют в беззвучном режиме телефоны. Трафик ожидаемо замыкается на второй парте за моей спиной. Именно оттуда поступают команды пешкам. Слон-Кирилл тоже участвовал бы в обсуждении участи нежелательной новенькой, но лишён этого права из-за того, что предмет обсуждения так некстати занимает место рядом с ним. Он компенсирует это несколькими тычками локтем, но тут же получает от меня не менее болезненные тычки в ответ.

— В текстах «Собачьего сердца» и «Мастера и Маргариты», он исследует темы власти, свободы и человеческой природы на фоне революционных изменений…

Меня не беспокоит ви́денье революции Булгаковым, потому что гораздо важнее та революция, что назревает прямо здесь, в этом классе. В том, что ашки не примут королеву вэшек, я не сомневаюсь ни секунды, но есть ещё один вопрос, который не даёт мне покоя.

То, как воспримут моё отсутствие мои, теперь уже бывшие, одноклассники. И получится ли вернуться обратно тогда, когда я сумею убедить маму отказаться от этой глупой во всех отношениях затеи? Сейчас мне очень хочется думать, что всё это ненадолго и вскоре моя жизнь станет прежней, а этот день забудется, словно страшный сон.

Мрачные мысли кружат в голове чёрной воронкой смерча, сметающего все надежды на своём пути. Не оттолкни я вчера Тима, можно было бы попросить его о помощи. Как минимум я перестала бы ощущать себя такой уязвимой. Но если попрошу Шестакова теперь, после несостоявшегося признания, буду чувствовать себя обязанной ему, а это ни одному из нас сейчас не нужно.

— Булгаков столкнулся с цензурой и репрессиями со стороны власти. Его пьесы часто запрещались или подвергались значительным изменениям. Это привело к тому, что он начал использовать аллегории и символику для передачи своих идей…

Блин-малин. В моём случае никакие аллегории не помогут. Надвигающейся перемены, когда я останусь с новыми одноклассниками один на один, я жду с тревогой. Чувствую, как учащается пульс, а мышцы ноют от напряжения. Впервые сижу так ровно, словно целиком проглотила метровую линейку. Все силы уходят на контроль — показать собственный страх я не могу. Нет у меня сейчас такой роскоши. Если заметят, что боюсь, наверняка растопчут.

Впервые на моей памяти урок походит так быстро, а под трель звонка я всё же вздрагиваю, но надеюсь, что никто из присутствующих этого не заметил.

— Урок окончен, домашнее задание на доске. — Валерьянка захлопывает журнал и, стуча набойками каблуков, покидает класс.

Правильней было бы выскользнуть следом за ней, но мне не дадут. И действительно, едва я, скинув в сумку учебник и тетрадь, делаю вдоль прохода несколько шагов, путь загораживает высокий и крепкий мальчишка с усыпанным родинками лицом. Эти пятна делают его похожим на леопарда, но по иерархии он — конь. Тот, кто может перепрыгивать остальные фигуры и контролировать те клетки на поле, которые для других недоступны. Интересуется с ухмылкой:

— И каким ветром к нам занесло саму Романову, не желаешь объяснить?

Это на уроках одиннадцатый «А» — интеллигенция. На самом деле, школьники все одинаково задиристы, одинаково дисциплинированы и одинаково жестоки. Разница лишь в том, что вэшкам тон задаёт хулиган — Шестаков, а ашкам — интеллектуал — Князев. И сейчас Лис выбрал позицию невмешательства, позволив другим поизмываться надо мной, прежде чем сделает это сам.

— Скорее всего, тем самым, который унёс твои мозги, — усмехаюсь я, повыше задирая подбородок. Невозмутимо достаю из кармана розовый кубик жвачки и кладу в рот. — Но не переживай, я здесь, исключительно для того, чтобы добавить немного мрачного очарования в вашу скучную тусовку.

Оппонент скалит зубы. Кажется, его зовут Никита, и он занимается в секции рукопашного боя. Интересно, удастся довести его до драки? Короли и королевы никогда не опускаются до рукоприкладства, но здесь я не королева, и даже не пешка. Здесь я — изгой. Лишняя фигура. Неуместная. Неправильная. Ещё и неподходящая по цвету.

— Тебя в нашем классе никто не примет, — отзывается Никита, скрестив на груди руки. Он чувствует поддержку, а я, наоборот, ощущаю движение за своей спиной и понимаю, что окружена. — Проваливай.

— Когда мне станет интересно твоё мнение на этот счёт — я спрошу. А пока, сам отойди с моего пути. — Делаю шаг ближе, собираясь протиснуться между ним и одной из парт. — Быть частью вашего скучного стада в мои планы не входит.

Идея побега была провальной изначально — Никите ничего не сто́ит схватить меня за руку и одновременно с этим, загородить проход окончательно. Он неприязненно кривит губы:

— Мы не закончили разговор.

— Я его с тобой и не начинала.

Сдавленную кожу на запястье пронзают сотни игл. Держусь, чтобы не поморщиться — не собираюсь радовать зрителей признанием собственной боли. Уже планирую, наплевав на правила, ударить Никиту в какое-нибудь уязвимое место, но со спины раздаётся спокойное:

— Хватит.

Князев должен был произнести это слово после того, как даст своим прихвостням возможность проверить мою реакцию на происходящее. После того как все присутствующие, и он сам, сполна насладятся моей беззащитностью. И я стараюсь не показать удивления тем фактом, что он сказал это гораздо раньше, чем мог бы.

3. Кошмар

26 сентября, четверг

Secret — Denmark + Winter

Повинуясь одному слову, новые одноклассники выходят из класса причём так торопливо, словно внезапно осознали, что где-то их очень срочно ждут. Последней, бросив на меня высокомерно-неприязненный взгляд, покидает помещение Полуянова. Остаемся только Лис и я, ожидающая, пока он объяснит мне причину этого театра. Тем не менее вместо того чтобы что-то объяснять, Князев раздражённо интересуется:

— Что происходит, Романова? Это опять какие-то ваши выходки с Шестаковым? Тебе мало вчерашнего?

Ростом Елисей значительно превосходит, но он наклоняется ко мне, чтобы предоставить возможность распознать его эмоции: недоумение, возмущение, злость. Зелёные глаза поблёскивают за стёклами очков. Раздражённо дёргается уголок губ. Веснушки чётко обозначились на высоких бледных скулах.

— Тебе забыла отчитаться в своих действиях, — вскидываюсь я, упирая ладони в бока. — Никакие это не выходки. Не ищи подвоха там, где его нет, Князев, и ни у кого не будет проблем.

Он прищуривается. Смотрит на меня так пристально, словно желает глазами проковырять во мне дыру.

— Там где ты, Романова, всегда есть проблемы. И я ещё раз спрашиваю: какого рожна ты забыла в моём классе?

— Мне не доставляет удовольствия находиться в толпе ботаников, которую ты гордо именуешь своим классом, можешь мне поверить. — Выдуваю из жвачки огромный розовый пузырь и, лопнув зубами, втягиваю его обратно в рот. — И я тоже ещё раз повторяю: не трогайте меня, и я не стану трогать вас. Представьте, что меня здесь нет.

Посчитав разговор оконченным, разворачиваюсь и спешу к выходу. Даже успеваю открыть дверь, но Князев догоняет парой широких шагов, захлопывает дверь перед моим носом и за предплечья разворачивает к себе.

— Нет, Романова, — зло выплёвывает он. — Так не пойдёт. Ты понимаешь, что я должен был сделать с тобой после того, как ты вчера довела нашу Ксюху до слёз?

Понимаю. В лучшем случае точно такая же жвачка должна была оказаться в моих волосах. В худшем — не знаю, и не уверена, что сильно хочу знать, на что хватит его или Ксенькиной фантазии. Уверена, Полуянова ждёт, что сейчас я выйду из кабинета в слезах. Возможно, этому ещё суждено случиться. Понятия не имею, что у Лиса на уме.

— Наверное, ты должен был научить вашу Ксюху держать на замке свой грязный рот? — дерзко предполагаю я, а его ладони стискивают предплечья сильнее.

— Нет, Романова, — на этот раз он говорит с демонстративным спокойствием. С точно таким же угрожающим спокойствием со мной вчера вечером мама разговаривала, поэтому мурашки по позвоночнику пробегают идентичные. — Или ты прекращаешь этот театр, и мы говорим начистоту, или я делаю то, что должен.

— И что же ты сделаешь?

Когда он вот так наклонился, а я, наоборот, задрала голову вверх, чтобы бесстрашно выдержать тяжёлый взгляд, мы оказываемся друг к другу слишком близко. Так же непозволительно близко, как вчера с Тимом, и всё же по-другому. Князев пахнет иначе: летом — морским бризом и горячим песком, сухим солёным ветром и свежескошенной травой, спелой клубникой и свободой. Я даже веки на мгновение прикрываю, опьянённая этим притягательным ароматом. Но ответ Лиса быстро возвращает меня к суровой действительности.

— Ничего особенного. Мне даже утруждаться особенно не придётся. Просто в следующий раз, когда нужно будет сказать «хватит», я промолчу.

Действительно. Он легко позволит своим пешкам во главе с Полуяновой, разобрать меня на сувениры, только и всего. В горле внезапно разворачивается пустыня, и я судорожно сглатываю. Закусываю до боли нижнюю губу. Капитулирую. Как в спарринге, если понимаю, что противник невообразимо сильнее меня. Отвожу взгляд и нехотя признаю́сь:

— Это не прихоть и не выходка, Князев, а желание моей матери, воспротивиться которому я пока не могу. Поверь, мне общество твоих ботаников доставляет ещё больше неудобств, чем им — моё. Постараюсь исправить это в ближайшие дни, обещаю. Просто потерпите меня какое-то время, и всё будет как прежде.

Лис смотрит со скепсисом. Не верит, что ли? Ещё бы, главная оторва школы не может противостоять матери. Но я действительно не могу. Дело не в противостоянии, просто не те у нас отношения. Мама и без того натерпелась и из-за меня, и из-за отца. Кто-то из нас троих должен остановиться первым. Возможно, мне удастся переубедить её не скандалом, а как-то иначе.

— А не будет как прежде, — произносит, наконец, Князев то, что я и сама понимаю, просто верить в это не хочу. — Если пришла к нам, то будь добра признать, что мои ботаники, это теперь и твои ботаники тоже. В этом случае тебя никто не тронет — если ты станешь одной из нас. Учёбы это тоже касается, мне не нужно, чтобы твои оценки тянули вниз статистику остальных. И любое сомнение я буду трактовать не в твою пользу, не обессудь. Слишком компрометирующее у тебя прошлое, Романова.

Это звучит пафосно, но искренне и честно. Кажется, на радость Полуяновой, я всё-таки выйду отсюда в слезах.

— Не хочу быть одной из вас, — вырывается у меня неожиданно севшим голосом.

Всё это слишком неожиданно и неправильно, слишком несвоевременно и не нужно. Словно в кошмарном сне, который никак не желает заканчиваться.

— Думаешь, я хочу, чтобы ты ею была? — раздражённо отзывается Елисей. — Мне сейчас проблемы нужны меньше всего. Тем не менее, кажется, ни у одного из нас нет выбора.

Сложно не признать его правоту, и я молчу, тратя всё самообладание на то, чтобы сдержать непрошеные слёзы. Ладони Князева едва касаются предплечий, но напряжение давит так сильно, словно планирует пробить мной пол. Поняв, что разговор на этом окончен, Лис резко произносит:

— Идём, на химию лучше не опаздывать.

Он подталкивает к выходу, поторапливая, а я плетусь на автопилоте, осознав, наконец, в каком противоречивом положении оказалась. Но через секунду, когда открываю дверь кабинета и выхожу в полупустой коридор, оно становится ещё более противоречивым, потому что, подняв глаза от протёртого линолеума, я встречаюсь взглядом с Тимуром.

Застываю, отчего идущий следом за мной Князев почти наступает на меня и снова касается моего плеча, удерживая наше общее равновесие. Тим смотрит на меня, потом на Лиса, потом снова на меня. В его взгляде настоящий водоворот сомнений и немой вопрос: какого чёрта происходит?

Я стою между ними, совершенно растерявшись. Зависнув, словно скрепка между двумя одинаковыми полюсами разных магнитов — нам такой опыт на физике показывали. Я должна объяснить всё Шестакову, но если заговорю с ним — Лис посчитает, что я отвергла его предложение. Блин-малин. Не день, а кошмар какой-то. В напряжённом молчании проходит почти минута. Тим первым отводит взгляд, но я успеваю уловить в нём разочарование.

— Идём, — повторяет Князев, когда Шестаков удаляется в противоположную сторону коридора, а за довольную улыбку, появившуюся на его губах, мне хочется ему вмазать. Он усугубляет ситуацию, добавляя: — Ты сделала правильный выбор.

Ворчу, снова уставившись на собственные кроссовки:

— Я не выбирала.

В кабинет химии мы входим вдвоём, одновременно с учителем. Звонок уже прозвенел, поэтому о том, чтобы продолжить ругань или обсуждение причин моего внезапного перевода в «А» класс нет и речи. На этом уроке шепотков и записок почти нет — ботаники будто бы по-настоящему увлечены уроком, а химику до моего перевода из одного класса в другой дела нет. На его занятиях даже вэшки ведут себя достаточно смирно — слишком сложно пересдавать Оксиду Петровичу двойки, который он безжалостно шпарит сразу в журнал по поводу и без.

Но мне сосредоточиться на теме урока слишком сложно, даже несмотря на то, что Кирилл в этот раз не пихается своими локтями. Мысленно пытаюсь сформулировать сообщение Тиму, чтобы он понял и объяснил остальным: мой переход временный, и я обязательно вернусь, как только смогу. На занятии сурового химика телефон лучше не доставать, но он жжёт в кармане джинсов, словно покрыт кислотой, разъедающей кожу через ткань, и я едва держусь, чтобы, наплевав на обещание, данное Лису, не нарушить правила.

— Степан Петрович, можно выйти? — поднимаю я руку, поддавшись желанию написать Шестакову прямо сейчас.

Кажется, будто моя возможность объясниться с ним и обеспечить себе возможность вернуться в свой класс, ускользает с каждой новой секундой. Словно в песочных часах, отсчитывающих время до момента, когда это станет невозможно, осталось всего несколько песчинок. Оксид Петрович, будто бы только что заметив моё присутствие, хмурится, но кивает:

— Иди, Романова.

Из кабинета вылетаю пулей, но достав смартфон, обнаруживаю, что из чата вэшек я теперь исключена. Блин-малин. Печатаю Тиму: « Из-за вчерашнего мама перевела меня к ашкам. Мне нужно время, чтобы разобраться с этим и вернуться». Но сообщение не отправляется, потому что Шестаков меня заблокировал.

Прикрываю веки и дышу, считая до десяти. Не помогает. Прислоняюсь спиной к холодной стене коридора. Опускаюсь на корточки между горшков с раскидистыми папоротниками и опускаю голову на руки. Меня словно на половинки разорвало. Я ведь теперь не там и не здесь. Я изгой. Одними — отвергнута, другими не принята. Как всё могло так сильно измениться за один день из-за какой-то злополучной жвачки в волосах Полуяновой?

Остаток урока досиживаю, мрачно уставившись в одну точку на исписанной формулами доске. Даже звонка не слышу, а на перемене пытаюсь сама найти Тима, но встречаю лишь Ирку Константиновскую, но на безрыбье и она подойдёт:

— Кось, что за ерунда происходит? — набрасываюсь я на неё, потому что лучшей защитой всегда считала нападение.

Мы не подруги, и никогда ими не были. Но Ирка — ладья. Она не только подчиняется Шестакову, но и участвует в принятии решений. Таких, как удаление моего номера из классного чата в том числе. Она недоумённо хмыкает:

— Это ты объясни, Ниса. Ты ни с того ни с сего переводишься к ашкам, оказавшись своей среди наших врагов. Что мы должны думать, по-твоему?

— А вы не должны были думать, — зло выплёвываю я. — Вы должны были спросить, но решили исключить меня не разбираясь.

Ирка клонит голову к плечу, всё ещё опасается меня — это радует. Она признаётся:

— Это Тим решил, Ниса. С него и спрашивай.

— А где он?

Не собираюсь рассказывать ей, что Шестаков предпочёл не разговаривать со мной, но она, кажется, понимает это и так.

— Не знаю. Он ушёл сразу после второго урока и вряд ли сегодня ещё появится.

Хмурюсь. Перемена слишком короткая, чтобы предпринимать что-нибудь ещё. Да и нечего больше предпринимать. Бегать за Тимом я не стану. Тренировок тоже сегодня нет, поэтому разговор с Шестаковым, судя по всему, откладывается на завтра.

Следующий урок — информатика. Здесь, к счастью, у каждого свой стол и монитор, в который можно уткнуться, чтобы не смотреть на скучные ботанские лица. В отличие от других предметов, информатика мне нравится и даётся легко. И базы данных, и веб-разработка кажутся интуитивно понятными, даже напрягаться особо не приходится, как и на следующей за информатикой истории.

Зато на большой перемене в столовой я снова оказываюсь в поле зрения Полуяновой и пары пешек из её свиты.

— Что, Романова, решила попробовать в нашем классе научиться чему-то большему, чем бить стёкла и драться? — усмехается Ксенька.

Кажется, ей причины моего появления в «А» классе тоже покоя не дают. Сейчас в окружении двух своих прилипал, Полуянова ощущает себя комфортно: вчерашнее происшествие успело выветриться из её полупустой головы, а от нового, как ей кажется, её теперь страхует моя принадлежность к ашкам. Но ведь не страхует на самом деле. Совсем не страхует. На самом деле я настолько измотана сегодняшними изменениями в собственной жизни, что практически совсем себя не контролирую.

— Я смотрю, Полудурошная, у тебя новая причёска? — выдавливаю я слащавую улыбку. — Тебе очень не идёт. Но так уж и быть, походи немного. До следующего раза.

В подтверждение угрозы выдуваю из розовой жвачки огромный пузырь и обхожу Ксеньку по широкой дуге.

— Не будет следующего раза, Ниса-крыса. — Так же неискренне, как и я, улыбается Полуянова. — Лис больше не позволит тебе выкинуть ничего подобного.

— Как будто мне требуется его позволение, — фыркаю я, покупаю булочку с сахаром и покидаю столовую с гордо поднятой головой. Так, словно всё ещё королева, только теперь непонятно чего и кого.

Но отщипывая пальцами кусочки горячего мягкого теста, раздумываю над тем, что Князева отчего-то по-настоящему опасаюсь. Опасаюсь даже сильнее, чем Шестакова, хотя Лис мне даже почти не угрожал. Он вообще — ботаник, бояться которого глупо. И тем не менее есть в нём что-то такое, из-за чего я предпочла бы держаться от него подальше.

Но сильно подальше держаться не получается. На следующем уроке, которым оказывается история, Князев снова оказывается на второй парте, за моей спиной, и хотя он совершенно никак не привлекает к себе моё внимание, мысли то и дело возвращаются к нему.

Почему Елисей не позволил ашкам раздавить меня, прежде чем сказал своё «хватит»? Шестаков на его месте сделал бы прямо противоположное. А Князев пообещал, что меня никто не тронет, правда, цену за это попросил слишком высокую, по моим меркам. И всё же, его поведение остаётся совершенно непонятным и противоестественным.

— Романова, ты слушаешь вообще? — возмущённо возвращает меня к действительности историк, за фамилию Трофимов имеющий прозвище «Трофим».

Знает ведь, что из его рассказа я не уловила ни слова, так зачем спрашивает? Отзываюсь мрачно:

— Вообще слушаю.

Я всегда так отвечала, когда училась в «В» классе, но там остальные отвечали ещё хуже, иногда даже матом. А здесь, на фоне ботаников, Трофим внезапно решает меня выделить и ехидно интересуется:

— Ну так и расскажи нам, о чём я только что говорил. Почему Россия вступила в Первую мировую войну?

Блин-малин. Первая — это вообще какая? Я могу в подробностях поведать ему историю первой войны за Азерот от древних времён до эпического падения Штормграда[1], а вспомнить причины Первой мировой, оказывается, сложновато.

— Завоевание новых территорий? — предполагаю я, проводя параллели со сложной сетью конфликтов игрового мира.

За спиной раздаются смешки. Не сомневалась, что ботаникам известно о Первой мировой всё, и даже больше. Полуянова даже демонстративно руку подняла, чтобы поделиться собственными знаниями.

— Нет, Романова, — снисходительно ухмыляется Трофим. — Садись. Продолжим. Россия была частью Тройственного союза с Францией и Великобританией и обязалась поддерживать своих союзников…

И, снова усевшись за парту, мне приходится делать вид, что его слова вызывают у меня хоть какой-то интерес.

Раньше после уроков я отправлялась за школу, где на трубах теплотрассы собирались покурить старшеклассники. Сама я не курю, но всегда чувствовала себя там хорошо и свободно. Но сегодня, без Тима, идти туда совершенно не хочется, поэтому я направляюсь прямиком домой и с нетерпением жду маму в надежде на то, что она изменит своё дурацкое и необдуманное решение.

Готовлю ужин и навожу в комнатах порядок, чтобы к её приходу с работы выглядеть образцовой дочерью, которой, к сожалению, не являюсь:

— Ты не права, — в который раз пытаюсь донести до неё суть происходящего, но родительница остаётся непреклонной. Начинаю терять терпение. — Я не смогу там учиться! Там полный класс ботаников во главе с мерзкой Полуяновой! Да я в дурдом уеду через неделю в такой компании!

Даже любимые макароны с сыром есть не хочется, и к ужину я почти не притрагиваюсь. Они застывают на тарелке сплошным комком и становятся совсем несъедобными на вид. Мама уже поела и встаёт из-за стола, чтобы убрать тарелку в посудомойку:

— Не уедешь. Люди так устроены, что привыкают и к плохому, и к хорошему. Ты тоже привыкнешь, Ниса. В том числе, к Полуяновой.

— Скорее я сломаю ей челюсть. — Отправляю в рот вилку с остывшими макаронами, чтобы не сказать ещё что-нибудь в этом роде, потому что сломать Ксеньке хочется многое.

Мама невозмутимо ставит чайник и шуршит пакетами сладостей в шкафу:

— Сломай. — Кивает она. — И сменишь ботаников на отдел полиции и коррекционную школу.

Хочется зарычать от бессильной злости. Глупо считать, что если неприятная физиономия Полуяновой примелькается — я привыкну. Она же ещё и говорящая. И желание закрыть ей рот слишком часто пересиливает здравый смысл.

— Я не смогу с ними учиться!

— Сможешь, — не соглашается мама. — Вот как раз с ними и сможешь. В одиннадцатом «А» средний балл — четыре с половиной. А в «В» классе одни раздолбаи, и ты возомнила себя их предводительницей.

— Никем я себя не возомнила! — Закипаю одновременно с чайником, а мама разливает из него кипяток в кружки. — И их предводительница — не я.

— Ну раз не ты, значит, Шестаков, — ворчит мама, когда чай оказывается на столе, а потом патетично цитирует: — «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу кто ты». А твой приятель Тимур — будущий уголовник, у него на лице написано.

На это мне ответить нечего, поэтому я молча жую. Действительно, друзья — это отражение нас самих: ценностей, характера, поведения и мышления. И Тим такой же, как я, поэтому с ним даже молчать комфортно. Хотя после сегодняшнего он вообще не желает со мной разговаривать. Воспоминания об этом заставляют меня мрачнеть.

После ужина мама занята работой — рисует какой-то чертёж для нового инженерного проекта. Поэтому я, под предлогом необходимости делать уроки, ухожу играть в Варкрафт.

[1] Имеется в виду конфликт персонажей игры вселенной World of Warcraft.

4. Норм

27 сентября, пятница

Toxic — 2WEI

Новый день отличается от предыдущего лишь тем, что Князев в классе отсутствует. И если сначала меня это даже радует, потому что без него я ощущаю себя гораздо спокойнее, то на перемене между геометрией и алгеброй, выясняется, что спокойнее было как раз с Лисом:

— Ах, экскьюзми, — с притворным сожалением причитает Полуянова, пока на моей блузке расплывается пятно от газировки, которой она, якобы нечаянно, меня облила.

Хочется стереть её довольную улыбку ногой, ударив с разворота, но в кабинет как раз входит моя бывшая классная — Раиса Степановна.

— Романова, ты вроде класс сменила, а выглядишь как неряха, — высокомерно косится на меня математичка и под одобрительные смешки ботаников глубокомысленно добавляет: — Можно вытащить человека из «В» класса, но нельзя вытащить «В» класс из человека.

Вижу, как расцветает на фоне этого замечания Полуянова.

— Не обмочись от радости, — шепчу я Ксеньке, не имея возможности ответить Рупору, не спровоцировав новый вызов мамы в школу.

— Я-то не обмочусь, а вот ты, судя по всему, уже, — хихикает в ответ Ксенька, намекая на липкое и сладкое пятно от газировки на моей блузке.

Школьный день заканчивается паршиво, но «с обновками»: помимо следа на блузке, у меня теперь имеется в наличии ещё одно пятно синей пасты на колготках, листочек с надписью «крыса», приклеенный скотчем на спину куртки, полсумки скомканных рисунков с обидными карикатурами и еле сдерживаемое желание расплакаться.

Конечно, я ответила всем, кому могла: тех, кого нечем было облить в ответ, я облила сарказмом, Полуяновой «случайно» наступила на ногу так, что она теперь хромает, а сосед по парте Кирилл отхватил неприятный удар по печени, после которого долго стонал и не мог разогнуться. Но я и сама чувствую себя не лучше и плетусь домой так, словно не в школе была, а собственноручно вагоны разгружала. Я ошиблась, когда решила, что смогу это терпеть. Не смогу.

В надежде на разговор с Тимом заглядываю в курилку, но Шестаков отсутствует, а те, кто ещё позавчера приветливо здоровался со мной и весело шутил, теперь воротят носы и обзывают меня ботанкой. Блин-малин.

Слёзы застыли где-то в глазах, но я стараюсь не моргать, пусть они там и остаются. Я справлюсь, со всем справлюсь. В любом случае впереди выходные, чтобы набраться для этого сил.

Но когда вечером встаю на татами напротив хмурого Шестакова, понимаю, что до выходных ещё требуется дожить. За всё время тренировки Тим не произнёс ни слова, а теперь смотрит на меня, как орки орды на людей альянса[1].

— Так и будешь молчать? — интересуюсь я, пока сэмпай неторопливо прохаживается вдоль рядов учеников, давая указания перед спаррингом.

Шестаков ждал, пока я начну разговор первой, и тут же вскидывается:

— Пусть с тобой теперь Князев разговаривает.

Фыркаю, понимая, что он эту фразу два дня в голове прокручивал, чтобы швырнуть мне в лицо при встрече. Поэтому она получилась такой скомканной и затёртой, почти безэмоциональной.

— Хаджиме! — даёт Андрей Владимирович команду к началу боя.

Я даже не успеваю собраться, сконцентрироваться, выровнять дыхание, но Шестаков не торопится бить — ждёт моего ответа.

— И правда решил, что я сама напросилась в ряды ашек? — Делаю первый удар, но Тим легко уклоняется. — Что сама захотела проводить побольше времени в обществе ботаников и Полуяновой?

Мы двигаемся друг напротив друга. Босые ноги скользят по татами, а руки работают, скорее для вида. Соперник не защищает голову, но я бью в корпус, потому что сама больше сосредоточена на разговоре, чем на бое. Шестаков недовольно щурится:

— А что я должен был думать, по-твоему, когда увидел тебя… с ним? После того как Рупор на первом уроке объявила, что тебя перевели? Я дал тебе шанс объясниться, но ты промолчала слишком красноречиво!

Разозлившись, Тим делает резкий выпад вперёд и наносит удар ногой. Блокирую его коленом и контратакую прямым ударом в лицо.

— А ты так хотел, чтобы я начала оправдываться в присутствии Князева⁈

Спрашиваю, а сама понимаю, что да, именно этого он и хотел: чтобы я тогда попросила его о помощи. Более того: Тим был готов сделать мою просьбу поводом для драки с Лисом, но просьбы не поступило. Блин-малин. Эти двое друг друга стоят.

Бой продолжается, и на этот раз ни один не желает уступать. Каждый из нас слишком агрессивен. Впервые так устаю в спарринге с Шестаковым. Мы бьёмся так, словно на кону кубок за первое место, ведь несмотря на то, что Тим бьёт вполсилы, его удары быстрые и тяжёлые, я едва успеваю уворачиваться. Сегодня он впервые не поддаётся.

Короткий кивок в конце, и я разворачиваюсь, чтобы уйти в раздевалку, но сэмпай останавливает окриком:

— Подожди, Романова. — Спрашивает он, когда остальные расходятся: — У тебя всё в порядке?

— Всё норм, Андрей Владимирович. — Выдавливаю улыбку для убедительности. — Просто неделя выдалась не из простых.

В раздевалке первым делом умываю лицо. Переодеваюсь в рваные джинсы, лонгслив и косуху. Знаю, что Тим будет ждать у входа, потому что мы недоговорили. И он ждёт, привычно подпирая спиной исписанную граффити стену и подтверждая, что не только я для него предсказуема, но и он для меня.

— Ну давай, оправдывайся, Ниса, — с усмешкой разрешает он. — Здесь нет Князева. Только я и ты.

Останавливаюсь напротив, засунув руки в карманы косухи:

— Это была мамина идея, насчёт перевода. Наказание за жвачку в волосах Полуяновой. А ещё она надеется на то, что с ашками я стану лучше учиться.

— И как? Ты стала? — безучастно интересуется он.

— Нет, конечно. Я не протяну там долго и хочу вернуться, Тим. Очень хочу, но пока не знаю как.

Жду, что он скажет что-нибудь, но Тимур молчит. Точно так же, как вчера мочал Князев. Они ведь лютые враги, противоположности, а иногда похожие до смешного. Жду, что Шестаков предложит какое-нибудь решение или помощь, но он не предлагает. Произносит вместо этого:

— На то, чтобы вернуться, у тебя месяц, Ниса.

— А потом? — я удивлённо поднимаю брови, потому что его ответ — совсем не то, что мне бы хотелось услышать.

Он отступает от стены и делает шаг ближе. Наклоняется. Говорит непривычно тихо и резко:

— Потом я стану считать тебя одной из них и лучше уже не возвращайся. Твой уход и без того сильно подорвал мой авторитет.

Его слова такие холодные и резкие, что я застываю, словно внезапно покрылась корочкой льда. Но Шестаков не планирует дожидаться реакции на своё заявление. В этот раз он не собирается меня провожать и интересоваться тем, какие проблемы этот перевод повлёк для меня само́й. Тим просто уходит, оставив меня на крыльце одну.

— Номер мой разблокируй! — выкрикиваю вслед, но не знаю, услышал он или нет. А потом повторяю задумчивым шёпотом: — Месяц. Потом лучше уже не возвращайся. Блин-малин. Друг называется.

Домой плетусь в одиночестве, на всю громкость врубив в наушниках песни Эванесенс. Ещё никогда я так не врала тренеру, как сегодня, сказав, что «всё норм». Всё не норм. Совсем не норм.

Опавшие листья хрустят под ногами и разлетаются в разные стороны. Темнеет. В окнах зажигаются первые разноцветные огоньки. Я живу здесь с детства, и сотни раз брела по этому тротуару, но, отчего-то именно сейчас осознаю, насколько спокойной, привычной и размеренной была моя жизнь до вчерашнего дня. Теперь же, от ощущения неопределённости, нестабильности и неправильности происходящего, внутри всё дрожит и трепещет, словно я сама — осенний лист, который ветер бросает то в одну сторону, то в другую.

К счастью, мама снова задерживаемся на работе, поэтому дома я наскоро делаю бутерброды и устраиваюсь за компьютером, возглавив рейд по подземельям Нордскола[2]. Так, под звуки эпических битв и крики других игроков в наушниках, мне гораздо проще привести мысли в порядок.

Посчитав себя изгоем, я оказалась права. А поверив Князеву — нет. Даже если я захочу стать одной из ашек, мне это не по силам. Как ни странно, Тима я как раз могу понять: мой перевод поставил под сомнение его власть. Тем не менее он вернёт её так же просто: объявив меня врагом. Он ведь уже практически оборвал со мной общение и ничего не теряет, кроме нашей дружбы.

Увлёкшись, замечаю, что Арт втихаря утащил с бутерброда кусок буженины и сыра лишь тогда, когда осознаю, что хлеб съела без ничего. Кот в этот момент уже сгрыз половину добычи и с довольным урчанием уплетает остатки.

— Дуралей мохнатый. — Ловлю его за шкирку и тяну к себе, несмотря на протест.

Запускаю пальцы в пушистую белую шерсть, касаюсь своим носом розового, пахнущего недоеденной бужениной, влажного носа-треугольника, треплю мягкие кошачьи уши. От этого становится легче, хоть и ненамного.

В ушах шумит от чужой ругани, кажется, мы продули рейд, но я устало снимаю наушники и бросаю на стол. При мыслях, что в понедельник школьный дурдом начнётся по новой, а мама, несмотря ни на что, остаётся непреклонной, ничего не хочется.

— Мя-я-яу, — выражает своё авторитетное мнение Арт, но его совет, в чём бы он ни заключался, никак не мне помогает.

Негромко ворчу в ответ:

— Тебе хорошо — не нужно в понедельник идти к ботаникам. — Заглядываю в жёлто-зелёные глаза с вертикальными зрачками. — А мне снова придётся терпеть неудобства. И ради чего? Чтобы маму не вызвали к директору? Или чтобы угодить Лису? А как тогда, угождая всем подряд, я вернусь к своим?

— Мяу, — коротко заявляет кот, словно знает ответ.

Киваю, соглашаясь с ним:

— И правда, глупо как-то. Если молча терпеть — ничего не изменится. Так я точно никуда не вернусь. Придётся чем-то пожертвовать. Вопрос только: маминым спокойствием, обещанием Лису или возвращением в класс, в котором я учусь с начальной школы?

Арт не любитель долгих бесед и, устав терпеть, начинает выворачиваться из рук, делая вид, что он с этой минуты не кот, а пушистая жидкость, удержать которую становится проблематично.

— У меня есть цель, — сообщаю я Арту, пока он пытается укусить меня за палец ради собственного освобождения. — А для достижения цели, как говорил Макиавелли, все средства хороши. Ведь если маму вызовут к директору, она сразу станет более сговорчивой, а когда меня переведут обратно в «В» класс, то и на Князева мне сразу станет плевать. Арт, ты гений!

После этого я целую недоумевающего кота в покрытый шерстью лоб и выпускаю из рук, а в награду, и чтобы не обижался, выдаю ещё один кусочек буженины.

Задумчиво рисую на обрывке тетрадного листка фигурку шахматной королевы и заштриховываю маркером. Вэшки — это чёрные. Чёрные всегда выигрывают. Удивляют соперника стратегией и тактикой. Превращают защиту в атаку. Всегда добиваются своего.

В эту ночь даже уснуть не могу, продумывая, каким способом наиболее эффектно добиться желаемого. Но у меня выходные впереди, и я точно успею придумать такой план, от которого мама сама будет уговаривать меня вернуться к вэшкам.

[1] Представители враждующих фракций World of Warcraft.

[2] Часть вселенной World of Warcraft.

5. Война

30 сентября, понедельник

Devil — Fight The Fade

Говорят, начинать что-то в понедельник — плохая примета, но я не боюсь примет, поэтому в понедельник начинаю войну. Я в этом профи. Сражение должно быть коротким, ярким и эффектным. Блицкриг, не дающий противнику шансов отыграться. Королевам не пристало участвовать в битвах пешек, но мой статус сейчас слишком противоречив?

Тем не менее, выглядеть нужно так, как будто я всё ещё ферзь на поле d8[1]. Не припомню, когда собиралась в школу с такой тщательностью: на мне лучшая из коллекции чёрных кожаных юбок — с широким клёпаным ремнём, лонгслив с воротником, который при желании можно развернуть до самого лба, ворох цепочек и неизменная куртка-косуха. Довершают образ грубые ботинки и розовые гетры. И жвачка. Тоже розовая, куда же я без неё.

Вместо «идущие на смерть приветствуют тебя»[2], желаю маме привычного доброго утра, чтобы не вызывать лишних подозрений. Тем не менее она поглядывает с опаской, словно мой бунтарский настрой просочился из мыслей и стал слишком заметен:

— Ниса, ты ведь ничего не замышляешь, правда? — любопытствует она, участливо пододвигая ближе ко мне тарелку с не успевшей остыть яичницей.

Наверное, мамы интуитивно чувствуют, когда их дети планируют какую-нибудь шалость. Ну или, как в моём случае практически вооружённый мятеж.

Отзываюсь с самым невинным видом:

— Конечно, нет, мам.

Арт забирается на столешницу за моей спиной и, шевеля белёсыми усами, высматривает на столе что-нибудь вкусненькое. Вчера он сумел несколько раз лизнуть сметану на сырниках, но сегодняшний завтрак видится коту неинтересным, поэтому у него такой вид, словно официант ресторана принёс то, что он не заказывал.

Мама тоже смотрит с деловитым прищуром, но я стараюсь выглядеть ещё простодушней, и она делает вид, что поверила:

— У меня впереди крупный проект с частыми командировками. — Родительница вздыхает и качает головой, глядя на меня. — Боюсь, как бы ты совсем не отбилась от рук.

— Было бы от чего отбиваться, мам, — отзываюсь я с полным ртом, а прожевав, добавляю: — Занимайся лучше работой. А то, когда ты пытаешься заняться мной, мне не нравится.

Внутренне ликую: новый проект означает то, что маме будет совершенно не до меня и не до вызовов к директору. Да после первого же звонка от недовольной Валерьянки, она переведёт меня обратно в «В» класс без долгих уговоров! Это же просто праздник какой-то!

Поэтому в школу шагаю с довольной улыбкой. Напеваю детскую песенку «в траве сидел кузнечик» из нот распевки «ми-ре-ми-ре-ми-ре-ми», оставшейся в сознании ещё со времён занятий вокалом. Носком ботинка пинаю зелёное бутылочное стёклышко по тротуару. И даже не сразу замечаю, когда на пути вырастает Шестаков.

— Ты принёс то, что я просила? — интересуюсь я без долгих приветствий.

Тим всё же разблокировал мой номер, и не зря. На выходных я написала ему сообщение с просьбой раздобыть для меня кое-что. Знаю, что он может достать практически что угодно, и хоть отношения у нас теперь и спорные, он всегда поддерживает эффектные авантюры. Шестаков протягивает небольшую коробочку, которую я, повертев в руках, убираю в сумку, а он с хитрым прищуром интересуется:

— А тебе она зачем?

— У меня есть план, — не в силах скрыть воодушевления признаю́сь я Тимуру. — Оглянуться не успеешь, как я вернусь в наш класс. Надеюсь, моё место за третьей партой ещё никто не занял?

Тим усмехается:

— Твоих планов опасаюсь даже я, Романова. Надеюсь, школа хотя бы устоит, или предупредить МЧС? — В его глазах озорные искорки, словно между нами всё как раньше. И всё действительно почти как раньше, до тех пор, пока он не решает добавить: — Твоё место свободно. Пока что.

Это немного омрачает мой боевой пыл, но не настолько, чтобы передумать. Отвечаю Тиму самоуверенной ухмылочкой и первой поднимаюсь на школьное крыльцо. Заношу в раздевалку куртку и направляюсь к классу.

— Романова! — радостно восклицает Рупор так, словно ждала меня как минимум неделю. — Сходи тряпку намочи! И воду для цветов принеси!

Остальные ученики ждут в коридоре: перед самостоятельной в класс входить нельзя. Но ботаники довольны отведённой мне ролью математичкиной слуги — с разных сторон раздаётся несколько удовлетворённых усмешек. Вообще-то, я не люблю быть на побегушках, и не фанатка сказки про Золушку, всё же брезгливо тащу испачканную в меловых разводах тряпку в раковину. А пока набираю воду в пластиковую бутылку, в моей голове зреет новая гениальная идея.

С её реализацией не возникает проблем: пока Раиса Степановна самозабвенно пишет на доске какие-то формулы для самостоятельной, я без зазрения совести выливаю половину бутылки с водой на стул. Тканевая поверхность сиденья впитывает жидкость, словно губка, совершенно не меняя при этом цвет. Едва сдержавшись от зловещего хихиканья и потирания рук, выхожу в коридор к остальным одноклассникам.

— Эй, Романова, ты сегодня выглядишь ещё паршивее, чем в пятницу, — оживляется при моём появлении Кирилл — тот самый, с которым мне не посчастливилось делить парту. — У тебя снова траур?

В ожидании, пока математичка разрешит входить в класс, прислоняюсь к стене, так же как и остальные. Сейчас даже общество ботаников не способно испортить мне настроение. Лениво усмехаюсь:

— Это траур по твоему чувству юмора и отсутствующему интеллекту, Крапивин.

— Насчёт интеллекта я бы поспорил, — ухмыляется он. — Так и не запомнила причины начала Первой мировой?

Вместо ответа я легко макаю его в неудачи с информатикой:

— А ты так и не научился разработке программ для управления библиотекой с использованием классов и хранения данных в файлах?

Продолжить перепалку нам не даёт Рупор, приглашающая учеников в класс, но едва мы входим, а она сама усаживается за учительский стол, начинается предопределённый мной апокалипсис. Вода со стула мгновенно пропитывает светлую юбку математички, и она, покраснев, словно закипающий чайник, подскакивает со стула с яростным воплем.

Выглядит это комично, но прекрасно понимая, что смех чреват последствиями, я старательно держу лицо. Тем не менее актёрский талант дан не всем, а ботаники тоже оказываются людьми: кто-то смеётся, кто-то как минимум улыбается.

— Романова! — рычит математичка, но я изображаю максимально оскорблённый вид.

Пусть ещё докажет, что это я. Мы как раз на днях по праву презумпцию невиновности проходили, так что, не пойман — не вор.

— Что?

Математичка щурится и обводит недовольным взглядом украдкой хихикающий класс. Очевидно, она подумала о том же, о чём и я, и сомневается в моей причастности к внезапному повышению влажности учительских стульев.

— Достаём двойные листочки! — выплёвывает она и, отодвинув собственный мокрый стул меняет его на сухой, ученический. — И приступаем к самостоятельной!

В классе тут же воцаряется тишина. Я принимаюсь писать самостоятельную вместе с остальными, радуясь удачной реализации собственной идеи. Веселить ашек в мои планы не входило, но то, что Рупор на собственной шкуре ощутила то же, что в пятницу чувствовала я — приятно. Тем не менее радость длится недолго, потому что не успеваю я справиться с первым заданием, раздаётся злорадное:

— Сдаём работы!

То, что не успела я — ожидаемо, но, кажется, ботаники тоже ничего не успели.

— Раиса Степановна, времени слишком мало, — возмущённо произносит за моей спиной Лис. — Такая работа рассчитана на весь урок, а прошло десять минут!

— Правда, что ли, Князев? — издевательски переспрашивает математичка, принимая такой же невинный вид, как я сама десять минут назад. — К счастью, преподаю здесь я, а не вы, поэтому именно я решаю, что и на сколько рассчитано! Сдаём листочки, одиннадцатый «А»! Кто не сдал — сразу ставлю два!

Расчёт учительницы прозрачнее стёкол антикварного серванта в отцовском кабинете: она не стала искать виноватых сама, переложив эту неприятную обязанность на плечи моих новых одноклассников. А в том, что долго искать им не придётся, у меня нет никаких сомнений. Князев уже, не утруждаясь расследованием, сверлит мою спину таким красноречивым взглядом, что по позвоночнику пробегает холодок. Осознавать это не слишком приятно, но я всё равно не собираюсь задерживаться в этом классе надолго.

Ашки сдают листочки. Понимают, что всем им теперь суждено получить двойки-тройки, возможно, даже впервые, но противостоять этой несправедливости они не в силах. Полуянова шепчет Лису что-то явно ябедническое. Крапивин, недовольно сопя, больно пихает меня локтем в бок, а я с силой бью его ногой по голени, потому что не люблю оставаться в долгу.

Урок продолжается своим чередом, а едва звенит звонок, я покидаю класс первой, чтобы расстроенные и растерянные одноклассники, не успели окружить меня и выражать собственное недовольство.

Вопреки ожиданиям, этого не происходит. Следующий за алгеброй английский тоже проходит спокойно. Настолько спокойно, что даже подозрительно становится. Вижу, что одноклассники обсуждают что-то в классном чате. Очевидно, предмет обсуждения — я, но меня это не волнует. Пусть злятся, пусть негодуют, пусть планируют месть. Так даже лучше. Это ведь мой последний день в «А» классе, нужно, чтобы он запомнился.

Предвкушаю драку и даже хочу её сейчас. Жду, что ашки снова окружат меня, как в прошлый раз. Но, вопреки ожиданиям, после английского мне заступает дорогу Лис:

— Что ты творишь, Романова?

— А на что похоже? — в тон ему дерзко отзываюсь я.

После случившегося на алгебре, он и не ждал от меня сговорчивости. И всё же, в его зелёных глазах слишком явно читается нежелание со мной разбираться. Кажется, он предпочёл бы всё что угодно, кроме этого. Отвечает с усталым выдохом:

— Честно? На попытку суицида. Мы же с тобой договорились…

— Мы? Это ты договорился, Князев, а у меня нет никакого желания терпеть ашек, и я возвращаюсь обратно, понял?

Собеседник скептически изгибает правую бровь:

— Это ты так возвращаешься, значит? — Он прищуривается, словно моё заявление заставляет его пересмотреть какие-то личные решения и планы. Наконец, Лис кивает: — Хорошо. Возвращайся. Не стану мешать.

И отходит с моего пути, а потом действительно не мешает. Когда ашки всё же окружают меня на большой перемене, выбрав для этого практически безлюдный коридор третьего этажа, Князев отсутствует. Он не будет говорить своё веское «хватит», предоставив им право разбираться со мной самим.

Но на этот раз я не нуждаюсь в его вмешательстве. В груди кипит адреналин, словно там смешали уксус с содой, как в пробирке на химии.

— Ты не нравишься нам, Романова, — напрямую заявляет леопард-Никита. — И раз уж ты собралась свалить, то делай это быстрее. А пока — ты в нашей власти.

Блин-малин. Какой же идиот конь у Князева! Неужели не мог никого получше выбрать? Поумнее? Посаркастичнее? Вот у вэшек один из коней — Серёга Канин. Он находит для драк такие виртуозно несущественные поводы, что даже мне далеко до его таланта. А этот — прямолинеен до зевоты. Тьфу.

Полуянова стоит рядом с Никитой, с самодовольным видом скрестив руки на груди. В отсутствие Лиса, она здесь хозяйка. Подозреваю, что инициатор этого сборища тоже она. Когда я вернусь в свой «В» класс, ашки лишатся возможности открыто нападать на чужую королеву, и они трусливо используют возможность поквитаться, пока она ещё есть.

— Что ж, вы мне тоже не особенно нравитесь, — отвечаю я скучающим тоном, поудобнее закрепляя на плече ремень сумки — она слишком важна, нельзя упустить её в драке. — Но в твоей власти лишь слова. Я предпочитаю действия.

Вообще-то, в шахматах белые ходят первыми. Но наш бой неравный. Их четырнадцать (да, я посчитала), а я одна. Поэтому давать противникам фору в мои планы не входит. Все знают, что, когда драки не избежать, её нужно возглавить.

Поэтому первый удар Никита получает, а не делает — боковой локтем в подбородок. Рукопашника в любом случае пришлось бы обезвреживать первым, иначе мне не удастся освободить себе путь к туалетам в конце коридора. Следующий удар приходится по не успевшему опомниться Кириллу — сосед по парте отхватывает кулаком в лицо и тут же со стоном хватается за нос. Стоя́щую рядом с ним Полуянову просто отталкиваю к стене и бегу.

До конца коридора всего метров десять, и я преодолеваю их достаточно быстро. Следом устремляется шумная погоня, но я несусь вперёд быстрее ветра, мысленно благодаря сэмпая за частые беговые тренировки.

Вваливаюсь в уборную, захлопываю за собой дверь и мчусь к одной из кабинок. На реализацию плана у меня всего пара секунд — щеколда на двери слишком хлипкая. Тяну замок сумки и достаю раздобытую Тимом коробку, безжалостно рву пальцами тонкий картон. Церемониться некогда, как и читать инструкцию, но я и без того примерно представляю, что делать.

Первым делом расправляю воротник своего лонгслива, натягивая его до самых глаз. Дверь уже распахнута, и в женский туалет ворвались, кажется, не только девочки, но и вообще все преследователи. Отлично. Люблю, когда люди не разочаровывают собственной предсказуемостью.

Открываю извлечённый из коробки полукруглый металлический контейнер и дёргаю тонкую жестяную крышечку.

— Попалась, Ниса-крыса! — нараспев выкрикивает кто-то из «ашек», но я слишком занята, чтобы по голосу определять, кто именно.

Они ещё не знают, что попалась на самом деле не я. Достаю из кармана зажигалку и торопливо чиркаю кремниевым колёсиком, прислонив его к коротенькому фитилю. На то, чтобы сожрать верёвочку огню требуется короткое мгновение. Я заворожённо наблюдаю за пламенем и задерживаю дыхание.

Резко распахиваю дверь и швыряю начинающую дымить коробку в ошарашенную толпу ашек, а сама, зажмурившись, выбегаю за дверь.

[1] Это поле в шахматах занято ферзём черного цвета.

[2] Так приветствовали императора римские гладиаторы, отправляясь на арену.

6. Козырь

1 октября, вторник

Watch Me Burn — Michele Morrone

В кабинете директора с утра оживлённо, даже чересчур:

— … Она умудрилась поджечь в маленьком замкнутом помещении инсектицидную дымовую шашку! Вздумала отравить наших детей!

— … Я требую перевести эту социопатку в другой класс! Или вообще в другую школу!

— … Мы будем жаловаться в Управление образования!

Подпирая спиной стену у дверей кабинета, я даже не пытаюсь стереть с лица довольное выражение. Мысленно насвистываю «в траве сидел кузнечик». Шашка оказалась просто находкой — теперь перевести меня просит не мама, а родители всех остальных ашек. Ну не чудо ли? Просто какая-то магия вне Хогвартса!

С мамой я, правда, так и не объяснилась. Вчера, когда уходила спать, она всё еще негромко и серьёзно разговаривала с кем-то по телефону, а сегодня с утра умчалась на работу до моего пробуждения. В любом случае новости о моих подвигах успели достигнуть её ушей, и я уверена, что как только мама будет посвободнее, тут же прибежит к директору писать заявление о моём переводе.

— Ты ненормальная, Романова, — лениво комментирует Лис.

Он, и ещё три человека, подпирают стены рядом со мной. Если Князев остался цел благодаря своей политике невмешательства, то остальные — те, кто искренне не горел желанием со мной поквитаться: ладья с цветными прядями в косах, парень-пешка с нашивками футбольных команд на рюкзаке и девочка-фанатка корейского кей-попа, судя по картинке на белом худи.

Остальные сегодня в школе отсутствуют, но вчера я успела узнать, что ботаники тоже умеют материться в три этажа, пока лицезрела их ошалелые от дыма физиономии. У них слезились глаза, покраснела кожа, а кого-то даже вырвало. Все живы-здоровы, но сегодня остались дома. Зато вместо учеников в школу примчались их родители, объединившие усилия под эгидой единой цели: перевести Романову обратно в «в» класс. А я что? Я разве против? Я очень даже за.

— Не ненормальная, а справедливая, — отзываюсь с усмешкой. — Не люблю нечестные драки. Вот если бы Полуянова явилась выяснять отношения со мной один на один, как Пушкин с Дантесом на дуэли, всё было бы иначе. А так — каждый получил что хотел: я — возможность вернуться туда, откуда пришла, а твои одноклассники — хороший жизненный урок и подарок от меня на прощание.

Елисей отворачивается. Кажется, в произошедшем он винит себя: сделал неправильный выбор, не проконтролировал ситуацию, недооценил противника. Моя эффектная выходка бросила тень на его репутацию лидера, но мне-то до этого что?

Пока Лис молчит, в разговор вступает Катя — та самая ладья с цветными прядями:

— И тебе их не жалко?

— А им меня? Что-то я сомневаюсь, что, окажись я после вчерашнего в больнице с синяками и переломами, хоть кто-то примчался бы туда меня жалеть.

Катя пожимает плечами, подтверждая, что из них точно никто бы не примчался, но я это и так знала.

— Не было бы ни синяков, ни переломов, — с мрачной досадой признаётся Лис, подтверждая если, не своё одобрение вчерашнего, то как минимум молчаливое согласие.

Ашки просто хотели меня запугать, сломать, отомстить, а Князев предоставил им такую возможность, не подумав о том, что страх и отчаяние — слишком мощные мотиваторы. Они заставляют людей делать то, на что те никогда не решились бы сами. Они стирают границы дозволенного, открывают ворота жестокости, которую в приличном обществе принято держать под замком.

Тем временем атмосфера в директорском кабинете накаляется: Пётр Сергеевич, имеющий за куцый хвостик на голове прозвище Чиполлино, с трудом отражает атаки разъярённых родителей. Каждая его реплика тише и короче предыдущей.

Судя по визгливому голосу, больше всех старается мать Полуяновой. Это и немудрено: кажется, именно в Ксенькины руки я вчера швырнула шашку, она ведь ближе всех к двери стояла — молотила по ней кулаками, считая, что загнала меня в ловушку. Но именно в ловушке рождается стратегия. Там где кажется, что выхода нет, открываются новые пути к победе. Мне давно об этом известно.

Теперь Ксенькина мать считает, что загнала в ловушку несчастного Чиполлино. Что же, у осинки не родятся апельсинки. И отчего-то мне кажется, что у директора тоже имеется козырь в рукаве. Не дымовая шашка, конечно, но тоже нечто серьёзное. Вопрос только, в чью этот козырь пользу?

— … Ей вообще место в тюрьме, а не за школьной партой! Мы напишем петицию! Поднимем такой общественный резонанс, что всей школе не поздоровится!

После подобного фантазия уже рисует мне триумфальное возвращение в родной «В» класс. Я вернусь как победительница, как настоящая героиня, побывавшая среди врагов и поставившая их на место. Нужно потренироваться скрывать счастливую улыбку, чтобы выглядело так, будто в моей победе нет совсем ничего выдающегося. Выглядеть невозмутимо, пока одноклассники будут аплодировать мне, словно кинозвезде, получающей Оскар.

Что-то мама долго не появляется, а следовало бы. Иначе вопли Полуяновской мамаши приведут меня не в «В» класс, а в отдел полиции. Но мама, оказывается, даже сети в последний раз была в шесть утра, судя по мессенджерам. Хмурюсь, понимая, что ей в очередной раз не до меня, а козырь в рукаве Петра Степановича может не понравиться не только моим врагам, но и мне само́й.

Действительно, иногда интуиция работает слишком хорошо, но сейчас меня это не радует. Козырь Петра Степановича я узнаю́ по звуку чётких и уверенных шагов, когда он поднимается по лестнице. Свет из высокого окна падает на идущего со спины, а мне слепит глаза, но недовольное лицо мужчины я могу представить себе и так.

Как ни странно, он выглядит спокойным. На нём чёрный деловой костюм и рубашка с галстуком. Идущий к нам человек почти такой же монохромный, как и я. Да и помимо монохрома мы похожи настолько, что я кажусь его уменьшенной копией в женском варианте. Когда-то я страшно гордилась нашей схожестью, но со времён развода это обстоятельство стало страшно раздражать.

У кабинета отец коротко кивает мне и замершим в недоумении одноклассникам. Дёрнув на себя дверную ручку, входит в директорское логово без стука.

Напряжённо замираю, и вся превращаюсь в слух. Судя по повисшей в коридоре тишине — не я одна. Лис тоже хмурит брови, а свободная от стопки учебников рука сжата в кулак.

— Здравствуйте, Александр Викторович! — Чиполлино радуется появлению моего отца, словно тот — Дмитрий Донской, пришедший на Куликовскую битву, чтобы положить конец татаро-монгольскому игу.

Представление о том, как сильно ошарашено иго засевших в кабинете мамаш немного поднимает мне настроение, но не настолько, чтобы ослаб напряжённый узел, в который по ощущениям стянуло внутренности.

— Надеюсь, причина, по которой я должен был в срочном порядке отложить судебное заседание достаточно серьёзна? — без приветствий холодно бросает Александр Романов.

Он умеет делать подобные заявления максимально устрашающе, даже когда на нём нет чёрной мантии и носимого поверх неё белого воротника. Так вышло, что мой отец ещё и председатель городского суда. Тем, кто сейчас притих в директорском кабинете, об этом прекрасно известно, как минимум, матери Полуяновой. Тем не менее она, кажется, ошарашена его внезапным появлением не меньше остальных. Но и я сама не представляю, зачем отец явился сюда, и чем чревато для меня его вмешательство.

— Дело в том, Александр Викторович, что родители учеников требуют перевести вашу дочь в другой класс или другую школу, — спокойно объясняет директор, а в его голосе проскальзывают самодовольные нотки: он счастлив, ведь только что переложил проблему с больной головы на здоровую.

Эта его фраза отчего-то служит сигналом к старту коллективного ябедничества: голос подают сразу несколько мамаш:

— … Аниса плохо влияет на наших детей! У них теперь плохие оценки по алгебре!

— Она вносит раздор! А выпускной класс — самый важный! Им к поступлению готовиться надо, а не разборки устраивать!

— Вчера она отравила одноклассников дымовой шашкой!

Все эти жалобы звучат одновременно, мамы и отцы ботаников перебивают друг друга. Каждый намерен донести свою точку зрения до нового участника развернувшейся за дверью драмы.

— Мне об этом известно, — он отвечает спокойно, но голос хорошо слышен сквозь гомон.

Удовлетворённо хмыкаю. Ещё бы ему не было известно. Наверняка Ксенька в красках рассказала о том, как сильно ей не понравилась дымовая шашка. Тем не менее за прошедшее после развода время отец едва ли перемолвился со мной парой слов, и в школе ни разу не появлялся. Так из-за кого он явился теперь: из-за Ксеньки? Её мамаши? Моей матери? Меня?

— И ты считаешь, что это нормально⁈ — тут же вскидывается Полуянова—старшая, недальновидно вынося семейную ссору на всеобщее обозрение. — Что, если в следующий раз Ксюшу увезут в больницу из-за очередной эскапады твоей дочери? Аниса должна учиться в другом…

Она не успевает закончить предложение, потому что папа раздражённо, но веско перебивает:

— Аниса будет учиться в «А» классе. — Каждое слово звучит, словно удар тяжёлого молотка. Наверное, он таким тоном на работе приговоры зачитывает, отправляя людей в колонии или тюрьмы. — Это моё решение, и что бы вы все ни думали об этом, и куда бы ни жаловались, оно не изменится.

Прикрываю веки. Я слишком хорошо понимаю, что это значит. То, что сказанное — точка. Теперь хоть взорви я школу, хоть сожги её дотла, хоть обрей Полуянову наголо — это ничего не изменит.

— Но из-за её выходок наши дети… — начинает кто-то, знающий Александра Романова не так хорошо, как я.

Он обрывает говорящего коротким и твёрдым:

— Выходок больше не будет.

Блин-малин. На его месте я не была бы в этом так уверена. Даже если учиться я буду с ашками, точно знаю, что сумею обеспечить им при этом максимальный дискомфорт.

Тем не менее для остальных присутствующих папино заявление звучит убедительно. Лис рядом сотрясается от беззвучного смеха. Не верит. А возможно тоже только что осознал, что всё оставшееся до конца учебного года время я проведу в его классе, и теперь в его смехе мне мерещится что-то истерическое.

Отвлёкшись на Князева, пропускаю окончание митинга в директорском кабинете и возвращаюсь в действительность лишь тогда, когда передо мной снова возникает отец.

— Идём, Ниса, — заявляет он безапелляционно и проходит мимо так, словно я дрессированная собака, которая обязательно за ним последует.

Кажется, за то время, что мы не общались, папа забыл, с кем имеет дело. Но я буду не я, если не напомню. Дерзко фыркаю:

— У меня уроки.

— Нет у тебя сегодня уроков. — Он оборачивается, смотрит пристально прикидывает, чего от меня можно ожидать. — Вы пятеро выживших на сегодня освобождены и можете быть свободны.

— Значит, у тебя судебные заседания. — Я пожимаю плечами.

Сама не понимаю, хочется мне с ним идти куда-то и разговаривать, или нет. Имей я определённое мнение на этот счёт: сбежала бы. Но я стою, смотрю, взвешиваю необходимость разговора после долгого перерыва.

— С ними я как-нибудь сам разберусь, — он усмехается, и эта усмешка помогает желанию поговорить перевесить стремление умчаться отсюда так быстро, чтобы он только подошвы моих ботинок видел.

Поэтому я всё же плетусь следом за отцом, почти волоча за собой сумку по полу. Послушно сажусь на заднее сиденье блестящего чёрного джипа. Молчу, отворачиваясь к окну. Оказавшись за рулём, отец делает несколько звонков, суть которых сводится к тому, что в ближайшие пару часов он на работе не появится. Он не спрашивает — ставит в известность, предоставив помощнику разбираться с теми, чьи дела были назначены на это время.

Я мысленно прокручиваю то, что услышала у директорского кабинета, снова и снова, пытаясь понять, что же из сказанного отцом сильнее всего меня зацепило. Наконец, догадавшись, интересуюсь:

— Решение о моём переводе в «А» класс было изначально твоим?

— Да, Ниса, — негромко отвечает он.

От его ответа внутри разливается злость — густая, чёрная и липкая как смола. Это он решил. Вот так просто: взять и одним махом испортить мне жизнь. Дважды. В машине спокойно. Негромко урчит мотор. Радио выключено. Звуки с улицы не проникают внутрь благодаря хорошей шумоизоляции.

Внешне я тоже остаюсь невозмутимой:

— Почему?

Вместо того чтобы ответить, отец останавливает машину у кафе-кондитерской и предлагает:

— Пойдём, выпьем чаю.

Не то чтобы он спрашивал, или моё мнение в этом вопросе что-то решало. Он привык к тому, что его слушают безоговорочно, поэтому глушит мотор и выходит на улицу. Открывает передо мной дверцу машины.

Если не вдаваться в нюансы, есть сладости вместо того, чтобы сидеть на уроках — мечта любого ребёнка. Но в моём случае не вдаваться в нюансы не получается:

— Надеешься заткнуть мне рот пирожными, чтобы перестала задавать неудобные вопросы?

— Я задолжал тебе объяснения, Ниса, — одними губами усмехается отец. — Пирожные, если подумать, тоже.

7. Будущее

1 октября, вторник

Hunted — silent anthem

Поднимаю брови, силясь понять причины этого приступа внезапного великодушия. Так и не придумав логичных объяснений его поведению, заказываю чизкейк с Орео и молочный коктейль с ним же. Здесь играет негромкий лаунж, приятно пахнет свежесваренным кофе и выпечкой. Атмосфера располагает к доверительной беседе, но я напряжена до предела:

— И какие же объяснения ты мне задолжал?

После папиных слов в груди затеплилась какая-то неясная надежда. Сама не знаю, на что. На то, что мы сумеем помириться? Что он вернется? Что моя жизнь с его помощью изменится к лучшему?

В ожидании заказа занимаем самый дальний столик у окна. Когда-то мы часто ходили в это кафе втроем: я, он и мама, и мне казалось, что так будет всегда. Что родители всегда будут улыбаться друг другу, всегда будут поддерживать друг друга и заботиться. Тогда я еще не знала, что «всегда» — это тоже миф. На самом деле всё временно и всё заканчивается, причём хорошее, обычно, гораздо быстрее плохого.

— Извини, Ниса, — произносит отец и это настолько неожиданно, что я сначала недоверчиво замираю, потом склоняю голову к плечу — ищу в сказанном подвох:

— Тебе не кажется, что извинения за развод опоздали года на три? — Откидываюсь на спинку кресла и сверлю собеседника настороженным взглядом, но он снова усмехается:

— Не за развод. Мы с твоей матерью достаточно взрослые люди, чтобы принимать подобные решения, не спрашивая у тебя ни разрешения, ни советов. Но, пожалуй, каждый из нас слишком увлекся собственной личной жизнью. В результате твоё воспитание оказалось пущенным на самотёк.

Ну вот, и он туда же. Сговорились они с мамой что ли? Далось им моё воспитание? Лучше бы и дальше занимались каждый своей жизнью, честное слово!

Официант приносит мне чизкейк и коктейль, а папе — крепкий американо без сахара. Отклеиваю от глазури пирожного черно-белый кругляш печенья и задумчиво верчу в руках.

— У тебя теперь новая дочь, — ворчу, я и отвожу в сторону взгляд. — Вот её и воспитывай. Она не разочарует, а за новый айфон, так тем более.

Знаю, что это звучит по-детски. Вся эта ревность и зависть. Но они есть во мне, грызут изнутри, так куда их выплеснуть, если не на него? Отец удивленно вскидывает брови.

— Тебе тоже нужен айфон последней модели, чтобы начать хорошо учиться?

Не понимает он, что как раз айфон-то его дочери и не нужен. Я не зарегистрирована в популярных соцсетях, кроме игрового Дискорда[1], не снимаю глупые видео и рилсы, считая это пустой тратой времени. У меня нет стайки подружек, чтобы я переживала за качество сделанных с ними селфи. Блин-малин, да я теперь даже ни в одном классном чате не состою, так что новый телефон стоит на последнем месте в списке моих приоритетов.

— Мне ничего от тебя не нужно. — Делаю вид, что в данный момент меня интересует только печенье, чёрные половинки которого я отделяю друг от друга, чтобы выесть из середины белоснежную кремовую начинку. — Ни айфон, ни воспитание, ни помощь.

— Ольга сказала, что тебя устраивает после школы отправиться в профильное училище.

Отец выплевывает эту новость в надежде, что я её опровергну и тут же отпивает глоток кофе. Не удивлюсь, если он еще и рот прополощет после сказанного, но собеседник просто скрывает собственное раздражение. Меня, в свою очередь злит то, что мама для него теперь « Ольга». Не «Оленька», не «Олюшка», как когда-то, а Ольга. Как княгиня Ольга, которая из мести сожгла древлян.

— Представь себе, — дерзко сообщаю я и, прекрасно зная, как разозлят его мои слова, добавляю: — Стану маникюршей. Или массажистикой. Или поваром. Я, знаешь ли, еще не решила.

Умышленно громко хлюпая трубочкой, отпиваю коктейль из стакана. Смотрю при этом отцу в глаза — карие. Это наше единственное отличие, потому что у меня мамины — голубые. Мои, когда злюсь, становятся синими, а его — почти черными. Но сейчас папа не злится. Он подозрительно спокоен.

— Не станешь, Ниса, — отец отпивает еще один глоток кофе. — Вспомни, с чего мы начали наш разговор. Это я решил, что ты теперь будешь учиться в «А» классе. Как думаешь, почему?

Блин-малин. Боюсь даже представить. Но, силясь ответить на вопрос, выдвигаю предположения:

— Потому что обе Полуяновы выели тебе мозг по поводу той жвачки в Ксенькиных волосах? Потому что буква «А» тебе больше нравится? Потому что ты внезапно вспомнил, что у тебя есть дочь?

— Я не забывал. — Сделав очередной глоток, он ставит кружку на стол с неожиданно громким стуком. — И твоё будущее всегда было мне небезразлично.

Будущее. Одного слова оказывается достаточно, чтобы я поняла ход папиных мыслей. Мне стоило догадаться раньше. Ведь класс «А» — профильный, с уклоном на историю, обществознание, русский, литературу и… право. Большинство ашек — будущие юристы. Мы ведь даже дразнили их всё время словами в рифму, самым безобидным из которых было «трактористы».

Из груди внезапно вырывается истерический смешок, почти такой же, как у Лиса, когда он осознал, что я не собираюсь покидать его класс до самого выпускного.

— Я не пойду по твоим стопам, пап, — уверенно выговариваю я и крошу ложкой чизкейк так, словно это его идея. — Никогда и ни за что!

Отец допивает свой кофе и отодвигает от себя пустую кружку:

— От тебя этого пока никто и не требует, Ниса. Но ты закончишь школу в «А» классе, и закончишь ее нормально. И вести себя тоже будешь нормально.

— Ха-ха-ха, — произношу я, отчетливо выговаривая каждый слог, хотя на лице ни тени улыбки. — Моё хорошее поведение ты сегодня слишком опрометчиво пообещал. Решил заняться воспитанием дочери? Прекрасно! Готовься ходить в кабинет Чиполлино чаще, чем на работу!

Угроза не голословна. Его заявления о моем, связанном с юриспруденцией, будущем служат источником вдохновения для сотни… нет, для целой тысячи хитроумных и коварных планов. Да ради такого я не только дымовую шашку, я настоящий гранатомёт раздобуду!

— Я больше не собираюсь к директору, Ниса, — заявляет отец с непоколебимой уверенностью. И воспитание тебе действительно не помешает. А если ты решишься на еще одну такую выходку, как вчера — в тот же день переедешь жить к нам с Полиной. Как раз с Ксюшей общий язык найдешь.

Жить с ним и обеими Полуяновыми⁈ Кусок пирожного, который я только что положила в рот, в ту же секунду встает поперек горла.

— Да тебе мама не позволит! — выпаливаю я, откашлявшись, но на самом деле уверенности в этом у меня нет.

— С Ольгой мы это уже обсудили, и она согласна с тем, что подобный поворот событий пойдет тебе во благо. Ей, во-первых, некогда тобой заниматься, а во-вторых, результат, к которому привело ее мягкое воспитание, не устраивает нас обоих.

— Вряд ли Полуянова тоже будет рада такому соседству, — хмыкаю я, несмотря на то что внутри меня уже топит отчаяние.

Полуянова ведь ничего не решает. Решает папа. Всегда. И так, как он сказал, так и будет. Я слишком хорошо его знаю.

— Она тоже смирится, когда у нее не останется выбора, так что в её сговорчивости можешь не сомневаться.

Хочется так много ему сказать сейчас, но цензурного — почти ничего. Он ведь весь наш разговор заранее продумал, возможно даже задолго до сегодняшнего дня. Обидно осознавать собственную предсказуемость в его глазах. А беспомощность, которой его угроза сковала меня по рукам и ногам — еще обидней. Глубоко вдыхаю пахнущий корицей и кофе воздух. Мысленно считаю до десяти. Перед спаррингами это помогает, но сейчас что-то не очень.

Выдыхаю коротко:

— Я сбегу.

— Ты несовершеннолетняя, — тут же парирует он. — И куда бы ты ни сбежала — придется вернуться. У тебя тоже нет выбора, Ниса.

Ещё бы. Зная о его должности, наряд полиции притащит меня обратно по первому щелчку и пока в июле мне не исполнится восемнадцать, протест принесет неприятности только мне. Он прав. Блин-малин. Отец как всегда прав. Мне хватает ума понять: что бы я не предприняла, лишь усугублю положение. Ощущение такое, будто против меня ополчился весь мир. Вскакиваю с кресла, не доев многострадальное пирожное. Встаю, резко отодвигаю стул, задев столик на шаткой ножке. Позади со звоном разбивается о кафельный пол чашка из-под папиного кофе, что стояла на самом краю, но я не оборачиваюсь и бегу прочь.

Во рту сладкий привкус печенья Орео, но он впервые горчит. Сердце выстукивает неровный ритм. Я несусь по тротуарам, не разбирая дороги. Зачем вообще согласилась на этот разговор? Мы ведь три года толком не общались, следовало продлить молчание еще на три. Он ведь уже был записан мной в предатели, так что изменилось? Все мои надежды оказались глупыми и детскими.

Ноги сами несут по привычному маршруту. Преодолеваю несколько улиц, перебегаю дорогу на красный, мчусь позволяя ботинкам отшвыривать в стороны разноцветные листья, а сумке больно бить по спине. Плевать на то, что спешащие по своим делам прохожие сочтут меня сумасшедшей. Мне вообще сейчас на всё плевать.

Мысли мечутся в голове, силясь найти какой-нибудь выход, но из тех ловушек, что расставляет папа, выхода нет. Он такой же изворотливый, продуманный и расчётливый, как я, только в разы опытней. Мне с ним не тягаться. Бессмысленно пытаться обойти его манипуляции — он давно предусмотрел мои действия на десять шагов вперед. Эта логика безжалостно отвергает каждое « а если я…», которые одно за другим предлагает не желающее сдаваться сознание. Что бы я ни придумала, что бы ни совершила — лишь усугублю положение. Есть исходы, к которым я не готова — это оказаться в отделе полиции, коррекционной школе или в одной квартире с Полуяновыми.

Ощущаю себя загнанным зверьком, окруженным со всех сторон охотниками. Будто из каждого пожелтевшего куста на меня выжидательно направлено дуло очередного ружья. Поэтому бегу так быстро, что минут через десять начинает колоть в боку, а дыхание, за которым я не следила, поддавшись эмоциям, превращается в хриплое и прерывистое.

Позволяю себе замедлиться, лишь приблизившись к полуразрушенной трехэтажке. На бегу проскальзываю в дыру в заборе, которым огорожено серое здание. Половина дома осела на землю бесформенной кучей камня, шифера и проржавевшей арматуры. Вторая половина — стоит, как ни в чем не бывало, приветственно глядит на меня провалами давно разбитых окон.

Главный вход обрушен, поэтому пробираюсь через запасной. Именно через него нас эвакуировали в тот день, когда музыкальная школа работала в последний раз. Прошло лет десять, и память о случившемся покрылась белой туманной дымкой. Из-под нее проглядывают лишь наиболее яркие обрывки: оглушительный грохот; белые банты на лаковых туфельках, в которых я бегу по лестнице; чей-то крик и слёзы; сирены скорой помощи; испуганное лицо преподавателя по вокалу.

Зачем я раз за разом прихожу туда, где когда-то чуть не погибла? Может, жажду острых ощущений. Может, чувствую себя защищенной в месте, в которое побоится лезть кто-то еще. Может ищу одиночества и тишины. Понятия не имею, на самом деле.

Поднимаюсь по лестнице, на которой вперемешку с разбитыми стеклами, что хрустят под подошвой, разбросаны пожелтевшие и выцветшие листы с нотами фортепианных пьес. Всё здесь осталось таким же, как было в тот день. Я не задаюсь вопросами, почему не вывезли оставшиеся музыкальные инструменты, книги, мебель. За столько лет всё успело занести пылью, но эстетика сейчас мало меня волнует. Успокоив дыхание, нащупываю в кармане жвачку и кладу в рот. Вязкая слюна становится сладкой до приторности, а смирение приходит раньше, чем могло бы с учетом обстоятельств.

— Нет выбора, — повторяю я фразу отца, поднявшись на крышу.

Эти слова становятся почти осязаемыми. Словно кто-то написал их много раз и теперь они вьются в воздухе вокруг меня, на случай если я еще не поняла. Но я поняла, поэтому просто смотрю на суетящийся внизу город, задумчиво жую жвачку, выдувая из неё розовые пузыри.

Чиркаю зажигалкой, глядя, как маленький красный огонёк то загорается, то исчезает. Это успокаивает. Придется привыкать быть паинькой. Абстрагироваться от желания плюнуть в сторону каждого из новых одноклассников. Доучиться в одиннадцатом «А» до выпускного. Дождаться совершеннолетия, до которого больше полугода.

В том, что они будут долгими, у меня нет никаких сомнений. Но, превращая жвачку в очередную розовую кляксу на серой стене, я понимаю, что достаточно сильная, чтобы с этим справиться.

[1] Discord — онлайн-сервис для геймеров с функциями обмена мгновенными сообщениями чата, голосовых и видеоконференций.

8. Синяки

2 октября, среда

Two feet — You?

— Я не стану сидеть с ней за одной партой! — возмущается Крапивин, и даже не думает замолкать, когда я вхожу в класс.

На лице Кирилла уже нет красных пятен, но выглядит он бледным, а под глазами залегли темные круги. Мне его нисколечко не жаль. Слон должен был быть мудрым. Теоретически. От Крапивина мудростью даже не пахнет.

— Ну так и не сиди, — отвечаю я до того, как ему ответит замерший напротив него Князев. — Можешь сесть в коридоре, или в туалете, или вообще не приходить — у тебя масса вариантов.

Это заставляет присутствующих обернуться, но я невозмутимо прохожу мимо и бросаю сумку на привычное место за первой партой. Достаю учебник русского языка и тетрадь.

— Это у тебя масса вариантов, Ниса-крыса, — подаёт голос Ксенька. — Потому что сидеть с тобой за одной партой теперь не станет никто.

Устроив на парте пенал, я оборачиваюсь к ней:

— Почему это должно меня волновать?

Вообще-то волнует. Где-то глубоко-глубоко внутри, под апатией и мрачным хладнокровием, есть обида и глупое детское желание быть для всех хорошей. Но оно такое маленькое, что заглушить его не составляет никакого труда.

— Потому, что независимо от слов твоего отца, тебя здесь хотят видеть не больше, чем раньше, — кривится Кирилл.

— Мне, представь себе, твоя физиономия тоже не особенно нравится. Но я просто не смотрю на неё, чтобы меня не стошнило ненароком. Можешь не благодарить за лайфхак, — снисходительно разрешаю Крапивину я.

На самом деле невозмутимость дается мне нелегко. Понимаю ведь, что в отличие от меня самой, ашки ничем не связаны и драка до сих пор не началась лишь благодаря тому, что после случая с шашкой они до сих пор меня опасаются. Но как долго это продлится и что будет, когда они поймут, что их жертва, благодаря угрозам отца теперь беззащитна, как выброшенный на улицу котёнок?

— Можешь сесть на моё место, — мрачно сообщает Кириллу Князев и, собрав собственные вещи и рюкзак, пересаживается на место Крапивина.

Всё это время он молча следил за нами, а теперь принял какое-то решение. В отличие от большинства присутствующих, Елисей лично слышал вчерашний разговор в директорском кабинете и слова о том, что выходок больше не будет. Наши отцы чем-то похожи. Держу пари, Лис понял. Он не боится меня. Просто, как обычно, не хочет проблем, а может, просто винит себя за мою выходку, стоившую большей половине «А» класса отравления.

Не хочу смотреть на него, боясь разглядеть во взгляде жалость. Что угодно, только не это. Жалости к себе я не терплю. Она делает людей слабыми, а сейчас мне, наоборот, нужно быть сильной как никогда.

— Доброе утро, класс, — здоровается Валерьянка, и подмечает после короткой паузы: — О, у вас рокировка!

Нельзя сказать, что классная думает насчет этой смены фигур на шахматной доске, но судя по шепоту позади, тем, что Князев и Крапивин поменялись местами, не слишком довольна Полуянова. Это шах, ведь король оказался под боем, добровольно приблизившись к той, кто позавчера отправила пол класса на внеочередной больничный. К счастью, мне нет дела до чужого мнения.

— До того, как мы начнем урок, у меня есть короткое объявление: послезавтра в школе день самоуправления и выпускные классы традиционно принимают в нем участие. Я пущу по рядам список уроков. Записываемся — младшеклассников хватит всем.

«Вэшки» никогда не участвовали в подобных мероприятиях. Считалось, что хулиганы не сумеют научить младшеклассников ничему хорошему. Поэтому школьный день самоуправления много лет обходил меня стороной, но теперь, кажется отвертеться не удастся.

Действительно, пока Валерия Дмитриевна продолжает вести урок, листок с записью добирается до нашей парты, но до меня так и не доходит. Князев своей рукой записывает мою фамилию рядом со своей, напротив литературы у пятого «А», пятого «Б», шестого «А» и шестого «В».

— О таком принято спрашивать, — шепотом ворчу я, когда Лис передает листок сидящей позади нас Полуяновой.

Он усмехается, но не удостаивает меня ответом. Вместо этого аккуратными угловатыми буквами переписывает в тетрадь строчки из учебника и выполняет задание. Ботаник, что с него взять.

Даже странно, как он умудрился стать королем ашек с его пацифизмом, веснушками, рыжими волосами и хмурым взглядом из-за стекол очков. Каждый из пунктов (даже если не брать в расчет имя, гораздо больше подходящее сказочным королевичам, чем реальным людям) — идеальные поводы для насмешек и колкостей. И окажись Елисей в «В» классе, его дразнили бы целый день без перерыва. Но у ботаников он, такой спокойный и излишне миролюбивый отчего-то имеет авторитет.

— Не отвлекайся, — заметив, что я задумалась, Лис толкает меня локтем — не так больно, как Крапивин, а легко, только для того чтобы вернуть к действительности. — Уже сто сорок третье упражнение, а ты до сих пор на сто сороковом.

Хорошо еще, что он мысли читать не умеет. Хотя, может, он сам не знает, что именно сделало его лидером класса. Я считала, что им может быть только самый сильный, задиристый и громкий, но здесь, очевидно, иные порядки.

Остаток урока проходит спокойно. Когда вокруг нет постоянного шума и галдежа, как в «В» классе, я хорошо понимаю всё, о чем рассказывает Валерьянка и до звонка мне впервые удается выполнить нужные упражнения. Я даже успеваю подумать о том, что в словах родителей есть доля правды и учиться среди ботаников комфортнее, чем среди хулиганов.

Но следующий урок — физкультура и едва оказавшись в раздевалке понимаю, как сильно была неправа.

— Думаешь, легко отделалась, Ниса-крыса? — с ядовитой усмешкой заявляет Ксенька, окружив себя на всякий случай парочкой своих рыб-прилипал. — Мама сказала, что тебя всё равно исключат, рано или поздно.

К этому моменту я успела сменить юбку и футболку на широкие спортивные штаны и черный кроп-топ. Делаю к Полуяновой резкий шаг. От внезапного сокращения дистанции она отшатывается назад, к стене, а ее подружки, ахнув дергаются в стороны. Не могу сдержать усмешку, но она получается зловещей. Шепчу, склонившись к Ксенькиному уху:

— А мама не сказала тебе, что после моей следующей выходки я перееду к вам?

Вопрос на самом деле риторический и ответа не требует. Но, судя по тому, как удивленно округляются глаза Полуяновой и приподнимаются светлые брови, сказанное для неё — новость.

— Что-о-о-о? — ошарашенно тянет она.

Отрезаю с ухмылкой:

— Что слышала. Будем жить с тобой в одной комнате. Здорово, правда? И поверь, мне хочется этого еще меньше, чем тебе. — Склоняюсь к ней снова и произношу тихо-тихо: — Не провоцируй.

И, оставив Ксеньку думать над услышанным, выхожу из раздевалки первой. Урок еще не начался, и я останавливаюсь у окна. Смотрю на пасмурную улицу. В зале парни с грохотом бьют баскетбольными мячами по потрескавшейся краске пола и прыгают под кольцом. Обычно мы с Тимом в ожидании урока отрабатывали приемы или устраивали шуточные спарринги.

Тим. В волнениях последних двух дней у меня совершенно не было времени подумать о том, что теперь нашему общению с Шестаковым придет конец. Он ясно выразился, что вскоре станет считать меня одной из ботаников. И всё же, до сих пор надеюсь, что он сказал это не всерьез. Тимур умеет блефовать так хорошо, что наверняка солгал, чтобы убедить меня быстрее вернуться.

— Строимся! — выкрикивает физрук Нирван Порваныч (вообще-то Иван Михалыч) и одноклассники послушно выстраиваются в неровную линию.

Нирван Порваныч прохаживается вдоль неё постукивая пальцами по полосатому волейбольному мячу. Не найдя себе места среди одноклассников, я встаю в самый конец, замыкая начатый Князевым строй. Рост у меня средний, но стоять в середине не хочется. Будь моя воля, вообще встала бы где-нибудь в другом конце зала.

— Пляшите, одиннадцатый «А», — физрук обводит класс хмурым взглядом. — У меня отчёты, а у вас — волейбол. Команде победивших — пятерки.

Он бросает мяч Елисею и пробормотав «ты за старшего», исчезает в подсобке. Как только за ним закрывается дверь, начинается гвалт. Сегодня учеников в классе — шестнадцать, но поскольку шестнадцатая — я, то желающих брать меня в команду ожидаемо, нет.

— Пусть на скамейке сидит, а кто-нибудь лишний просто будет судьей, — предлагает Саша Цветаева, пожимая плечами.

Она еще один конь ашек и, предложенный ею выход кажется не таким уж плохим. В конце концов, я окажусь наравне с теми, кому не посчастливится оказаться в команде проигравших и просто не получу легкую пятерку. По физкультуре у меня и без нее оценки неплохие — те, кто занимается карате у сэмпая, физкультурные нормативы как семечки щелкают. Но Лис качает головой:

— Играют все. Романова, идешь в мою команду.

Что же, все, так все. На нашей стороне поля оказывается Катя Ватутина, ради игры собравшая цветные пряди в аккуратный пучок; любительница кей-попа — Юля Власова, футболист Боря Лукин и еще несколько человек. Политкорректный Князев умышленно подбирает команду из наиболее лояльных ко мне людей, чтобы избежать лишних ссор и склок. У отца-депутата научился, не иначе.

Остальные, во главе с Полуяновой, Крапивиным и рукопашником-Шумиловым остаются за волейбольной сеткой. Усмехаются, негромко переговариваясь о чем-то. Причина этих переговоров становится понятной, едва начинается игра.

Суть школьного волейбола в том, что все только и ждут, пока мяч подадут именно им. Это возможность показать себя, красиво отбить и заработать очко для своей команды. Если так, то я могу считать, что мне повезло: противники подают мяч исключительно мне. Хотя, правильно было бы сказать «по мне». Кажется, внезапная возможность поквитаться со мной, волнует их намного больше возможности выиграть.

Первый удар прилетает от Крапивина — неожиданный и болезненный. Запущенный со всей силы туго накачанный мяч попадает в бок. От него кожу начинает щипать, даже под кроп-топом. Кирилл усмехается и разводит руками, дескать, это у меня такие руки дырявые.

В следующий раз мяч прилетает от Шумилова. Я честно пытаюсь отбить, но снаряд ударяет по запястью с такой силой, что я не удивлюсь, если заработала вывих или растяжение. Потом едва успеваю уворачиваться. Некоторые мячи всё же получается принять, но кожу на руках саднит после таких подач.

Вижу, как хмурится Князев. Это ведь не только по мне удары. Каждый из них бьет и по его авторитету тоже. Тимур бы, не откладывая в долгий ящик, подошел и вмазал каждому, кто посмел усомниться в его власти. Но Елисей, осознавая, что ботаники в своем праве, не вмешивается. Тем не менее, с силой отбитый им мяч попадает и по Шумилову, и по Крапивину, а к концу урока наша команда выигрывает со счетом пятнадцать — тринадцать.

Следующие за физкультурой уроки я провожу в раздумьях о том, специально Лис отомстил моим обидчикам, или случайно? Лицо у него непроницаемое и никаких эмоций не выдаёт. Но после права, закончившегося последним, новый сосед поворачивается ко мне:

— Останься после уроков, нужно обсудить план ко дню самоуправления.

Может он защитил меня для того, чтобы получить ответную любезность? Но это он зря.

— Мне нужно? — переспрашиваю я с демонстративным удивлением, а потом добавляю с усмешкой: — Это ведь ты меня записал, не спросив, так что ты и готовься.

Князев скрещивает руки на груди:

— А был смысл спрашивать? Никто кроме меня в любом случае не взял бы тебя в пару.

В этом он прав, но я не собираюсь сдаваться так просто:

— Но я могла выбрать другой предмет!

— Твоя любимая информатика всё равно была уже занята, — Лис склоняет голову к плечу, но, поняв, что меня не переубедить, пытается зайти с другой стороны: — Неужели тебе охота краснеть перед пятиклашками?

— Неохота, конечно, — признаюсь я, и позволяю губам расплыться в довольной улыбке. — Но я и не буду. Ты ведь подготовишься, правда?

После этого, не дав ему ответить, я хватаю сумку и торопливо покидаю класс. У меня сегодня игровой рейд в Логово Ониксии, а потом тренировка. Какой тут день самоуправления?

Бок и запястья до сих пор помнят удары мяча. Дома, сняв одежду, я кручусь перед зеркалом, рассматривая успевшие налиться синяки. Хмурюсь. Боли я не боюсь, но если подобное придется терпеть до конца года, я могу не выдержать — разозлившись, вмажу кому-нибудь в ответ. И, как следствие, перееду к отцу и обеим Полуяновым. Папа ведь не станет разбираться, провоцировал меня кто-нибудь или нет. Он привык: есть преступление — есть приговор.

Долгожданный рейд срывается. После того, как наша десятка в прошлый раз продула рейд, команду покинул обидевшийся хил[1]. Выясняется, что второй целитель один не справляется, поэтому об игре не может быть и речи.

— Что усами шевелишь? — интересуюсь я у Арта, уже настроившегося на то, что для игры хозяйка привычно принесет за стол тарелку с бутербродами. — Если ты не собираешься быть моим новым хилом, то рейд отменяется.

Кот, разумеется, собирается быть исключительно котом, и применять на себя иные роли отказывается, даже за буженину.

Поэтому на тренировку я отправляюсь в ужасном настроении. Оно становится еще хуже, потому что выясняется, что Тим в зале отсутствует.

— Романова, не знаешь, что с Шестаковым? — интересуется сэмпай. — Он в школе был?

Когда-то мы с Тимуром были не разлей вода, а сейчас я понятия не имею, где он и что с ним. Он снова заблокировал мой номер. Пытаюсь вспомнить, сталкивались ли мы в школе, но если бы сталкивались, я бы точно запомнила. Поэтому честно отвечаю:

— Не знаю, не видела.

— Ясно, — тренер хмурится. Кивает на моё запястье: — А синяк откуда?

Это он ещё на боку огромную отметину не видел, потому что ее очень кстати скрывает куртка. Но говорю, снова не солгав:

— В волейбол играла, мяч приняла неудачно.

— У тебя точно всё нормально, Романова?

— Всё в порядке, Андрей Владимирович. — Выдавливаю улыбку, понимая, что вот сейчас, на третий раз, всё же солгала.

Но сэмпай делает вид, что поверил, и начинает тренировку. Спаррингов сегодня нет, но макивары[2] я бью с такой силой, словно они виноваты во всех моих неприятностях.

[1] Хил — от слова healer, целитель, который лечит, воскрешает и усиливает остальных игроков своей группы.

[2] Макивары — тренажеры для отработки ударов в единоборствах.

9. Союз

3 октября, четверг

Two feet — You?

Я превращаюсь в невидимку. Ашки присмирели. Может, поняли, что раз уж Лис меня не трогает, то и им не стоит. А может Полуянова в полной мере осознала перспективу поселиться со мной в одной комнате. В любом случае, факт остается фактом: поскольку и король, и королева, меня игнорируют, остальные следуют их примеру.

Поэтому уроки проходят спокойно, и даже немного скучно. На праве я вслушиваюсь в нуднейшую лекцию о понятиях преступления и наказания. На алгебре вместе с остальными пытаюсь исправить двойку по прошлой самостоятельной. На информатике подключаю к компьютеру Крапивина удаленный доступ и любуюсь тем, как он удивленно чешет голову и ругает непослушный курсор. На истории слушаю о странах Антанты и рисую черной гелевой ручкой на уголке тетради. То, что изначально кажется просто клубком тонких линий, с каждой новой черточкой складывается в общий сюжет, обретает смысл.

— Это что? — шепотом интересуется Лис, заметив картинку.

Кажется, о странах Антанты ему уже всё известно, потому что слушает он невнимательно. Отвечаю, стараясь не привлекать к себе внимание историка:

— Фростморн. — Услышав это слово Князев поднимает похожие на медную проволоку брови, и мне приходится объяснить подробнее. — Зачарованный меч из Варкрафта[1]. Он поглощает души своих жертв и наделяет владельца огромной силой.

Собеседник усмехается. В истории России он может дать фору учителю, но об истории Азерота[2] не знает вообще ничего. Ловлю себя на глупом желании рассказать, но в этот момент наш разговор привлекает внимание историка:

— Романова, Князев, вы сели вместе, чтобы разговаривать? — хмурится он, сверля обоих взглядом. — Что такого интересного вы решили обсудить прямо во время урока?

Блин-малин. Сейчас он опять будет задавать дурацкие вопросы по теме урока, в которой я не разбираюсь. Терпеть не могу это ощущение и уже чувствую, как шея сама собой втягивается в плечи. Но ситуацию внезапно спасает Лис, невозмутимо заявив:

— Дискутировали о том, в какой степени политика стран Антанты способствовала эскалации конфликта, Олег Васильевич.

Историк недоверчиво склоняет голову к плечу:

— Да неужели? И в какой же?

Я напрягаюсь, потому что даже для того, чтобы понять фразу Князева, приходится приложить усилия. Хочется закатить глаза от всех этих заумных словечек, которые Лис использует с демонстративной небрежностью. К счастью, на поставленный Трофимом вопрос Князев отвечает сам:

— Любой союз предполагает взаимные обязательства и при возникновении локального кризиса повышает вероятность вступления союзников в конфликт. — Он жестикулирует руками, обозначая враждующие страны. — Это способствовало старту гонки вооружений и милитаризации, особенно между Францией и Германией. А когда все стороны уже настроены на конфликт, он в любом случае произойдёт, верно? Достаточно маленькой искры, чтобы полыхнуло пламя. Этой искрой и стало убийство эрцгерцога.

Оппонент хмыкает, признавая правоту отвечающего. Князев рассуждает уверенно и смело, но справедливость сомнений историка в том, что я способна поддержать беседу на заданную тему вполне обоснована:

— А вы что думаете, Романова? Дискуссия предполагает полемику. Вы в чём-то несогласны с Елисеем?

— Согласна, — киваю я. Понимаю: то, как мы оба выкрутимся из этой ситуации, теперь напрямую зависит именно от меня. — Но есть ещё кое-что. Любой союз предполагает недоверие. Какими бы нерушимыми не казались договоренности, от сомнений никуда не деться. Подозрительность всегда приводит к кризисам, а те, в свою очередь, к конфликту.

— Интересный взгляд на проблему, Аниса, — неожиданно хвалит меня историк, впервые за все годы учёбы. — Ведь именно недоверие стало причиной Боснийского кризиса. Ладно, продолжим урок.

Лис тоже смотрит странным взглядом, а я гордо задираю нос. О Боснийском кризисе я не имею ни малейшего понятия. Просто взяла за основу триумвират Альянса, Орды и Пандарии, распавшийся из-за недоверия и мнительности участников. Союзы одинаковы в любых мирах, включая выдуманные, и объединяет их одно: все они временны, и даже самым крепким из них суждено распасться.

— Останься на пару минут, — повторяет вчерашнюю просьбу Князев, когда последний урок заканчивается. — День самоуправления уже завтра. Нужно обсудить темы занятий.

Неужто Лис решил, что после того, как мы вместе ответили историку, между нами что-то изменилось? Что наш разговор на уроке что-то значит? Что Лис сумел втереться ко мне в доверие? Что между нами теперь тоже союз, или даже дружба?

— Нет уж, — мотнув головой, я торопливо собираю вещи в сумку. — Это твоя идея, вот сам к занятиям и готовься. Оценки за это никто не ставит, так что причин для стараний я не вижу.

Князев недовольно щурится. Произносит задумчиво:

— Тебе важно противостоять именно мне или всему миру в целом?

Замираю. Этот вопрос достаточно личный, заставляющий копнуть в поисках ответа слишком глубоко и узнать о себе нечто такое, чего знать не хочется. Хорошо, что всегда можно прикрыться легкомысленностью:

— Я никому не противостою. Просто делаю то, что хочу, а то, чего не хочу — не делаю.

И ухожу, чтобы ненароком не поймать взгляд Князева. Тем не менее, чувствую, как он прожигает мне спину до тех самых пор, пока не покину кабинет. Надеваю куртку на ходу, пока мурашки всё еще щекочут где-то между лопаток.

Мне не нравится Князев. Тем, что он относится ко мне не так, как теоретически должен относиться. Попади к вэшкам королева ашек, Тимур бы её живьем сожрал, и косточек не оставил.

Лис поступает прямо противоположным образом. Его поведение слишком похоже на помощь и защиту, в которых я не нуждаюсь и не собираюсь их принимать. И всё же, эта его непредсказуемость цепляет меня, словно крючок игрового автомата с игрушками, то и дело заставляя мысли крутиться вокруг образа рыжего ботаника.

Не хочу думать ни о Елисее, ни о его помощи, ни о вопросе, который он мне задал. Всё вышеперечисленное автоматически вызывает во мне внутреннее неприятие и ощущение неясного дискомфорта. Выходя из школы, достаю из сумки наушники, собираясь заглушить лишние мысли песнями Эванесенс. У неё хорошие композиции, подходящие — эмоциональные и с надрывом. Прохожу мимо труб теплоизоляции за школой, выбирая нужную мелодию, но едва поднимаю взгляд, сталкиваюсь с Шестаковым.

Тим стоит один. Курит, и смотрит на меня хмуро и оценивающе. И если с Князевым говорить не хочется, то к Тимуру я неосознанно тянусь, словно мы разные полюсы магнитов. Поэтому, опустив наушники на шею, подхожу к Шестакову сама.

— Привет, — говорит он и выдыхает в мою сторону горький серый дым.

Морщусь. Я пробовала курить — Тим и его друзья когда-то угощали, но мне не понравилось: ни запах, ни привкус, ни ощущения — не моё. Интересуюсь, остановившись рядом:

— Почему на треньке не был? — Ловлю его взгляд и тут же добавляю, чтобы не выдать лишней заинтересованности: — Сэмпай спрашивал.

— Не захотел, — выговаривает Шестаков по слогам. — Завтра приду. Наверное.

Будь всё как раньше, я бы уселась на трубы рядом с ним, дождалась, пока Тим, одну за другой, выкурит несколько сигарет. Мы вместе болтали бы свешенными вниз ногами и встречали выходящих из школы знакомых. Потом так же вдвоём шли бы домой, неспеша, расслабленно и спокойно. Вместо этого я чувствую, как напряжена каждая мышца в теле, словно перед спаррингом. Понимаю: сейчас решающий момент, чтобы переубедить Шестакова. Чтобы понять кто мы друг другу теперь.

— Я не вернусь, Тим, — сглатываю слюну, потому что после этой фразы, сказанной вслух, в горле неожиданно пересыхает. Как-будто только теперь, когда я её озвучила, сказанное стало реальностью. — Я пыталась, но стало только хуже. Директор вызвал отца, и он приехал…

— Почему? — интересуется собеседник, практически безучастно — так, словно до моих проблем ему и правда нет дела. — Вы же с ним не общались три года.

— К сожалению, он теперь решил снова быть причастным к воспитанию дочери. — Я недовольно закатываю глаза, чтобы передать несогласие с этим фактом. — Мой перевод в «А» класс — его идея, а с ним воевать бесполезно.

Шестаков поджимает губы и тушит бычок об оцинкованную сталь трубы.

— Со всеми можно воевать, — дерзко и уверенно заявляет он. — Было бы желание. Вопрос в том, как далеко ты готова зайти.

Со стороны легко судить, но я понимаю, что мои с отцом силы неравны, и реши я бороться, в итоге окажусь в одной квартире с Полуяновыми. Возможно, будь я такой же жесткой, решительной и принципиальной, как Тим — дошла бы до конца и устроила бы Ксеньке с ее матерью «веселую жизнь», но какая станция будет следующей? Отдел полиции? Исправительная колония для несовершеннолетних? К такому я не готова и уверена, что лучше остановиться сейчас.

— Тим, я не хочу с ним воевать, понимаешь? Пока мне не исполнилось восемнадцать, у меня связаны руки. Я просто закончу школу, а потом уеду отсюда подальше, чтобы приезжать только на семейные праздники… — отвожу глаза в сторону, чтобы не видеть разочарование в его взгляде.

— Сдаешься, значит, — со вздохом констатирует Шестаков. — Хорошо, я понял.

И что бы он ни понял, это точно не хорошо, потому что фраза звучит настолько угрожающе и зловеще, что у меня перехватывает дыхание. Но его всё ещё можно переубедить. По крайней мере, мне так кажется:

— Тим, ну ничего ведь не изменилось. Я — это я, независимо от того, в каком классе учусь. Что мешает нам остаться друзьями, как раньше?

Я рассматриваю его. Вижу, как недовольно дергается краешек губ, как вздымаются крылья носа, как сверкает в синих глазах решительность.

— Нет, — Шестаков качает головой, а потом ловит мое лицо за подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом. Говорит тихо, но отчетливо, и каждое слово отпечатывается в сознании, словно он его ржавым гвоздём выцарапывает: — Всё изменилось, Ниса.

— Тим… — Опускаю глаза и касаюсь его руки.

Он пахнет табаком и мятой. И так близко, что я могу разглядеть каждую, из его светлых ресниц и своё отражение в тёмных зрачках. Не понимаю, зачем он так безжалостно перечёркивает нас из-за своих принципов. Неужели авторитет, положение, уважение и чужое мнение ему настолько важны? Через секунду Шестаков выдергивает руку так, словно я заразная.

— Значит, теперь я тебе понадобился? И любви, и романтики сразу захотелось? — выплевывает он желчно. — Теперь, когда ты стала одной из них.

— Я осталась прежней, Тим, — повторяю я, чувствуя, как слезы подступают к глазам. Он истолковал моё касание по-своему, и я чувствую себя униженной. Не оттолкни я его тогда, всё было бы иначе. Но разве сумею сейчас что-то доказать? Надежды мало, но я предпринимаю последнюю попытку: — И ты всегда был мне нужен. Ты мой друг, Тим. Лучший. И единственный.

Но Шестаков медленно качает головой, подтверждая, что наш союз разрушен.

— Уходи. — Он поджимает губы и становится настолько не похож на себя прежнего, что вызывает желание схватить его за плечи и трясти до тех пор, пока не вернётся, не станет тем Тимом, которого я знала — с озорной улыбкой и искорками смеха в глазах, с румянцем на щеках и шутками по поводу и без.

Но я его не тормошу его. Признаю его право быть вот таким — чужим и холодным. Может, он отойдет, мы ведь и раньше не раз ссорились, хотя вот так серьезно — ни разу.

Ухожу, послушно пятясь назад, а потом, разворачиваюсь и быстро шагаю прочь. Снова надеваю наушники, но всю дорогу до дома не могу найти подходящей песни. Настроение настолько паршивое, что ни уроки делать, и есть, не хочется. Рейд снова отменен из-за отсутствия хила, и, выполнив от скуки пару игровых квестов, я выключаю компьютер.

Арт развалился на кровати и спит, смешно сопя и подергивая задней лапой. Его не волнуют на межклассовые конфликты, ни союзы с кем бы то ни было, ни который день срывающиеся рейд, а круг интересов ограничен едой, сном и игрой с наполовину обглоданной мышью из искусственного меха.

— Мне бы твою беззаботность, — ворчу я, но кота не трогаю, чтобы не разбудить.

[1] В игре World of Warcraft Фростморн символизирует падение героя и превращение его в злодея, муки выбора между добром и злом, а также мощь и опасность темных сил.

[2] Азерот — это вымышленный мир, в котором разворачиваются события вселенной Warcraft, и других проектов компании Blizzard Entertainment.

10. Сказки

4 октября, пятница

Mulholland Drive — Rhea Robertson

За завтраком мама в приподнятом настроении. Она одновременно жарит яичницу, варит кофе, наливает мне какао и печатает кому-то сообщения в телефоне.

— Саша сказал, что вы поговорили, — ни с того ни с сего, не то спрашивает, не то сообщает она.

То, что для неё отец всё ещё Саша, раздражает. Ну, хоть не Сашенька, и то ладно. Так странно — несмотря ни на что, мама умудряется любить того, кто её предал и променял на другую. Взрослые иногда могут вести себя глупо, до смешного. Напридумывают себе любовь, поверят в неё, а потом сами страдают.

— Можно и так сказать, — хмуро отзываюсь я и прикрываю рукой широкий зевок. — Он сообщил, что мой перевод — его затея.

— Это так. Но я полностью с ним согласна. — Мама нечасто бывает столь категорична. — Нам обоим небезразлично твоё будущее, Ниса.

Сыплю в приготовленный ею какао маршмэллоу и флегматично размешиваю. Ложка звонко стучит по краям кружки с изображением Сильваны[1]. Моё будущее действительно могло бы быть иным, расти я в полной и счастливой семье. Если бы папа, как раньше, катался со мной на коньках зимой, шутил о нашей с ним схожести и забирал с тренировок в плохую погоду. Маме об этих мыслях не говорю — расставание и без того причинило ей много боли. Знаю, что реши папа вернуться, она бы всё простила, и это злит еще больше. Интересуюсь, подвигая ближе тарелку с яичницей:

— И что, ты правда согласилась бы на мой переезд к Полуяновым?

Маме ведь от этого было бы хуже всех: у Ксенькиной матери оказался бы не только её бывший муж, но и дочь, пусть и не по своей воле. Да, работа здорово отвлекает. Она вытащила маму из того кошмара, в который мы обе окунулись после развода. Но ей всё еще плохо. Она не говорит, но об этом не нужно говорить. Я чувствую и так, без слов.

— Да, — кивает она и опускает взгляд в тарелку. — И всё же, это крайняя мера и надеюсь, что до этого не дойдет.

Я тоже надеюсь, но жизнь такая штука, что ни в чем нельзя быть уверенным наверняка. Какое-то время мы обе молчим. Мама хмурится, увлеченно переписываясь с кем-то по телефону, а я просто хмурюсь. Мне мерещится, что даже глазунья хмурится из тарелки. Поэтому, чтобы не терпеть ещё и её укоризненный взгляд, расправляюсь с яичницей поскорее, макая в густой желток наколотый на вилку кусочек хрустящего тоста.

— Неужели в новом классе так плохо? — спрашивает мама, отвлекшись от переписки. — Мне кажется, атмосфера там гораздо дружелюбней и комфортней, чем в твоём прошлом.

Я бы поняла, если бы в эти слова она вкладывала сарказм, но родительница искренне так считает. Старательно отгоняю от себя мысль, что среди ашек мне не так плохо, как могло бы быть. Благодаря одному человеку, что отнесся ко мне хорошо. Незаслуженно хорошо. Блин-малин.

— Тебе кажется. — Вспомнив про Елисея и то, что сегодня нам с ним вести уроки у младшеклассников, мрачнею ещё сильней. — Но не переживай, я доучусь там. Исключительно для того, чтобы не попасть под крайние меры папиного воспитания.

Не мне критиковать его. Я ведь такая же: упрямая, как баран, настойчивая как Арт, выпрашивающий буженину, и привыкшая добиваться своего во что бы то ни стало, как он же.

— Просто я волнуюсь за тебя, Ниса, — признается мама со вздохом. — Я вся в работе. Иногда мне кажется, что с отцом тебе действительно было бы лучше.

— Тебе кажется, — с нажимом повторяю я ещё раз и, торопливо вымазав с тарелки остатки желтка, ставлю её в посудомойку. — Всё будет хорошо, мам.

С отцом и правда было бы лучше. Но лишь в том случае, если бы он, как и прежде, жил вместе с нами. Но такого варианта нет. А тот вариант, что предлагает он — ужасен. И для меня, и для мамы. И, чего греха таить, для обеих Полуяновых тоже.

После завтрака я впрыгиваю в черные джинсы, надеваю лонгслив и, накинув сверху любимую косуху, отправляюсь в школу. Уроки, которые сегодня предстоит вести, должны, судя по расписанию, проходить в двадцать третьем кабинете на втором этаже.

По пути к нему меня грубо толкает Витя Тимофеев, из вэшек. Удар получается настолько неожиданным и сильным, что я отшатываюсь, но обидчик, не глядя на меня, удаляется в противоположном направлении. Он пешка и пару недель назад готов был выполнять мои приказы по первому щелчку пальцев. Что же, теперь он подчиняется только Тиму и, очевидно, исполняет его волю.

Вторым меня толкает Коля Попов. У Шестакова послушные пешки, не подкопаешься. Но в этот раз я готова к подобному повороту и, вместо того чтобы отшатнуться, хватаю обидчика за шиворот:

— В чём дело, Николя? — угрожающе шиплю я ему в лицо. — Ты разучился смотреть перед собой?

Вижу, как бегают из стороны в сторону его глаза, ища защиты и помощи, но вокруг, как назло, одни младшеклассники.

— Не разучился, Нис, — выдаёт он, наконец и разводит руками. — Но, думаю, ты и сама всё понимаешь.

Киваю с готовностью:

— Понимаю, Николя. И ты тоже пойми. — Мой кулак резко впечатывается в его мягкий живот, заставляя согнуться пополам от боли. Ему бы на тренировки ходить не помешало, где на спаррингах такие удары быстро учат не расслабляться. — И другим передай, что я очень понимающая…

— Романова? — Рядом оказывается Елисей.

Он смотрит на изображающего степлер Попова, потом на меня, и без труда выстраивает логическую цепочку предшествующих этой сцене событий, но я поспешно отвечаю:

— Идём, скоро звонок. — Не желая объясняться с ним за происходящее, перевожу тему разговора: — У какого класса первый урок?

— У пятого «А». — Лис мрачнеет, но я и без того знаю, что увиденное ему не нравится.

Странный он. Излишне миролюбивый. Если всё время избегать проблем, они всё равно когда-нибудь догонят и обрушатся все разом. Но Князев каким-то непостижимым образом умудряется сохранять баланс. Или просто умело делает вид. Вот и сейчас он предпочитает не комментировать ситуацию, а обсудить предстоящие занятия несмотря на мой категорический отказ готовиться заранее:

— У них тема урока — «Сказка о мертвой царевне». — Он быстро шагает по коридору, у меня не остается выбора, кроме как догонять и слушать. — А у шестиклашек обсуждение волшебства и морали в этой же сказке.

— Это Пушкин? — интересуюсь я, наконец, подстроившись под его широкие шаги.

Лис усмехается:

— А ты не безнадежна.

Проводить уроки даётся ему легко. Пятиклашки слушают рассуждения рыжего с открытыми ртами. Он сам как из сказки, еще и с редким именем одного из героев. Я отворачиваюсь, чтобы спрятать улыбку, когда дети задают ему дурацкие вопросы вроде тех, знаком ли он с семью богатырями и может ли разговаривать с ветром и месяцем. Окажись я на месте Лиса, наверное, разозлилась бы, но Князев умудряется отвечать им добродушными шутками и возвращаться к теме урока:

— Есть ли любовь в произведении? — задает он вопрос, после которого вверх уверенно взлетают несколько рук.

Это ведь тоже ашки и тоже ботаники, только мелкие. Любопытно наблюдать за младшеклассниками со стороны: между нами всего пять лет разницы, но сейчас они ощущаются целой пропастью. Малыши кажутся такими наивными и простодушными. Они искренне тянут руки и торопятся ответить. Большинство из них явно симпатизируют временному учителю, особенно девочки. Для них Лис — олицетворение благородного и смелого королевича из сказки.

— Елисей влюбляется в царевну с первого взгляда и любит даже после того, как она умерла, — смущенно отвечает девочка с первой парты, а потом ответы сыплются с разных сторон один за другим:

— Любовь помогает героям пережить все трудности!

— Любовь Елисея возвращает царевну к жизни!

Князев кивает, и продолжает мысль:

— И счастливый финал сказки символизирует триумф истинной любви над злом и завистью, — бросив на меня взгляд он усмехается: — Что это вы, Аниса Александровна, глаза закатываете, у вас иное мнение на этот счет?

Скрещиваю руки на груди. Так положено, чтобы на уроках мы называли друг друга исключительно на «вы», обращаясь друг к другу по имени-отчеству, как настоящие учителя. Для нас это тоже игра, но в отличие от Князева я не успела к ней привыкнуть и не знаю всех правил. Тем не менее, отвечаю:

— Я думаю, что не стоит верить в такие сказки, Елисей Викторович. — Обвожу хмурым взглядом класс, видя, как меркнут адресованные Князеву улыбки, и продолжаю, обращаясь к ученикам: — Любовь — это просто блестящий маркетинговый ход, чтобы продать людям идею «счастливой жизни». Сказки и песни, книги и фильмы, внушают вам, что любовь — это волшебство, способное решить все проблемы. Даже оживить мертвых, как в «Сказке о мертвой царевне». Но это всё ложь. На самом деле никакой любви не существует, а мертвые не оживают от поцелуев. Об этом даже в вашем возрасте следовало бы знать.

Ощущаю, как легко мои слова сменили атмосферу в классе с приятной и теплой на гнетущую. Даже солнце, только что светившее в окна, скрылось за тучами, словно кто-то щелкнул выключателем. Елисей оборачивается ко мне, склоняет голову к плечу, щурится недоверчиво:

— Ты правда так считаешь?

Киваю, выдерживая его пристальный взгляд. Конечно, я так считаю. И удивлюсь, если он сам думает иначе. Тем не менее, он не стремится ни спорить, ни переубеждать.

Дальше урок проходит спокойно, но тот жизнерадостный тон, который Князев сумел задать изначально, вернуть уже не получается. Словно я своей фразой умудрилась испортить настроение всем присутствующим в классе. И мне бы ощущать мрачное удовлетворение от этого факта, но отчего-то я чувствую себя паршиво.

На двух следующих занятиях Князев больше не заикается о любви. Он предлагает придумать для сказки альтернативный финал и решить, что было бы, если бы мачеха царевны была не злой. Помогает вычленить из сюжета моральные уроки и определить их актуальность в современном мире. Шестиклашкам же от Лиса достается каверзный вопрос о том, почему у царевны не было имени.

— Может, Пушкин не смог его придумать? — предполагает мальчик, сидящий у окна в третьем ряду.

— Не думаю, что у Александра Сергеевича было плохо с фантазией, — усмехается Князев. — Есть еще варианты?

Варианты есть, но вряд ли Лис именно это имел ввиду:

— Чтобы, когда она умерла, её не было жалко?

— Чтобы Елисею было сложнее её найти?

Мне и самой интересен ответ. Нехотя признаю, что учитель из моего соседа по парте получился бы отменный: Князев умеет поддерживать дисциплину, умеет заинтересовать, умеет каким-то непостижимым образом завоевать авторитет без применения силы. Это впечатляет.

— Во-первых, образ царевны от отсутствия имени становится универсальным, — наконец отвечает он, так и не дождавшись правильного варианта от учеников. — Во-вторых, это помогает сконцентрировать внимание читателя на сюжете, а не на индивидуальных качествах героини. Это такой художественный прием, позволяющий каждому читателю представить царевну такой, какой он пожелает, и мысленно дать ей то имя, которое ему нравится…

— Аниса Александровна, например, — громко шепчет кто-то с задних парт и хихикает, а я фыркаю, понимая, что нахожусь в шаге от того, чтобы испортить настроение и этому классу тоже.

Если уж на то пошло, то появись я в русских сказках, точно была бы антагонистом: злой мачехой, Змеем Горынычем или Кощеем Бессмертным. А благородные королевичи вроде Елисея бесят меня до зубовного скрежета.

С шестым «В» оказывается поладить сложней. Половину урока Князев вынужден суровыми взглядами пресекать шепотки, а потом, когда один из учеников не выдерживает и задаёт вопрос, наступает очередь Лиса закатить глаза:

— А это правда, что вы подожгли в туалете второго этажа дымовую шашку?

Вопрос адресован мне и задан с таким благоговением, что я не могу скрыть довольную улыбку.

— Правда, — отзываюсь я не без гордости. — Только этаж не второй, а третий.

— Ва-а-а-а-ау! — восхищенно тянут несколько человек и засыпают меня вопросами: — А она настоящая? Военная? А где такую взять?

Я собираюсь ответить, но Князев касается моего локтя, заставляя замолчать и перевести на него удивленный взгляд:

— Аниса Александровна обязательно ответит на все ваши вопросы, но только после того, как вы ответите на мои, правда, Аниса Александровна?

При этом он смотрит на меня неотрывно и выжидательно. Зеленые, как трава, глаза, поблескивают за стеклами очков. Ещё этот аромат лета, исходящий от него, окутывает меня, сбивая с толку…

— Правда, — зачем-то киваю я, хотя только что планировала вступить в конфликт.

[1] Леди Сильвана Ветрокрылая — один из самых известных и значимых персонажей вселенной World of Warcraft. Бывшая верховная жрица эльфов, она стала Королевой Отрекшихся. Сложный персонаж с трагической судьбой. Она сильна, решительна, но часто действует из мести и боли. Её мотивации иногда вызывают споры среди игроков.

11. Настойчивость

8 октября, вторник

Shout — Zayde Wølf, IVESY

В этот раз я сама готовлю завтрак, потому что мама торопливо собирает вещи в красивый ярко-красный чемодан.

— Где деньги ты знаешь, да и на карточке у тебя достаточно, — она носится по квартире, словно метеор: только что шуршала пакетами где-то в ванной, а сейчас уже в кухне, отдаёт мне указания. — Я буду звонить тебе, как только смогу, но, если случится что-то из ряда вон выходящее, свяжись с отцом. Я его предупредила.

— Да справлюсь как-нибудь, мам, — тяну я недовольно. — Иди лучше сэндвичей поешь. Они с форелью, авокадо и руколой — твои любимые.

Мама никогда от таких не отказывается, и сегодня — не исключение, но ест она на бегу — теперь тарелка сопровождает её во время марафона по комнатам.

— Но если вдруг что, не забывай телефоны спасательных служб, — с полным ртом наставляет она откуда-то из коридора.

Ворчу, откусывая от своего сэндвича кусочек:

— Я постараюсь сделать так, чтобы от меня не пришлось никого спасать.

Почему-то именно сейчас ощущаю себя взрослой и самостоятельной. Той, кто легко справится в одиночку до начала ноября. Зато мама хорошо вжилась в роль беспомощного ребёнка, забывающего то паспорт, то кошелёк, то билеты на самолёт. Напоследок она недовольно вытряхивает из своего чемодана забравшегося туда Арта и всё-таки уезжает, оставляя нас с котом вдвоём. А пока я закрываю за ней дверь и долго машу рукой на прощание, пушистый мерзавец ухитряется утащить из оставленного на столе сэндвича кусок форели.

— Дуралей! — беззлобно комментирую я, но вместо того, чтобы отобрать у него добычу, доедаю свой диетический безфорелевый сэндвич.

В школе за несколько дней ничего не изменилось. Ашки всё так же негостеприимны, а вэшки не оставляют попыток толкнуть свою бывшую королеву в коридорах. Тим меня избегает. Демонстративно. Он теперь даже на тренировки ходит с другой группой, а в школе мы каким-то чудом не пересекаемся. Это держит меня в неприятном напряжении: понимаю, что, в конце концов, поговорить нам всё же придётся, и догадываюсь, что разговор будет не из приятных.

Это создаёт ощущение надвигающейся беды, которую никак не остановить, но я не предпринимаю попыток что-то изменить. Да и что я могу? Это как пытаться повесить обратно на ветки осенние листья, чтобы предотвратить зиму — не нужно, неправильно и глупо. Я ведь не сделала ничего ужасного, и Тим тоже это поймёт, рано или поздно. Просто ему нужно время, чтобы остыть и смириться с моим переводом. Я ведь смирилась, значит, и он сумеет. А потом мы снова будем друзьями, как раньше.

— Все уже определились с темами проектов? — отвлекает меня от раздумий голос учительницы по праву.

Урок уже подходит к концу, и бо́льшая часть рассказанной Ириной Витальевной (за глаза её принято называть «Ива» по первым буквам инициалов) информации об ответственности за нарушение правил дорожного движения прошла мимо меня. Тем не менее я сама не остаюсь без внимания:

— Аниса, тебе, как новенькой, придётся определяться побыстрее, чтобы успеть к концу года. Работы предстоит много. Выбери, к кому присоединишься. Скорее всего, все ребята уже выбрали темы.

В этом она ошибается. Мне, как обычно, не просто будет найти пару. В прошлый раз помог Князев, но после того как вчера я чуть не сорвала его уроки, он вряд ли вызовется желающим.

— Мне проще будет одной, — уверенно произношу я, поднимая на учительницу взгляд.

Но она мало знает о наших школьных порядках, о войне ашек и вэшек, о том, сколько проблем вызвал мой перевод в другой класс. Ива — адвокат. Она появляется здесь только для того, чтобы провести свои занятия. И если в «В» классе она невозмутимо читала свои лекции сквозь галдёж, понимая, что никому из учеников до её предмета дела нет, то в «А», где право является профильным, всё иначе.

О том, что ашки к концу года должны подготовить и защитить правовое исследование, мне известно. Оценка за него пойдёт в аттестат. Я-то в любом случае не планирую связывать жизнь с юриспруденцией, но тому, кому выпадет готовиться со мной, не повезёт. Хотя у них, вероятно, имеются и другие причины для нежелания быть со мной в паре.

— Не проще, — бесстрастно отрезает она. — Вас теперь чётное число, так что все разобьются на пары, поскольку исследование предполагает командную работу. Кто у нас в прошлый раз остался один?

Шумилов нехотя поднимает руку:

— Я остался. Но тоже предпочёл бы защищать проект в одиночку.

— Нет уж, — учительница остаётся непреклонной и безапелляционно заявляет. — Проекты одиночек я не приму.

Мне, в общем-то, всё равно, чем закончится эта ситуация. Друзей среди ашек у меня нет, поэтому с кем бы ни выпало готовить и защищать проект, это в любом случае не понравится ни мне, ни тому, кому выпадет незавидная участь быть моим помощником.

И всё же, я искоса поглядываю на Князева, который в этот момент целенаправленно избегает на меня смотреть. Знаю, о чем он думает. О том, какими проблемами чревато ввязаться в подготовку в паре со мной. Я почти слышу его мысли о том, что совместно с Шумиловым мы не только проект не подготовим, но и, возможно, подерёмся. Честно говоря, я даже не против — Никита давно просит. Поэтому просто наблюдаю за Лисом со стороны и пытаюсь угадать, что победит: его героизм, пацифизм и желание помочь, или необходимость подготовить лучший проект и защитить его на отлично. Он постукивает по парте кончиками пальцев, мысленно взвешивая приоритеты на красивых позолоченных весах:

— Я буду работать в паре с Анисой, — произносит Князев наконец. — А Никита в таком случае с Ксюшей.

Довольно хмыкаю. Елисей в очередной раз подтвердил статус благородного сказочного королевича, спасшего одноклассников от проблем в моём лице. И понимает ведь, что тем самым обрёк на неприятности самого себя. Интересно, остальные оценили жертву? Или только я одна заметила?

Шумилов рад такому повороту событий. Но судя по вздоху, раздавшемуся за моей спиной, Полуянова, лишившаяся партнёрства с будущим медалистом, недовольна. Возможность насолить ей подобным образом я даже не рассматривала, поэтому она становится приятным бонусом. На губах расцветает довольная улыбка.

— Вот и хорошо, — констатирует Ирина Витальевна. — Рада, что мы так легко всё решили.

Это ей хорошо. Она уйдёт после урока, и мысли об этом разговоре вскоре выветрятся из её головы с уложенной волосок к волоску причёской. Для нас же самое интересное только начинается.

Князев, наконец, встречается со мной взглядом, пытаясь понять, что у меня на уме. Он не забыл, как на прошлой неделе я чуть не сорвала его уроки. А теперь с той же лёгкостью могу сорвать подготовку к проекту. Отец ведь предостерёг меня только от открытого противостояния, а про мелкое пакостничество ничего не говорил. Им и займусь.

Но, кажется, не только я слышу мысли соседа по парте, но и он мои. Мы поразительно хорошо понимаем друг друга для врагов. Лис выдыхает негромко, так, чтобы слышала только я:

— Не посмеешь.

А я воспринимаю сказанное как вызов, и моя улыбка становится ещё шире. Шепчу ему:

— Проверим?

— Не советую. — Тон Лиса становится угрожающим.

Его приоритеты для меня как на ладони: оценки, медаль, репутация. Теми, кто печётся о том, что скажут о нём другие, вообще поразительно легко манипулировать. Уже предвкушаю новое противостояние с Князевым и мысленно потираю руки.

— Я могу быть очень настойчивым, если дело касается того, что для меня по-настоящему важно, Ниса.

Звенит звонок, знаменующий конец урока, но мы его не замечаем:

— Вот и проверим, кто из нас настойчивей, — ухмыляюсь я. — У меня нет ни времени, ни желания заниматься твоим проектом, Князев.

— Не моим, а нашим, — заявляет он, и я неожиданно замечаю, как уголки его губ на мгновение приподнимаются в едва сдерживаемой улыбке. — Привыкай называть вещи своими именами.

Мне показалось, или наше противостояние ради противостояния ему тоже…нравится? Что же, придётся проверить кто кого настойчивей. Это даже может быть интересно.

От осознания того, что мама уехала в командировку и дома, за исключением Арта, меня никто не ждёт, идти туда не хочется. Поэтому я снова отправляюсь в заброшенную музыкальную школу. Снова поднимаюсь по усыпанным стёклами ступенькам. Снова смотрю на город с крыши. Снова поднимаю повыше ворот куртки-косухи, чтобы ветер не продувал — здесь, на высоте третьего этажа, его порывы гораздо ощутимей.

В этом месте я чувствую себя спокойно. Взбираюсь на старый деревянный ящик и сижу, беззаботно болтая ногами и жуя жвачку. Достигнув стадии смирения с тем, что я остаюсь в «А» классе, мне стало проще. Я даже нашла для себя стимул в том, чтобы вместо проблем доставлять Полуяновой небольшие неприятности. Надеваю наушники и ищу в плейлисте телефона подходящую песню, но найти так и не успеваю — за спиной раздаются шаги. Подбросив в воздух кубик жвачки, ловлю его губами и отправляю в рот, а потом оборачиваюсь, заранее зная, кого встречу.

Оказавшись на крыше, Князев оглядывается по сторонам. Знаю, что он тоже часто сюда приходит, но, во-первых, делает это в другое время, а во-вторых, всегда остаётся на нижних этажах. Мы пересекались пару раз, бродя словно призраки, но всегда молча расходились, уважая чужое личное пространство. А сегодня Елисей впервые нарушил правила. Для того чтобы продемонстрировать настойчивость, не иначе.

Блин-малин. Глушу в себе раздражение в надежде, что Лис, как положено, уйдёт, ничего не сказав, но он вопреки надеждам произносит:

— Хотел поговорить с тобой, Романова. И знал, что здесь и сейчас — лучшее время и место.

— Я бы поспорила, — отзываюсь хмуро и нехотя опускаю наушники на шею. — Но твою настойчивость оценила, и если на этом всё, то можешь идти.

Естественно, после столь прозрачного намёка, Елисей и не думает уходить исключительно мне назло. Шурша по крыше подошвами кроссовок, он подходит ближе. Прячась от ветра, накидывает капюшон белого худи и засовывает руки в карманы.

— Почему ты сюда приходишь? — спрашивает он вместо ответа и садится на противоположную сторону ящика, оказавшись от меня на расстоянии метра.

Хороший вопрос, ответ на который мне неизвестен, поэтому негромким эхом интересуюсь:

— А ты зачем?

Князев неопределённо ведёт плечом:

— Не знаю. Наверное, каждый раз, приходя сюда, я возвращаюсь к началу. Напоминаю себе, что на самом деле слаб и беззащитен, что человеческая жизнь слишком хрупкая, что каждой минуты, прожитой с того дня, когда обрушилась половина здания, могло бы для меня не случиться. Но они случились, эти минуты, и я благодарен. Поэтому ценю каждую из них и стараюсь выжать из неё как можно больше. Кто знает, сколько их ещё осталось?

Глубокомысленно. В отличие от меня, Князев в тот день был в самой гуще событий. Его первым достали из-под завалов. Обрывки моих воспоминаний о случившемся содержат картинки пятен крови на вороте его белой рубашки и галстуке-бабочке.

Интересно, если бы в тот день не ему, а мне угрожала реальная опасность, я тоже стала бы такой: активисткой, отличницей, ботаником, идущим на золотую медаль? Нет. Вряд ли.

— Можешь выжимать и дальше, — легко разрешаю я и выдуваю из жвачки огромный розовый пузырь. — Но у меня совершенно другой ритм жизни и никакого желания доказывать кому-то, что я чего-то стою. Я знаю себе цену и без медалей, и без отличных оценок, и без заискивания пешек. Даже не будучи «королевой», я — это я.

Князев беззлобно усмехается:

— Не думал, что ты тоже веришь в эту шахматную чушь. Ты права, Романова, ты — это ты. Но я знаю, какая ты. Не пытайся казаться хуже, чем есть.

Ветер поднимает с крыши пыль, закручивая в маленький вихрь. Я отворачиваюсь, не дав ей попасть в лицо. Небо затянуто серыми облаками, и солнце почти скрылось за горизонтом.

— Не думай, что знаешь меня, — произношу я и спрыгиваю с ящика, не желая ждать, пока этот разговор свернёт в сторону проекта по праву. — Ты не знаешь, Князев. Совсем.

После этого я привычно приклеиваю жвачку к стене и шагаю прочь, не дав ему сказать последнее слово, но Лис, кажется, и не планирует. Он остаётся на ящике и смотрит на город, а я, спускаясь по лестнице, гадаю, обернулся он, чтобы глянуть мне вслед, или нет.

На город опускаются сумерки. Уличные фонари загораются один за другим, разливая по усыпанным листьями тротуарам жёлтый свет. Прохожих совсем немного. Кто-то спешит с работы, кто-то, кутаясь в плащи, выгуливает собак.

Когда прихожу домой, начинает темнеть. Обычно Арт встречает меня у входа и мяучет, что соскучился, но сегодня в квартире тишина. Обеспокоенно брожу по комнатам, пока не нахожу кота спящим на своей кровати. Он потягивается и зевает, морща белую мордочку, но не встаёт.

— Эй, ты чего? — тормошу я его, но кот просто смотрит на меня огромными жёлто-зелёными глазами, фыркает, недовольный тем, что я его разбудила.

Переодевшись в пижаму, устраиваюсь рядом, глажу его мягкую шерсть и тоже засыпаю.

12. Темнота

9 октября, среда

The Darkness is Coming — Oshins, Neutopia

Утро начинается с тревоги за Арта. Возможно, где-то в параллельной Вселенной существуют коты, которые могут не есть ничего долгое время, но это точно не про моего. Миска с кормом остаётся полной со вчерашнего дня, а сам он лишь немного попил воды.

— Арт, прекрати, я волнуюсь, — сообщаю я и треплю его за ухом.

Кот выглядит больным и слабым. Треугольный нос сухой, и подушечки лап — жёлтые, а не розовые, как обычно. Вообще-то, с Артом уже случалось подобное, когда он весной съел живого майского жука, залетевшего в окно. В тот раз кота рвало, потом он несколько дней отлёживался, но в итоге пришёл в норму. Успокоив себя тем, что и на этот раз всё обойдётся, я отправляюсь в школу, но весь учебный день сижу как на иголках, жалея, что питомцу нельзя позвонить и спросить, как он себя чувствует.

Я не ввязываюсь в перепалки. Прощаю нескольким вэшкам толчки и тычки. Оставляю без внимания пару язвительных замечаний от ашек, и совершенно не реагирую на реплики Князева. А как только звенит звонок с последнего урока, хватаю сумку и мчусь домой. Кажется, на трубах вижу Шестакова, но мне сейчас и не до него тоже.

Несусь по ковру из опавших листьев, сталкиваясь с недоумевающими прохожими. Даже дыхание успевает сбиться, потому что я неправильно дышу ртом, впуская в лёгкие пахнущий сыростью прохладный воздух. Поднимаюсь по лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек, чтобы обнаружить: если что-то и изменилось с утра, то явно в худшую сторону.

На этот раз кот даже плохо реагирует на моё появление. Теперь он неподвижно лежит на полу, не сумев взобраться на кровать, после того как спустился попить воды.

— Арт! — дрожащим голосом зову я, но он вяло дёргает головой и снова устало прикрывает веки.

Блин-малин. Интуиция подсказывает, что в этот раз ничего не обойдётся и ситуация гораздо серьёзнее случая с майским жуком. Паника медленно, секунда за секундой, сковывает мышцы, перехватывает не успевшее восстановиться дыхание, обосновывается в горле неприятным болезненным комком. Слёзы подступают к глазам, размывая картинку перед ними, а мысли беспокойно мечутся в голове, не давая ухватиться хоть за одну.

Лучше бы плохо было мне само́й, а не ему. В этот момент вдруг отчётливо понимаю, как сильно Арт дорог мне, и как катастрофически я боюсь его потерять. Мама, как назло, не на связи. И я даже подумываю над тем, чтобы позвонить отцу, но не хочется, чтобы он видел меня такой, как сейчас: уязвимой, разбитой, готовой расплакаться в любой момент. Кажется, со времён развода родителей я не ощущала себя настолько паршиво.

Дрожащими руками набираю номер такси, чтобы вызвать машину до ветеринарной клиники. Пытаюсь вспомнить, где хранится кошачья переноска. В панике мечусь по квартире, ощущая, как давят стены и как мало кислорода в воздухе. Прикрываю веки и пытаюсь собраться с силами, сконцентрироваться, но ничего не выходит. И, словно этого мало, раздаётся звонок в дверь. Долгий и требовательный. Я никого не жду и не открываю почти минуту. Но когда раздражающая трель повторяется, всё же щёлкаю замком.

— Князев? — не сразу выговариваю я, с трудом сфокусировав на однокласснике беспомощно блуждающий взгляд. Потом добавляю с усталым вздохом: — Ты победил. Ты настойчивей. Я займусь твоим проектом, но не сейчас. Сейчас уйди, пожалуйста, мне не до тебя.

Он странно на меня смотрит, но я не в том настроении, чтобы думать о его взгляде. Небось пытается понять, что со мной не так. Он не знает меня такой. Такой, как сейчас, даже я саму себя не узнаю́. Пытаюсь невежливо захлопнуть дверь у него перед носом, но он успевает ещё более невежливо просунуть в щель между дверью и косяком носок кипенно-белого кроссовка.

— Что с тобой, Романова? — спрашивает он обеспокоенно и, не дожидаясь разрешения, оказывается в прихожей.

Говорить получается с трудом, противный ком в горле разрастается с каждой минутой. Отвечаю коротко и тихо:

— Ничего. Со мной — ничего. — При попытке объяснить ситуацию, слова застревают в глотке, потому что произнести вслух то, что Арт прямо сейчас умирает, у меня не хватает сил.

Отвожу взгляд, боясь расплакаться, но Лис поднимает моё лицо за подбородок, заставляя на себя посмотреть.

— Ниса? — Тон у него встревоженный, должно быть, выгляжу я по-настоящему пугающе.

— Мне нужно в ветеринарную клинику, — нахожу я, наконец, верное определение для происходящего, не содержащие в одном предложении слов «кот» и «умирает».

Князеву требуется секунд тридцать, чтобы понять ситуацию и домыслить всё, что я не произнесла вслух. Не знаю, зачем он пришёл, что хотел сказать, но, вместо этого он произносит:

— Я поеду с тобой.

У меня нет сил ни на то, чтобы спорить, ни на то, чтобы досадовать на его неуместное благородство. А на то, чтобы искать переноску, уже нет времени — пришло сообщение, что такси ждёт у подъезда. В своём теперешнем состоянии Арт всё равно никуда не сбежит, а времени терять нельзя.

— Тогда поехали, — киваю я, заворачиваю кота в плед, и вместе мы выходим в подъезд.

Пусть и нехотя, но мне вскоре приходится признать, что помощь Лиса оказывается полезной. Пока у меня заняты руки, он закрывает дверь квартиры и открывает дверцу такси. Арт немного оживает, слабо поднимает голову и принюхивается, пытаясь понять, что происходит.

— Как его зовут? — любопытствует Князев, осторожно гладя кота по голове кончиками пальцев.

Вопрос заставляет на время вынырнуть из пучины отчаяния и мрачных мыслей, в которую я успела погрузиться.

— Артас.

Собеседник усмехается, пусть и слегка неестественно, но немного разряжает гнетущую обстановку пошутив:

— Он тоже виновен в падении Лордерона[1]? — А когда я, изумляясь его осведомлённости о том, о чём он неделю назад понятия не имел, округляю глаза, Лис объясняет: — Прочёл про него в поисковике, когда читал про Фростморн.

То, что он не забыл о нашем разговоре, удивляет ещё сильней, но состояние Арта не даёт думать ни о чём другом. Поэтому я рассеянно отвечаю:

— Просто я нашла его зимой. И он был белый. А ещё расцарапал мне ногу до крови.

Князев кивает так, словно понял мою логику, не всегда объяснимую даже мне. Он говорит водителю, как быстрее проехать к нужной ветклинике, сократив путь через дворы, и через несколько минут мы уже в очереди. Следующие за хозяевами овчарки с перебинтованной лапой. Пахнет дезинфицирующими средствами. Арт дышит тяжело и через раз, а я снова едва держусь, чтобы не расплакаться.

— Пойдём, — Елисей касается тёплой ладонью моего плеча. — Я попросил, чтобы нас приняли побыстрее.

После этого начинается круговерть анализов, измерений, уколов и капельниц. Арт не сопротивляется, потому что сил у него почти не осталось. Лишь изредка кот приоткрывает глаза и жалобно на меня смотрит. От этого взгляда сердце каждый раз заново разбивается на мелкие осколки и хочется расплакаться ещё сильней, но я держусь.

К счастью, хотя бы разговаривать ни с кем не нужно — после того, как я вкратце поведала женщине-ветеринару о предшествующих событиях, эту миссию героически взял на себя Князев. Поэтому я просто молчу и мысленно прошу кота не умирать вот так у меня на руках.

Мы ведь с ним через столько всего прошли, и он всегда был рядом. Арт вытащил меня из апатии после того, как отец ушёл из семьи. Он всегда знал, когда мне плохо или больно, и приходил утешить. Он не просто кот, он мой друг и важная часть моего мира.

— Анализы неутешительные. Гемоглобин сильно упал, и тромбоциты в несколько раз ниже нормы, — сообщает ветеринар, разглядывая длинную распечатку. — И случай, судя по всему, запущенный. У кота с печенью проблемы, и состав крови уже успел необратимо измениться.

Это звучит, как приговор. Сердце сжимается от боли, и я не могу произнести ни слова. За меня спрашивает Лис:

— Можно что-то сделать?

— Можно попробовать переливание крови, но в нашей клинике этого не делают, и гарантий выздоровления никаких. А чтобы он пережил операцию, нужно лекарство. Его нигде нет в наличии, только под заказ.

Блин-малин. Это какой-то непроходимый квест. Прижимаю Арта к себе так, что он не только открывает глаза, но и выдаёт жалобное «мяу». Я без раздумий отдала бы ему свои силы, свою кровь и свою жизнь, если бы это помогло, но это не поможет.

Лис отходит от меня на несколько шагов и звонит кому-то. Говорит приглушённо, слов не разобрать. Позволяю ветеринару положить кота в барокамеру и наблюдаю за ним, следя за тем, как на полсантиметра приподнимается и опускается шерсть на его спине в такт глубокому дыханию. Параллельно прислушиваюсь к разговору Князева по телефону:

— … Где мы сейчас найдём вам кота-донора? — Он повышает голос. — У нас счёт идёт на минуты!

Не знала, что Лис, такой спокойный и мягкий, может быть жёстким и требовательным. В то время как я сама, обычно решительная и смелая, не могу собраться с мыслями и сделать хоть что-то, чтобы помочь Арту. Знала ведь, что коты живут меньше людей, когда тащила его домой, но почему-то думала, что у нас впереди ещё сотни дней для игр и объятий. Я не готова отпустить его. Не сейчас.

Теряю счёт времени. Оно тянется розовой жвачкой. Есть только Арт, который пока ещё дышит и я. Весь остальной мир стал чёрно-белым расплывчатым пятном. Мысли исчезают, и я запрещаю себе думать, потому что, когда они снова ворвутся в голову, первой будет та, что моему коту не выжить, а это слишком больно.

— Всё будет хорошо. — Закончив разговор, Князев оказывается за моей спиной. Его обещание звучит неуверенно, но пока даже слов достаточно, чтобы я не сошла с ума. — Я нашёл один флакон нужного лекарства. Мы заберём его по пути на переливание крови.

Картинка вокруг меня снова обретает цвет и чёткие линии.

— А как быть с донором?

Я ведь успела услышать, что из-за большого размера и веса, подходящего для переливания крови кота не то, что за несколько часов — за неделю не найти. Но Лис уже открывает дверцу барокамеры, намекая на то, что время терять не стоит.

— Они попробуют провести ксенотрансфузию, — рассказывает Князев, когда мы снова оказываемся на заднем сиденье такси. — Это когда кровь переливается от животного одного вида животному другого. Арту перельют кровь собаки. Такое не приветствуется и не гарантирует положительного результата, но в нашем случае, когда ситуация неотложная, иного выхода нет.

Киваю, хотя суть сказанного понимаю плохо. Достаточно того, что его слова дают надежду. Стараюсь не смотреть на него, не думать, почему он вообще помогает мне, вопреки логике, и всё время пути наблюдаю за Артом.

Иногда мне мерещится, что кот перестаёт дышать. В такие моменты я тоже застываю, прислушиваюсь. Воздух застревает в лёгких, и я сама не дышу. Каждая секунда превращается в вечность. И, прежде чем Арт медленно делает следующий вдох, я успеваю на шаг приблизиться к истерике.

Она всё же настигает меня, уже в ветклинике, когда кота помещают на металлический стол для осмотра. Князев быстро говорит врачу о том, что произошло, вручает стопку листов с результатами анализов и флакон с лекарством, а я неотрывно смотрю на Арта, свернувшегося в клубок, и жду, когда же он снова вдохнёт, но секунда за секундой проходят, а нового вдоха всё нет и нет. Кот не шевелится, а взгляд жёлто-зелёных глаз застыл.

— Он не дышит, — произношу я упавшим голосом, и слёзы всё-таки выкатываются из глаз, но я осторожно касаюсь белой шерсти и зову: — Арт! Арт!

Кот никак не реагирует на мой крик. Зато реагирует ветеринар. Она говорит строго:

— Выйдите, пожалуйста, девушка.

Так я оказываюсь за дверью. Устало оседаю на стул. Устремляю взгляд в пол, а перед глазами всё ещё кот, лежащий без движения на ветеринарном столе. Белое на сером, а всё вокруг — чёрное. Я люблю чёрный, но не сейчас. Сейчас темнота грозит поглотить меня, растворить без следа, как сахар в чае.

Из-за хорошей шумоизоляции того, что происходит в кабинете, не слышно. В любом случае в моё отсутствие кричать там больше некому. И я тоже молчу, снова пытаясь не впускать мысли в голову. Но они врываются и жалят сотней острых игл, едва открывается дверь, и Князев появляется на пороге кабинета.

Мы встречаемся напряжёнными и обеспокоенными взглядами. Чувствую, как дрожит всё внутри в ожидании того, что Лис скажет. Блин-малин. Я боюсь даже представить, что будет, если то страшное, о чём я уже успела тысячу раз подумать за последние минуты, действительно произошло.

* * *

[1] Арта́с Менетил, персонаж из вселенной Warcraft, действительно играет ключевую роль в падении Лордерона.

13. Ложь

9 октября, среда

You? — Two Feet

— Ну? — тороплю я, потому что кажется, будто Князев молчит уже часа два, хотя на самом деле, наверное, и минуты не прошло.

— Нужно ждать. — Он тяжело вздыхает, устало проводит рукой по похожим на медную проволоку волосам.

Только сейчас замечаю, что сам Лис выглядит измученным. Скулы чётче обычного. Веснушки кажутся слишком яркими и заметными на бледном лице. Губы сжаты в тонкую линию. Переспрашиваю недоверчиво:

— Ты мне лжёшь?

— Не лгу. Твой кот правда жив, по крайней мере, был жив минуту назад. Сейчас его начнут готовить к переливанию крови, но гарантий того, что всё получится — никаких. Если он переживёт эту ночь и следующую пару дней, значит, всё получилось.

Он не говорит этого вслух, но я легко домысливаю, что есть ещё один вариант — второе «если». Оно предполагает, что Арт не переживёт. Об этом даже думать не хочется, но ни о чём другом тоже не получается.

— Я буду ждать здесь, — заявляю я, понимая, что готова провести на этом стуле два дня, пока не получу определённости, хоть какой-нибудь.

— Нельзя. — Князев скрещивает руки на груди и качает головой. — Клиника закроется через несколько часов, но за переливанием будет следить дежурный врач. Тебе придётся поехать домой. Может, сто́ит позвонить родителям? Наверняка их рабочий день уже закончился…

— Не стоит, — резко обрываю я и иду следом за администратором, чтобы подписать нужные документы.

Она объясняет суть процедуры, производимой с Артом, но я не слушаю, а в одном из поданных на подпись документов, вижу строчку с тем, что не стану предъявлять претензий, если с Артом что-то случится. Не уверена, что в свои семнадцать обладаю нужной правоспособностью, чтобы это подписывать, но, очевидно, наличие рядом серьёзного рассудительного парня в очках позволило им считать и меня более взрослой, чем есть на самом деле.

— Напишите вот здесь ваш номер телефона, — указывает администратор на одну из строчек. — Чтобы мы могли позвонить вам.

Фантазия уже нарисовала картинку того, как мне звонят, чтобы сообщить, что у них не получилось спасти Арта. Пальцы с ручкой застывают над листком, а из горла вырывается короткий всхлип.

— Запиши мой, — произносит Князев из-за моей спины. — А я сообщу тебе.

И не дожидаясь согласия, диктует цифры, которые я бездумно вношу в нужную графу, в ту же секунду забыв.

— Мы свяжемся с вами, как только будут какие-нибудь новости, — заверяет администратор, и я киваю, а потом, коротко попрощавшись, плетусь следом за Лисом на выход.

— Вызвать такси? — предлагает он на крыльце ветклиники.

— Я тебе ещё за прошлое должна, — вяло кривлюсь я. — Давай на карту переведу.

— Не надо, — отмахивается Лис. — Я понимаю, что ты чувствуешь.

Поскольку в такси больше нет необходимости, мы вдвоём шагаем по опавшим листьям на автобусную остановку. Ощущаю себя неуютно и странно. Так, словно вместе с Артом там, за дверью, осталась часть меня, которую болезненно вырвали, заставив обрывок кровоточить и болезненно ныть.

— Ты уже был в этой ветклинике? — легко догадываюсь я.

Слишком уверенно Лис там себя чувствовал, знал, куда идти. И даже к врачу, кажется, обращался по имени-отчеству, словно знакомство с ней состоялось задолго до сегодняшнего дня.

— Был, — он кивает и опускает взгляд себе под ноги, словно хрустящие под подошвами листья внезапно стали невообразимо интересными.

И я вспоминаю:

— У тебя ведь был пёс, такой маленький и рыжий…

Мы живём в соседних домах, и я когда-то встречала Князева или его младшую сестру с пушистым шпицем, носящимся вокруг них без поводка, словно рыжий круглый мяч.

— Был, — снова кивает Лис.

Блин-малин. Кажется, последние пару лет я больше не видела этого пса.

— Что с ним случилось? — спрашиваю я, и лишь потом понимаю, насколько бестактно задавать такие вопросы.

Он бросает на меня короткий взгляд:

— Не уверен, что сто́ит обсуждать это, особенно сейчас.

Князев прав. Какой бы ни была эта история, она явно закончилась плохо, и, узнав подробности, я лишь накручу себя ещё больше. Моя психика сейчас и без того на грани. Поэтому я лишь негромко произношу:

— Извини.

— Ничего.

После этого мы молча бредём до остановки. Молча садимся в автобус и молча едем. Я бездумно смотрю на плечи Князева передо мной, когда мы едем, держась за один и тот же поручень. Из-под ворота его куртки выглядывает тонкий и извилистый, давно побелевший шрам, напоминающий о давней трагедии в музыкальной школе. В отличие от меня, у Лиса осталась не только память о том дне, но и след. Отвлечённо размышляю о том, что будь у меня такой шрам, я перекрыла бы его красивой татуировкой. Я вообще сейчас готова думать о чём угодно кроме того, что Арт там один. В ветклинике, где пахнет дезсредствами, лежит, едва дыша на холодном металлическом столе. В том случае, если он ещё жив, конечно.

— Оставь свой номер, чтобы я позвонил тебе, когда что-то станет известно, — просит Князев, как только мы оказываемся у моего подъезда.

Его дом дальше по дороге, следующий, через один. Уверена, что Лис сдержит обещание и позвонит, но как дожить до этого момента? Я ведь с ума сойду, пока не узна́ю, что с Артом. Князев и без того сделал для меня сегодня достаточно. Признаю́, что без него я бы не справилась. Не хочу унижаться до просьб, поэтому просто спрашиваю:

— Можешь дождаться звонка вместе со мной?

У него явно были другие планы. Не знаю, какие именно, Елисей не делится. Может, дела в Молодой гвардии, может, репетиторы, может семейный ужин. И он ведь может отказаться — я любезно оставила ему возможность сказать «нет». Но видимо, благородные королевичи не оставляют в беде даже закоренелых антагонисток.

— Хорошо, — коротко отвечает он, с коротким выдохом прощаясь с планами на сегодняшний вечер, какими бы интересными те ни были.

Пожалуй, сто́ит поблагодарить его и за эту бескорыстную помощь, и за жертвенность, и за поддержку, но я молчу. Этим я призна́ю зависимость от неё. Зависимость, которая не нужна ни мне, ни ему. Князев тоже молчит, а его мысли остаются для меня загадкой.

На кухне я наливаю в две кружки крепкий и сладкий чай. На автомате режу хлеб на несколько ровных кусочков. Привычным движением тянусь за сыром и бужениной на полке холодильника. Блин-малин. Вот так, воруя с моих бутербродов мясо, Арт и заполучил себе проблемы с печенью. Прикрываю веки, чтобы не нырнуть в чувство вины, которое охотно раскрыло объятья, готовясь меня поглотить.

— Я помогу, — Князев забирает у меня сыр, и сам режет его на кусочки.

Не уверена, что смогу заставить съесть хоть что-то. Аппетит отсутствует напрочь. Тем не менее когда Лис ставит тарелку в микроволновку и по кухне расплывается аромат горячего, расплавившегося сыра, чувство голода даёт о себе знать недовольным урчанием в желудке.

Едим мы тоже молча, гипнотизируя взглядами телефон Князева, лежащий на середине стола. Но экран остаётся чёрным, лишь пищат изредка уведомления о сообщениях в чатах, которых, я уверена, у него, в отличие от меня, десятки. Понимаю, что для новостей слишком рано, но всё равно одновременно и жду, и боюсь их услышать.

Когда чай заканчивается, возникает ощущение неловкости. Нам ведь с Князевым не о чем говорить, точно так же как с Шестаковым. Каждый раз одёргиваю себя, напоминая, что сравнивать этих двоих не стоит. И всё же сознание настойчиво сравнивает. Ведёт колонку «плюсов» и «минусов» одного и другого. Но сейчас это не плюс и не минус. Сейчас — это «равно».

— Дай учебник по истории, — внезапно просит Лис. — Завтра тест по битве при Сомме.

И если сперва мне кажется, что таким образом рыжий борется с неловкостью, то вскоре я понимаю, что ошиблась. Он устраивается на диване в гостиной и читает вслух. Не знаю только, для меня Князев это делает или для себя, но слушаю, хотя его слова и звучат монотонным далёким гулом, потому что я всё ещё гипнотизирую глазами экран его телефона.

— Основной целью битвы, — читает Лис из учебника, — было ослабление германских войск и снятие давления с французской армии, которая в то время испытывала тяжёлые потери в битве при Вердене.

Устав сверлить взглядом телефон, сажусь на диван, обхватив руками колени, и искоса смотрю на Елисея. В свете торшера его волосы кажутся огненными. Глаза сосредоточенно следят за строчками. Губы движутся, произнося слова, которые я не слышу. Под футболкой, оказавшейся надетой под худи, красивыми чёткими линиями очерчены мышцы.

Зачем я вообще попросила его ждать вместе со мной? С одной стороны, это правильное решение — Лис помогает мне и отвлекает от зудящей между лопаток тревоги, и с ним я не такая напряжённая и взвинченная, как без него. С другой — это решение абсолютно иррациональное и не поддающееся логике: Елисей ведь не просто мой одноклассник. Он практически враг, король ашек, хоть и говорит, что не верит в эту «шахматную чушь». И если его благородные и героические мотивы я ещё худо-бедно могу понять, то мои собственные остаются неведомыми.

Экран телефона оживает, и на мгновение я задерживаю дыхание, но когда Князев берёт трубку, понимаю, что тревога ложная:

— Да, мам. Я пока у Ника, обещал помочь ему с уроками, — отвечает Елисей и, после ещё нескольких коротких фраз, попрощавшись, кладёт трубку.

Лениво подмечаю, пока он снова не принялся за чтение:

— Не знала, что ты умеешь так невозмутимо врать, Князев.

— Правда вызвала бы лишние вопросы, отвечать на которые у меня нет никакого желания, — кривится собеседник и возвращает взгляд к учебнику, но я успеваю спросить:

— Какие, например?

— О том, какие нас связывают отношения. Родители в таких вопросах бывают излишне любопытны. Их очень интересует, почему я интересуюсь девушками не так рьяно, как мои сверстники. — Он закатывает глаза и передразнивает, похожим на родительский, тоном: — Первая любовь — важный этап становления любой личности.

Хмыкаю. Мама тоже так считает, но при этом, отношений с тем же Шестаковым, реши я их завести, не одобрила бы. Сама я считаю подобные рассуждения глупыми, а любовь — выдумкой. Но мысли Князева на этот счёт отчего-то тоже кажутся мне любопытными. Судя по взглядам, которые бросает на Лиса Полуянова, она бросилась бы ему на шею, дай ей повод.

— И почему ты ими не интересуешься?

— У меня сейчас слишком много других приоритетов, — пожимает плечами Князев. — Последний выпускной год, экзамены, подготовка к поступлению и необходимость периодически светить лицом в папиной политической кампании — для отношений в моём графике просто не найдётся места. Да и не стоят они того, чтобы рисковать медалью и оценками в аттестате.

Рассуждения истинного ботаника — нечто такое я и предполагала. В отличие от меня, Князев слишком любит анализировать, планировать и оправдывать чужие ожидания. Не комментирую его мнение, признавая, что переубеждать всё равно не собираюсь и не хочу.

Лис всё ещё читает, когда за окнами совсем темнеет, а где-то вдалеке начинают мерцать огни уличных фонарей. Я успеваю уяснить, что битва при Сомме стала символом бессмысленной жестокости Первой мировой войны, запоминаю тактику, стратегию и потери. Украдкой глядя на Князева, вынужденно признаю́, что чем бы ни закончились сегодняшние события, он перестал быть моим врагом, и больше всего на свете я боюсь того, что сейчас, закончив читать, он скажет, что ему пора домой и уйдёт, оставив меня один на один с тревогой за Арта. Это открытие странное и пугающее одновременно, а вслух я ни за что в нём не призна́юсь. И попросить не уходить тоже не смогу.

К счастью, Лис и сам не уходит. Когда нужная тема в учебнике по истории заканчивается, он читает мне «Мастера и Маргариту». Потом я читаю ему.

— Пап, я останусь у Ника, ладно? — в очередной раз врёт Князев, отвечая на телефонный звонок, а я стараюсь скрыть вздох облегчения. — Нет, уроки сделали, просто хотим в плойку поиграть, он подписку оформил. Нет, до выходных не подождёт. Нет, не допоздна. Я с утра приду переодеться и учебники взять.

Несмотря на то что отец у Князева почти такой же строгий, как мой, их отношения в разы лучше. И я не могу не оценить того, что Лис буквально переступает через себя, когда лжёт родителям. Признаю́: сегодня он слишком многим жертвует для меня.

На улице совсем стемнело, а свет торшера падает лишь на книгу в его руках. Всё могло быть иначе, и я точно так же сидела бы в полумраке, только рядом был бы Арт. Он любит сидеть рядом, когда я читаю. Или теперь правильно говорить любил? Нет, пока из ветклиники никто не звонил, ничего ещё не потеряно. Скорее всего, врачи не позвонят до утра, затянув это неприятное и устрашающее ожидание.

Оттого, что я всё же позволяю мыслям о коте прокрасться в сознание, по щеке скатывается слезинка. Умышленно часто моргаю и пытаюсь глубоко дышать, чтобы не позволить себе совсем расклеиться, но слёзы остановить не получается. Радует, что в полутьме Князев не видит меня. Но когда нос предательски шмыгает, Лис отвлекается от чтения и переводит на меня взгляд.

— С ним всё будет в порядке, Ниса, — обещает он, но я уже уяснила, что он хорошо умеет лгать.

— Откуда ты знаешь? — Слова прерываются всхлипами, а дыхание дрожит.

— Не знаю, — признаётся он. — Просто я оптимист и привык надеяться на лучшее.

Он говорит то, что мне хочется слышать, и мне от этого лучше. Лис смотрит на меня, какое-то время, а потом решительно притягивает к себе и крепко обнимает, а я даже не думаю выворачиваться, понимая, что это именно то, что сейчас нужно. Как горькое лекарство с массой противопоказаний и побочных эффектов, думать о вреде которых я буду потом, когда всё закончится.

Сейчас я просто плачу, уткнувшись в его футболку, потому что остановиться не получается. Слёзы обжигают щёки и солят губы. Лис осторожно гладит меня по волосам, и эти прикосновения, как ни странно, не отталкивают, а успокаивают. Это жесты, известные с древности: когда человеку плохо, его просто нужно обнять. Как вышло, что в этот момент меня некому обнять, кроме человека, которого я ещё вчера считала своим врагом?

У меня ведь был друг. Но о том, чтобы позвонить Шестакову и попросить о помощи, я отчего-то даже не подумала. Да и не уверена, что он согласился бы помочь, особенно сейчас, когда отношения между нами стали такими сложными и противоречивыми. Я совсем запуталась, но, как ни странно, немного успокоилась. От Князева так опьяняюще пахнет летом, что если закрыть глаза, модно представить себя на горячем песке морского берега. Слёзы кончились, насквозь промочив ворот белой футболки. Неровный шрам, вьющийся из-под него, сейчас так близко, что я могу его коснуться. Но вместо этого, всхлипнув, спрашиваю:

— Почему ты помогаешь мне?

— Тебе так сильно нужен ответ? — произносит Лис, а его ладонь замирает на моей спине.

Пожалуй, нужен. Он помог бы определиться, почему я так охотно принимаю помощь от того, кого, руководствуясь гордостью и здравым смыслом, следовало бы оттолкнуть. Поэтому я киваю.

— Потому что теперь ты — одна из нас, как бы сильно ты этому ни противилась. Потому что мне корыстно нужна твоя ответная помощь с проектом по праву. Потому что я не сумел остаться безучастным, увидев, что тебе плохо. Выбирай любой.

Его тон бесцветный и невозмутимый. Но что-то подсказывает, что Князев снова солгал и ни один из ответов не отражает сути. А может он просто, как и я, сам не знает? Не желая об этом думать, поудобнее устраиваю голову на плече Лиса и прикрываю глаза, стараясь, чтобы образ лета и моря перекрыл образ Арта, свернувшегося клубком на холодном столе. Кажется, у меня почти получается, но я всё ещё не представляю, как пережить эту ночь.

Сейчас бы достать наушники и выбрать из плейлиста песню, но я не хочу разрушать спокойное очарование этого момента. Да и не уверена, что есть что-то подходящее состоянию тревожной и почти безнадёжной неопределённости.

— Помнишь, мы должны были выступать на городском конкурсе? — не в тему напоминает Князев, щекоча тёплым дыханием мой висок.

Как ни странно, я помню. На нас с ним был вокал, а на девочке, чьё имя я успела забыть — игра на фортепиано. Помимо песни, Елисей должен был завершить номер красивым соло на скрипке. Он играл восхитительно, я слышала. Ответственная за постановку учительница успела провести несколько репетиций до того дня, как обрушилась половина здания музыкалки и всё это стало ненужным. В воспоминаниях мне кажется несуразным и сам номер, и выбор песни для него, хотя сто́ит признать, что Лис был довольно милым. Возможно, учительнице было видней.

— Ночь пройдё-ё-ёт, наступит у-у-тро ясное… — сонно напевает он, убрав руку с моей спины, Лис снимает очки и осторожно, на ощупь, кладёт их на стекло журнального столика.

Прошло почти десять лет, и его голос изменился. Сейчас он другой. Но вот такой, красивый, приглушённый, бархатный, он нравится мне больше, чем раньше. Поймав себя на этой мысли, я замираю, а когда на мою спину возвращается тёплая ладонь, подпеваю, не открывая глаз:

— Со-о-олнце взойдё-ё-ёт.

Кажется, я пропустила несколько строк, но сейчас это не важно. Важно то, что он нашёл правильную песню. Почувствовал, хотя я не спрашивала. Кажется, он действительно меня знает. Констатировав это, сознание отключается, погружаясь в сон.

14. Обещание

10 октября, четверг

Love Is War — Power-Haus, Christian Reindl, Dream Harlowe

— Отсутствие плохих новостей, это уже хорошие новости, — пытается переубедить меня Лис, но спросонья мне абсолютно чужд его оптимизм.

Прошу нахмурившись:

— Позвони ещё раз.

Он качает головой. Только теперь понимаю, что вчера, оставив в ветклинике номер Князева вместо своего, вынуждена зависеть от Лиса. Именно он держит в руках ниточку, связывающую меня с судьбой моего кота.

— Невежливо звонить после того, как абонент трижды не снял трубку. Ещё слишком рано, и клиника закрыта, — хмурится он, натягивая худи на футболку.

Блин-малин. Кому есть дело до вежливости, когда речь идёт об Арте, единственном в своём роде?

Можно было бы, наверное, позвонить и само́й, но отчего-то боюсь, да и некогда. Мы и так проспали. После того, как выяснилось, что звонил не врач, а будильник, я трижды просила передвинуть сигнал «ещё хоть на пять минуточек». Теперь времени осталось совсем немного, а Князеву ещё нужно успеть домой, чтобы переодеться и позавтракать.

Зато можно официально ставить галочку напротив «первой ночи, проведённой с парнем». Вот только то, что линии вышивки и выпуклые швы на его футболке отпечатались на моей щеке, а у Лиса затекла рука, это явно не то, чем принято хвастаться после подобного. Хотя узнай об этом Полуянова, она бы, пожалуй, впечатлилась.

Оставаться одной не хочется. Я была бы рада, реши Князев позавтракать со мной, но сам он не предложит, а я не попрошу.

— Дай свой номер, — просит он, обувая кроссовки в коридоре, — и я позвоню тебе сразу же, как станет что-то известно.

Хмыкаю. Пожалуй, моя «первая ночь с парнем» почти не отличается от чужих. Говорят, они всегда заканчиваются вот этим многообещающим «я тебе позвоню».

Но номер я всё же диктую. После вчерашнего Князев в любом случае заслужил. А потом смотрю, как Лис быстро сбега́ет вниз по лестнице, пока рыжая макушка не исчезает в полумраке подъезда.

В этот момент паника, которая, оказывается, только и ждала, пока я останусь в одиночестве, накрывает в полной мере. Я захлопываю дверь и прижимаюсь к ней спиной. Внутренности скручивает морским узлом.

В отличие от Елисея, я вовсе не оптимист и сейчас представляю, что врачи просто спят, пока Арт там умирает, оставшись один. Вместо того чтобы завтракать, гуглю, можно ли вообще переливать котам собачью кровь, и все статьи в интернете единогласно отвечают — нельзя. После такого мне точно кусок в горло не лезет, и в школу я собираюсь в подавленном и хмуром настроении.

Не зря говорят, что ожидание — самая пугающая часть страха, ведь воображение умеет рисовать такие жуткие картинки, которые ни одному художнику ужасов написать не под силу. И вот мы уже представляем себе худшие сценарии, доводя стресс до пика и полного отсутствия контроля над ситуацией.

Я рассеянна настолько, что забываю о розовых гетрах и жвачке. Прихожу в школу полностью в чёрном и тут же нарываюсь на привычный комментарий Кирилла про траур. Не собираясь выдавать, что сегодня он как никогда близок к истине. Фыркаю недовольно:

— На третий раз шутка становится несмешной, Крапивин. А учитывая, что твоя не была смешной изначально, сейчас она уже обзавелась собственным паспортом и правом голоса на выборах. Хоть бы интонации менял, что ли.

Отворачиваюсь от него, доставая из сумки тетрадь и учебник. Кирилл, веселя Полуянову, клоунничает за моей спиной, произносит слова про траур то гнусаво, то пискляво. Раздражает при этом так, что хочется ему врезать, но я сдерживаюсь.

Князев вбегает в класс одновременно со звонком за секунду до Трофима, едва не сбив историка с ног. Извиняясь перед учителем одновременно и за это, и за почти-опоздание, ловит мой взгляд и качает головой.

— Это значит «всё плохо» или «никто не звонил»? — шёпотом переспрашиваю я, успев предположить самое худшее.

Лис отзывается едва слышно:

— Никто не звонил. Давай дождёмся перемены, и я позвоню им сам.

— Достаём двойные листочки! — провозглашает Трофим. — Задание первого варианта…

Пока он диктует, я хмурюсь. То, что никто так и не позвонил, расстраивает и злит. Ну неужели нельзя было сообщить с утра, как прошло переливание? Я же за этот урок с ума сойду!

Немного отвлекаюсь на вопросы самостоятельной. Вчера я слушала Князева невнимательно, но какие-то знания о битве при Сомме чудесным образом осели в голове. Записываю и их, и услышанные вчера рассуждения Лиса на этот счёт на своём листке. Видимо, общение с ботаниками заразно и теперь мне ничего не остаётся, кроме как начать учиться лучше. Папа в очередной раз оказался прав, а я терпеть не могу признавать его правоту.

Замираю, услышав, что у Лиса негромко вибрирует телефон. Скосив глаза на экран, вижу, что номер незнакомый. Это ветклиника, правда? Надежда в моей груди дребезжит почти точно так же, не давая спокойно сидеть на месте. Неужели теперь придётся ждать до конца урока, чтобы узнать, что с Артом? Но отодвинув лист с недописанной самостоятельной, сосед по парте поднимает руку:

— Олег Васильевич, можно выйти?

— У нас, вообще-то, проверочная работа, Князев, — учитель нехотя отвлекается от заполнения классного журнала. — Все дела могут подождать до перемены.

— Не могут. Мне срочно, — упорствует Лис, и Трофим всё же кивает.

Кому другому он, может, и не разрешил бы, но, очевидно у отличников свои привилегии. В его отсутствие я замираю и даже дышу через раз. Сжимаю руку в кулак так сильно, что ногти больно колют в ладонь. Время тянется медленно, кажется, что часы над доской остановились и не идут — стрелки совсем не движутся. Мерещится, как тикает что-то внутри меня — надежда это или детонатор, не знаю.

Когда Князев возвращается в класс, я пристально слежу за каждым его шагом, пытаюсь определить, из ветклиники ли ему звонили, по жестам или мимике. Уровень мольбы в моём взгляде перевешивает его желание держать интригу: Лис едва заметно улыбается и поднимает большой палец. Это уже не истолковать двояко, и я тоже улыбаюсь, правда, неуверенно. Мне срочно нужно узнать подробности. Пишу карандашом на обрывке листа:

«Как он?»

Вижу, что жертвовать временем, отведённым на самостоятельную, Князеву неохота, но под новым умоляющим взглядом он сдаётся и пишет в ответ:

«Всё прошло нормально. Два дня Артас побудет под наблюдением врачей, и, если ничего не изменится, в выходные заберёшь своего кота домой».

Держусь, чтобы не расплакаться, но на этот раз от счастья и облегчения. С трудом фокусируя внимание на самостоятельной, продолжаю писать ответы на вопросы. Но то и дело тайком посматривая на Лиса, я замечаю на его лице довольную улыбку.

Блин-малин. Мне одновременно приятно оттого, что всё наладилось и есть с кем разделить свою радость, но и немного грустно, потому что наши отношения с Князевым после вчерашнего необратимо изменились, и пытаться вернуть их зжжжжк прежней стадии « противостояния ради противостояния» то же самое, что пытаться обратно собрать снеговика из талой воды.

— Спасибо, — тихо благодарю я Лиса, когда под аккомпанемент трели звонка мы сдаём Олегу Васильевичу исписанные размышлениями о Первой мировой листочки.

Он самодовольно хмыкает:

— Не за что, Ниса-киса. Но ты и без того знаешь, какая благодарность меня интересует.

Ещё бы. Ему позарез нужно, чтобы я не запорола его проект по праву. Но разве это соразмерная плата за одну (ладно, две) поездки в ветклинику и одну (пусть и весьма нервную) проведённую вместе ночь? Проект — это ведь работы выше крыши до конца года. У Князева ещё тема наисложнейшая, я ведь уже имела удовольствие заглянуть в листок с записями учителя, чтобы в этом удостовериться. Поэтому внезапно решаю поторговаться:

— Я соглашусь готовить проект в паре с тобой, Князев, но при одном условии, — заявляю я с дерзкой ухмылкой и добавляю так ласково, что скулы сводит: — А если ещё раз посмеешь назвать меня «Ниса-киса», я выбью тебе зубы.

На секунду лицо Лиса выражает ошарашенное непонимание, а потом он громко хохочет. Ещё бы: он-то думал, что выручил меня, согласившись быть со мной в паре, а теперь для этого ещё и условия выполнять придётся.

— Ты ненормальная, — отсмеявшись, он качает головой. — Какие ещё условия, Романова? Ты в своём уме?

— Очень даже в своём. — Задержавшись из-за разговора, мы выходим из класса последними и вместе идём по коридору. Внутри так легко и радостно, словно я проглотила накачанный гелием воздушный шар. И я озвучиваю своё условие, состоящее из трёх слов: — Мне нужен хил.

— Это ещё кто? — недоумевает спутник, которого, казалось, нельзя уже ошеломить больше, но это не значит, что я не пытаюсь:

— Это тот, кто будет защищать меня в рейдах.

— Какие рейды, Романова? — Он останавливается и, коснувшись моего локтя, останавливает и меня тоже: — Я только вчера тебе говорил, что у меня нет времени ни на что. Думаешь, я шутил?

Мы стоим друг напротив друга в середине коридора, заставляя реку из остальных учеников огибать нас вокруг. Теперь, когда я уверена, что с Артом всё будет хорошо, ко мне вновь вернулись прежняя жизнерадостность, самоуверенность и нахальство. Я делаю вид, что серьёзно задумалась:

— Мне есть дело до плотности твоего графика? Нет. Точно нет. Абсолютно никакого. Так что либо ты соглашаешься выделять ежедневно час на игру в Варкрафт, либо свой проект готовишь и защищаешь сам, притом что проекты одиночек Ирина Витальевна не примет. Шах и мат, Князев.

Он снова усмехается, но как-то нервно. Понятия не имею, о чём думает собеседник, но его положение со стороны кажется безвыходным. Тем не менее Лис не был бы собой, если бы не умел юлить так же профессионально, как и я:

— Хорошо. Но у меня тоже есть условия, Ниса-киса.

— У тебя что, безлимитный абонемент к стоматологу? — угрожающе усмехаюсь я, но он не воспринимает угрозу всерьёз:

— Я согласен быть для тебя этим, как его там…

— Хилом⁈ — подсказываю я, почти не веря в свою удачу.

А Князев кивает:

— Да. Но только если ты при этом не создаёшь проблем моему классу, и я смогу называть тебя так, как мне захочется.

Вскидываю брови. Его условия дурацкие, хоть и два. Князеву не известно, что не создавать проблем я уже пообещала отцу, так что вполне могу пообещать и ему тоже — оптом обещать проще. Что насчёт второго — хоть придуманное Лисом прозвище и раздражает, я готова быть для него хоть горбатым ктырем[1], лишь бы у меня снова был второй хил, обеспечивающий нашей группе возможность ходить в рейды.

— Идёт, — я по-деловому протягиваю руку, и Князев уверенно её пожимает.

Ладонь у него тёплая и сухая. И улыбка довольная — он думает, что победил. Но я тоже думаю, что победила. Интересно, кто из нас прав?

После новости о том, что Арт, скорее всего, поправится, мне спокойно и хорошо. Не зря потерю считают лучшим способом осознать ценность привычных вещей. Тревога разжала тиски, и я снова свободна.

Под трель звонка на урок, на который мы оба уже опоздали, бежим на геометрию. Лис выше и быстрее, за ним сложно успеть. Я оборачиваюсь у лестницы и вижу застывший чёрным пятном силуэт в противоположном конце коридора.

Знаю наверняка, кому он принадлежит. И о том, что разговора с Тимом не избежать, тоже знаю. Но сейчас я слишком счастлива, чтобы думать об этом. И перспектива новой ссоры с Шестаковым кажется далёкой грозой. Пока сгущаются серые тучи и глухо урчат раскаты грома, растёт напряжение. Но проблемы следует решать по мере возникновения, а сейчас главные из них — опоздание на геометрию и то, что Князев, блин-малин, меня всё-таки обогнал.

[1] Ктырь горбатый — хищное насекомое, отдалённо напоминающее пчелу.

15. Любовь

11 октября, пятница

Fighter — Power-Haus, Christian Reindl, Dream Harlowe

— Значит, хил — это жрец? — с сомнением переспрашивает Князев. — А ты тогда кто?

Его голос в наушниках звучит иначе. Мягче. Лис то и дело задет дурацкие вопросы, заставляя меня раз за разом удивляться сдержанности собственных ответов.

— Я паладин. Это — танк, тот кто держит урон, не давая мобам разбежаться и причинять его остальным игрокам. Поэтому от отсутствия второго хила именно я страдаю больше всего.

— А остальные?

— Остальные — ДД[1]. Они наносят урон, пока я привлекаю внимание врагов на себя.

Персонаж Князева — жрец с ником Фоксхил, создан только что, и для того, чтобы ходить в рейды, нужно прокачать его до высокого уровня. Для этого я прохожу с ним квесты своим паладином с ником Паланиса. Лис любопытствует:

— А если тебя убьют, Ниса-паланиса?

— Без танка рейд точно будет провален, — я пожимаю плечами и по привычке тянусь рукой туда, где обычно стоит тарелка с бутербродами, а теперь — лишь кружка со сладким чаем. — Собери лут с этого моба, он тебе для квеста нужен.

— Что такое лут?

— Это добыча, разные игровые предметы, — терпеливо объясняю я, отпивая из кружки несколько глотков. — Подожди, не иди туда, сначала я.

Постепенно игра затягивает нас обоих. Когда мы с Князевым не видим друг друга, а только слышим — гораздо проще. Не нужно думать о прошлой вражде, о том, что он — один из ботаников, и о том, кто и как отреагирует на наше общение. Сейчас — мы просто игроки, я и он. И говорить с ним вскоре становится на удивление комфортно и просто. Мы обсуждаем подготовку к экзаменам, учителей, выпускной. Час, отведённый на игру, пролетает слишком быстро. Даже жалко становится, но договор есть договор.

— Знаешь, мне понравилось, — признаётся Лис, а я молчу, и он добавляет с усмешкой: — Надеюсь, подготовка к проекту тоже покажется тебе интересной.

Кажется, это сарказм. Не могу удержаться от ответной язвительности и фыркаю:

— Жду не дождусь, когда смогу предаться обсуждению правил постановки приговоров судами! Увлекательнее этого может быть только ожидание загрузки файла в двадцать гигабайт при медленном интернете.

Лис мог бы обидеться на то, что я не проявляю к его проекту ответного энтузиазма, но по голосу слышу: он улыбается:

— До завтра, Ниса-киса.

И когда гаснет зелёная точка в Дискорде, обозначающая, что Князев больше не в сети, я почему-то тоже улыбаюсь. Это легко объяснить тем, что я просто рада возможности снова играть и перспективе вскоре возобновить рейды. И тем, что завтра Арта можно будет забрать из ветклиники. Можно найти множество поводов для счастья. Тем не менее в этот раз у него есть ещё одна важная составляющая. И я старательно отгоняю мысль, что мне просто может быть приятно и весело с человеком, который не так давно меня раздражал. Блин-малин. Это было бы глупо.

В одиночку играть не хочется, но я пишу ребятам из рейдовой группы, что нашла нового игрока, который присоединится к нашей команде, как только достигнет нужного уровня. Сейчас в сети больше никого, но в том, что они будут так же рады, как и я, у меня никаких сомнений.

Звонит мама, интересуется здоровьем Арта. Вчера я рассказала ей о том, что случилось, но без лишних подробностей. Когда всё страшное позади, история кажется почти смешной. И всё же, я больше всего на свете боюсь, что она повторится. Врачи сказали, что кота буквально вытащили с того света, а проводить эту спорную процедуру с переливанием крови другого вида, можно только единожды. Поэтому Арта теперь ждут диета, витамины и постоянные анализы. Но он жив, и это главное. Не благодаря мне. Благодаря упорству и собранности Князева, но разве это так важно?

«Романова, почему тренировку пропустила? Сегодня будешь?» — интересуется Андрей Владимирович в коротком сообщении.

О пропуске тренировок принято предупреждать, но в среду моя жизнь слишком сильно вышла за пределы привычных рамок. О том, что стоило написать сэмпаю, я вспомнила лишь на следующий день и решила, что объясню собственное отсутствие лично.

«У меня кот заболел, — печатаю я, понимая, что если не расскажу подробностей, тренер вряд ли сочтёт это уважительной причиной, добавляю: — Сильно. Я до вечера была в ветклинике. Ему уже лучше, и сегодня я буду».

На улице ещё светло, но когда шагаю на тренировку по знакомой дороге, солнце уже начинает клониться к горизонту. Столько раз я ходила этим маршрутом: по жаре, под ливнем, по снегу и слякоти, или по опавшим листьям, как сейчас. Но сегодня отчего-то волнуюсь. Из-за Тима.

Мы ведь были не разлей вода, а мой перевод к ашкам всё испортил. Это не было ни моим выбором, ни моей виной. Я всего лишь подстроилась под обстоятельства. Шестаков должен меня понять, но может оказаться слишком упёртым. Мне бы этого не хотелось, я ведь действительно по нему скучаю. Не хватает его шуток и дерзости, его нахальства и планов новых выходок.

То, что он снова пришёл на тренировку в нашу группу, поначалу кажется хорошим знаком — предвестником того, что пора уже расставить точки над ё.

Во время разминки я то и дело пытаюсь поймать взгляд друга, но Тим отворачивается. Раньше мы всё время обменивались улыбками и подмигиваниями, понятными без лишних слов. У нас была масса шуток, понятных только нам. Были слова, обычные для всех, но имеющие особое значение лишь для нас двоих. Теперь без всего этого мне кажется, что на тренировке недостаёт чего-то важного.

Мы встречаемся взглядами лишь оказавшись друг напротив друга на татами. В глазах Шестакова, сейчас не тёмно-синих, а почти чёрных, злость и обида.

— Ты из-за меня занимался в другой группе? — интересуюсь я, пока спарринг ещё не начался.

Понятия не имею, с какой стороны к нему подобраться? Какие аргументы привести в свою защиту? Как доказать, что от меня в этой ситуации вообще ничего не зависит?

— А кто ты такая, Ниса, чтобы из-за тебя я менял что-то в собственной жизни? — вскидывается он со злобой.

Тим и раньше был довольно агрессивен, но никогда ещё эта агрессия не была направлена против меня. Тем не менее мне не страшно. Во мне самой агрессии — хоть отбавляй. Она чёрная, мощная, наполняющая адреналином каждую клетку тела и ускоряющая сердечный ритм. Она мне даже нравится. И мне слишком хорошо известно то, что чувствует Тимур. Но мы оба умеем это контролировать, благодаря многолетним тренировкам.

— Значит, не из-за меня? — поддеваю я.

Хочу выковырять из него чувства и искренние эмоции. Чтобы рассказал уже, что именно его беспокоит. Лишь тогда я смогу докопаться до сути и понять, каких именно оправданий он от меня ждёт и как я могу всё исправить.

— Это ты должна бояться, Ниса. Не я.

Вижу, как его подбородок ходит из стороны в сторону, как неприязненно дрожит при взгляде на меня уголок губ, как сверкают глаза. Но отвечаю спокойно:

— Я не боюсь, Тим. Я просто хочу всё исправить.

— Нечего исправлять, Ниса… — начинает он, но останавливается, прерванный сигналом к началу спарринга.

Кажется, будто Шестаков сейчас продолжит начатую фразу, но вместо слов он выбрасывает вперёд кулак. Едва успеваю отшатнуться назад, чтобы избежать столкновения с ним. Следующий удар блокирую. Каждое движение Тимура насквозь пропитано злостью.

— Тим, это не мой выбор, я просто вынуждена смириться! — в очередной раз повторяю я и отвечаю на атаку, но у меня нет цели причинять ему боль. — Я никогда не была и не буду против тебя! Вспомни, через сколько всего мы прошли!

Это мой главный козырь. Мы ведь знакомы с шести лет. С тех самых пор, как после обрушения крыла музыкальной школы, родители не нашли для меня другого кружка по вокалу. Секцию карате я выбрала сама, а отговаривать никто не решился. Но были и боль, и слёзы, и драки, и проигрыши в соревнованиях, и победы. И в этих воспоминаниях Тим всегда рядом со мной, а я всегда рядом с ним.

— Ты решила смириться — вот твой выбор! — шипит он в ответ и резко бьёт ногой, но я торопливо блокирую удар. — Да если бы меня вдруг перевели к ашкам, я школу бы ко всем чертям спалил, но вернулся!

— Я пыталась, Тим! — В моём голосе мольба. — Ты же знаешь, что я пыталась! Но чем радикальней мои действия, там ближе перспектива остаться жить с отцом и Полуяновыми!

Вместо того чтобы вывести на эмоции Шестакова, срываюсь сама. Непрошеные и яркие чувства накатывают волна за волной. Не слежу за дыханием, и оно сбивается. Отхожу с короткими лёгкими ударами, предназначенными для защиты, а не для победы. Тим остаётся почти безучастен:

— Это просто вопрос приоритетов, Ниса.

Картинки нашего общего прошлого не дают ярости взять верх. Я хочу напомнить о нём и Тиму, но в этот момент друг сам бьёт ногой с такой силой, что я отлетаю назад и падаю на спину.

Говорить во время спарринга было плохой идеей. Лучше бы вовремя блокировала удар. Несколько секунд я бессмысленно моргаю и смотрю в побеленный потолок школьного спортзала. По нему мелькают разноцветные пятна, похожие на солнечных зайчиков. Скорее всего, это только у меня в глазах. Татами смягчил падение, но воздух, который я успела вдохнуть, застрял в лёгких и вырывается с дрожащим хрипом.

Сэмпай отдаёт команду остановить бой и оказывается в шаге от меня:

— В чём дело? — хмурится он, оглядывая нас с Шестаковым, и подаёт руку, хотя, вообще-то, сделать это должен был Тим.

— Я не хотел, — разводит руками мой друг-соперник, но я ощущаю в мимике и движениях фальшь. Его раскаяние выглядело бы по-другому: — Мне жаль.

Он хотел. И если ему чего-то и жаль, так лишь того, что я ударилась недостаточно сильно. Столкновение с татами вышло не столько болезненным, сколько неожиданным и унизительным.

— Романова? — спрашивает тренер у меня.

— Всё в порядке, сэмпай. Я просто… отвлеклась.

Уверена, Андрей Владимирович тоже понял, потому что вместо того, чтобы дать сигнал продолжить бой, он отрывисто командует:

— Разошлись по углам оба. Отрабатывайте удары.

Только он может разогнать нас, словно нашкодивших котят. И ни я, ни Шестаков не станем протестовать. Это вопрос субординации — если люди, которых уважаешь безоговорочно, и Андрей Владимирович из таких.

До конца тренировки осталось совсем немного, и я трачу это время на то, чтобы молотить кулаками и ногами по боксёрской груше. Тим занят тем же, но в противоположном конце зала. Тем не менее ожесточение, с которым он бьёт по набитому песком кожаному мешку, не оставляет сомнений в том, кого именно он представляет на месте снаряда. От осознания этого мой план вернуть нашу дружбу рушится, словно карточный домик, и настроение портится. Возможно, сто́ит попробовать поговорить с Шестаковым один на один, хоть это и рискованно.

Но когда тренировка заканчивается, и я отправляюсь в раздевалку, за спиной голосом тренера раздаётся:

— Тимур, останься. Поможешь сложить макивары.

О том, чтобы ослушаться прямой команды тренера, речи нет. И я, и Тим, прекрасно понимаем причину этого нехитрого манёвра. Андрей Владимирович даёт мне возможность спокойно уйти домой без происшествий, а Тимуру промоет мозги.

Ведь не только мы знаем друг друга с детства, но и сэмпай знает нас обоих, причём как облупленных. Мы росли на его глазах, и, если кто-то и может переубедить упрямого Шестакова, так это Андрей Владимирович. Столько лет проработав с детьми, он интуитивно знает, на что надавить, чтобы вразумить зарвавшихся подростков, вызвать чувство вины или сожаления, наставить на правильный путь.

Поэтому, переодевшись, я решаю не использовать любезно предоставленный мне шанс сбежать. Побег вообще не мой метод. Правильней справляться с проблемами сразу. Чем дольше откладываешь, тем больше их становятся. Слипаясь друг с другом, они накапливаются как снежный ком.

Останавливаюсь на школьном крыльце, удивляясь тому, как воздух успел так быстро стать холодным. Сейчас он обжигает разгорячённую после тренировок кожу и вызывает мурашки. Ветер гоняет по школьному двору листья, то сметая их в горы, то разбрасывая вновь. Ребята с тренировки проходят мимо, и я на автомате адресую каждому из них прощальные кивки, а потом неторопливо ухожу с крыльца за угол, чтобы сэмпай, увидев меня, не отправил домой.

Кладу в рот розовый кубик жвачки. Сладкий, фруктовый вкус растекается по нёбу, тает на языке. Останавливаюсь у труб теплотрассы: днём оживлённых, а сейчас пустых. Тереблю прядь собранных в хвост волос. Хочется достать наушники, но я этого не делаю. Жду. Тима нет почти полчаса. За это время жвачка становится жёсткой и совсем темнеет.

— Чего тебе, Романова? — Шестаков умеет ходить почти незаметно, когда хочет, и от раздавшегося за спиной голоса я вздрагиваю. — Если ждёшь извинений — их не будет.

Быстро взяв себя в руки, оборачиваюсь:

— Не жду.

Сейчас агрессии в Тиме почти нет, лишь раздражение и усталость. Насчёт умения Андрея Владимировича промывать мозги я оказалась права. Шестакова даже жаль немного становится, ровно до его вопроса:

— Тогда зачем ты здесь? — фыркает он и неприязненно щурится. — Я сказал тебе всё, что хотел.

Проглатываю обиду, а сладость жвачки не может перебить горечь от услышанного.

— Тим, я не хочу быть твоим врагом. — Я поднимаю на него взгляд. — Ни твоим, ни остальных.

Вокруг так тихо, словно все звуки улицы исчезли. Лишь вдалеке шумят моторы редких машин, да ветер шуршит сухими листьями. Дерзко задрав подбородок, Тимур усмехается:

— Вот, значит, что тебя волнует, Романова? Знал, что ты оценишь тычки от пешек. Это был отличный ход, — хвалит Шестаков сам себя.

Сжимаю кулаки, начиная злиться. Казалось, что после моего перевода ситуация вышла из шахматных рамок, но для него всё по-прежнему крутится вокруг ходов и пешек.

— Ход, значит, — эхом повторяю я, и, хотя уже головой поняла, что на дружбе с Тимом можно прямо сейчас ставить жирный крест, что-то заставляет предпринять последнюю попытку: — Помнишь, как тебя сняли с соревнований за то, что ты подрался с мальчишкой, который меня обозвал? А как отказывался идти к врачу с вывихом, и только я смогла тебя убедить? Как мы с тобой делили одну булочку на двоих, когда ты потерял деньги?

Я говорю тихо, почти шёпотом. Это секреты. Чужие о них не знают. Всё это случилось давно, в самом начале пути, но таких историй у нас двоих за десять лет скопилось больше сотни. В каждой из них мы поддерживали друг друга, даже когда оказывались вдвоём против целого мира. Так неужели теперь, друг против друга, не справимся?

Поймав руку, которой я жестикулирую, Тим притягивает меня к себе и жёстко обрывает:

— Я-то как раз помню, Ниса, — шипит он мне в лицо. — А вот ты, кажется, всё забыла.

Кожу на сжатом запястье жжёт, но я не издаю ни звука. От озлобленного взгляда, от тона, которым Шестаков произносит свои обвинения, гораздо больней. Расковыряв, наконец, его эмоции, я внезапно поняла: не стоило. Ведь там, под слоем ненависти и обиды, кажется, и не было ничего, лишь зияющая чернота, как беззвёздное небо пасмурной ночью.

— Я любил тебя, — выплёвывает Тим и это не признание, а манипуляция и продолжение обвинительной тирады. — Считал, что тебе просто нужно время, чтобы понять, что я тебе нужен. А ты перечеркнула всё то, о чём только что напомнила мне и выбрала его.

Раздражённо пытаюсь выдернуть руку, но он не выпускает. Держит крепко, словно стальные тиски. Запах мяты и сигарет, отрезвляет. Шестаков обладает поразительным умением слушать, но не слышать. А я в сотый раз произношу по слогам, уже и не надеясь на то, что он поймёт:

— Никого. Я. Не. Выбирала.

— Рассказывай. — Тим едко усмехается. — Нужно быть слепой, чтобы не заметить, как Князев на тебя смотрит!

Князев? Так это в нём всё дело? Я рассеянно бормочу:

— А как он смотрит?

Но Шестаков не собирается отвечать. Он смотрит с мрачной тоской, медленно отстраняется и разжимает кулак. А потом разворачивается и уходит в темноту, оставив меня в недоумении потирать саднящее запястье.

Блин-малин. Ещё один дурак, выдумавший любовь. И раз в неё верят столько людей, даже Тим, может, она и правда существует? Но если она вот такая ранящая, тёмная, и горькая, приносящая лишь разочарование и боль, то зачем она нужна вообще?

[1] ДД — от английского «damage dealer», наносящие урон.

16. Вопросы

12 октября, суббота

Fighter — Power-Haus, Christian Reindl, Dream Harlowe

Когда приезжает отец, я уже не сплю. Со вчерашнего вечера у меня было время смириться с его визитом. Мама рассказала, что нужно забрать Арта из ветклиники, и папа любезно предложил помощь.

— Как учёба? — как ни в чём не бывало интересуется он, попивая кофе на нашей кухне, почти как в старые добрые времена, когда жил здесь, а не с Полуяновыми.

Бросаю поверх своей кружки с какао недовольный взгляд:

— Лучше всех.

— А если серьёзно?

— Если серьёзно, это всё так же тебя не касается, пап, — я улыбаюсь так широко, что болит челюсть. — А за котом я вполне могла бы съездить и на такси.

— Не сомневаюсь. — Кажется, он предпочёл проигнорировать первую фразу и ответить на вторую, и я не могу его за это винить.

Настроение у папы хорошее, несмотря на все мои старания. Одно за другим, он отправляет в рот песочное печенье из вазочки. Мама зачем-то всегда его покупает и говорит, что для себя, но я-то знаю, кто всегда его любил. Тот, кто теперь называет её Ольгой.

— С экзаменами уже определилась? — предпринимает собеседник новую тщетную попытку завязать разговор.

— Конечно, определилась, — отвечаю я с готовностью и вылавливаю из кружки подтаявший маршмеллоу. — Все завалю.

Папа усмехается так, словно сказанное шутка, хотя наверняка понимает, что я всерьёз. Так мы с ним препираемся минут сорок, а потом я хватаю подготовленную с вечера кошачью переноску и спускаюсь на улицу.

Сегодня пасмурно. Пахнет сырыми листьями, землёй и дождём. Наблюдая за тем, как мой спутник ведёт машину, понимаю, что давно не видела его таким похожим на себя прежнего. Вместо делового костюма — джинсы и джемпер, на лице улыбка, а на щеках короткая тёмная щетина. Ну просто образцовый отец, примчавшийся на помощь беспомощной дочери. Подавив в себе приступ раздражения, отворачиваюсь к окну.

«Привет, Ниса-киса, — мигает на телефонном экране входящее сообщение. — В час я буду ещё занят, но в два можем начать подготовку к проекту, если свободна».

Раздражение становится сильнее. Я ведь и без напоминаний не забыла о своём обещании. Князев пишет мне, так, словно ничего не случилось. Но для него ведь и правда ничего не изменилось со вчерашнего дня. Это я после вчерашнего разговора с Тимом начинаю относиться к Лису с опаской. Печатаю, что к двум буду свободна, и снова устремляю взгляд за тонированное стекло. Лениво считаю выстроившиеся вдоль дороги деревья и прохожих, что укутались в разноцветные куртки. Зеваю, забывая прикрывать рот рукой.

Спонсор моего недосыпа — мысли о Тиме с его любовью. А когда с огромным трудом удалось выкинуть их из головы, это место заняли размышления о Князеве и том, как он на меня смотрит. Я не заметила, чтобы Лис смотрел как-то по-особенному. Его взгляд умеет быть угрожающим, спокойным, уверенным, тревожным или смешливым. Но Тим, определённо намекал не на это.

— Справлюсь сама, — ворчу я, когда машина останавливается у крыльца ветклиники, но отец делает вид, что внезапно оглох, и выходит вместе со мной.

Точно так же он реагирует и на мои попытки оплатить лечение Арта.

— Иди уже, там тебя это белое чудовище заждалось, — усмехается он, прикладывая карту к платёжному терминалу.

Я бы поспорила с ним и насчёт денег, и насчёт непрошенной помощи, и насчёт «чудовища». Хочу узнать, какую сумму теперь ему должна, но меня отвлекает ветврач. Та самая, что забирала Арта, когда я привезла его сюда еле живым.

— Давайте переноску. Кот у вас агрессивный, я к нему подходить боюсь.

Сегодня доктор улыбается, и сказанное ею похоже на шутку. Арт же спокойный, он за всю свою жизнь мухи не обидел (тот съеденный майский жук мухой не считается). А теперь он ещё и лишился возможности воровать буженину из-за диеты, бедняга.

Но, когда через несколько минут мне возвращают переноску, чтобы я, наконец, лично удостоверилась в том, что Арт жив и относительно здоров, кот шипит, не сразу меня узнав. Это почти не омрачает моего безграничного счастья. За несколько дней столько раз мерещилось, что врачи врут и на самом деле Арт не выжил — я ведь своими глазами видела, как он дышать переставал. Но вот он, живёхонький, пытается взломать замок переноски, высунув через прутья пушистую белую лапу. Сама я вместо того, чтобы ругаться, говорю с ним умилительно глупым тоном и по-дурацки сюсюкаю.

— Больше так не делай! — заявляю я, оказавшись в машине и научившись снова говорить как нормальный человек.

— Ты мне, или коту? — интересуется папа.

Он заводит мотор и тот урчит, почти так же громко, как Арт, которого я вытрясла из переноски и теперь тискаю в руках, несмотря на то, что от него резко пахнет лекарствами и почему-то мокрой шерстью.

— Обоим, — я обращаюсь к отцу, потому что Арт по понятным причинам, не ответит. — Этот три дня назад чуть не сдох, а ты помогаешь тогда, когда я не просила. Сколько я тебе должна за лечение? Хочу вернуть.

— Нисколько. И прекрати, пожалуйста, свои демарши, Ниса. Одно дело, когда ты перечишь мне дома, а другое — на людях. Этот город слишком маленький для того, чтобы я мог позволить собственной дочери подрывать мой авторитет.

Что же они все такие авторитетные⁈ Я закатываю глаза, но тут же отвлекаюсь на кота — он подставляет шею, чтобы удобнее было там его чесать. И ответ получается не таким резким, как планировалось:

— А кто тебе виноват? Занимайся своей новой семьёй, а меня не трожь. Мы ведь не общались столько времени, и всё нормально было.

— Не общаться — было твоей инициативой, Ниса. — Я просто дал тебе время смириться и остыть. Но вместо этого ты умудрилась за эти годы стать совсем неуправляемой.

Звучит как комплимент и признание моих заслуг, поэтому я с самым довольным видом киваю:

— Стараюсь, пап.

Он снова заводит разговор об экзаменах и будущем, но я почти не слушаю. Меня волнует сейчас лишь мой кот-который-выжил. В его отсутствие мне казалось, что из моей жизни исчезло нечто важное, и вот теперь это важное снова вернулось.

— Стоять, — папа ловит меня за локоть, и я не сразу замечаю, как резко изменился его тон. — Это ещё что?

Оказывается, пока я засовывала Арта обратно в переноску, из-под приподнявшегося рукава чёрного худи показался огромный синяк на запястье. Вчера вечером, после встречи с Тимом, он был синим, а сейчас успел налиться красивым тёмно-фиолетовым оттенком.

— Ничего такого, что должно было бы тебя интересовать, пап. — Я одёргиваю рукав и щёлкаю замком переноски.

— Это всё твои тренировки, — хмурится он, сжав пальцами руль. — Я поговорю с Андреем…

— Не надо ни с кем говорить, — заявляю я с нажимом и встречаюсь с собеседником решительным взглядом.

Не хватало ещё, чтобы сэмпай узнал о моём разговоре с Шестаковым после того, как так настойчиво пытался меня от него уберечь. И поскольку объяснить это отцу я при всём желании не смогу, взглядом пытаюсь передать настоятельную просьбу не лезть в мои дела. Хотя бы сейчас.

— Ты ведь знаешь, что я могу любому устроить такие проблемы, что он об этом пожалеет, — отец склоняет голову к плечу, очевидно, пытаясь понять причины моей принципиальности.

— Знаю. Но я тоже это могу. Любому, — я мрачно усмехаюсь и добавляю: — И тебе, в том числе. Позволь мне справиться само́й.

Из переноски издаётся подтверждающее протяжное «мя-я-я-я-я-у». Так Арт даёт понять две вещи. Первое — его хозяйка действительно может стать источником проблем. Второе — длительные путешествия за пределы нашей квартиры — не самое любимое из его занятий. Может, папа предпочитает довериться мнению кота, а может, его убеждает решительность в моём взгляде, но он неожиданно сдаётся:

— Хорошо, Ниса. Но когда моя помощь тебе действительно понадобится, ты наплюёшь на обиды, и сама меня о ней попросишь, договорились?

Что же, это честная сделка. И я киваю, в глубине души уверенная, что никогда-никогда-никогда ничегошеньки у него не попрошу.

На этом мы прощаемся. Поднявшись по лестнице, я открываю дверь квартиры и выпускаю Арта из переноски. Он всё ещё слаб. Эти три дня для нас обоих выдались не из простых. Теперь ему нужно будет долго восстанавливаться, пить таблетки и соблюдать диету. Я вознамерилась чётко за этим следить, поэтому избежать этой участи у него не выйдет. С полным пониманием открывающихся перед ним перспектив, кот на нетвёрдых лапах добирается до кровати и засыпает. Небось, надеется забыть о посещении ветклиники, как о страшном сне.

Но в отличие от него, у меня на сегодня ещё остались планы. Перекусив, я накидываю капюшон худи и выхожу на улицу. Благо, бежать недалеко. Меньше Like You Evanescence, звучащей в наушниках. Дом Князева отделён от моего такой же панельной девятиэтажкой. Район спальный и одинаковые дома высятся ровным рядом. Подростков в них полно. Все мы знаем друг друга в лицо, с кем-то пересекаемся в школе, с кем-то на тренировках, но не стремимся общаться ближе. Настоящая дружба — редкость, а на мелочи размениваться не хочется.

Подъезд у Князева такой же, как мой, только этаж не второй, а четвёртый. Всё вокруг кажется знакомым, даже запах привычно-подъездный. Неповторимый букет из хлорки, табака, котов и сырости. И всё же, перед тем как нажать на дверной звонок, моя рука ненадолго замирает над белой пластиковой кнопкой.

« Как он на меня смотрит?» — вертится в голове, словно кто-то поставил там чёрное табло, и эта надпись теперь мигает на нём розовым неоном.

Выведенный вчера вечером на эмоции Шестаков говорил искренне. Он сумел заметить в Лисе что-то такое, чего не заметила я. Что-то важное. И я буду не я, если в этом не разберусь. Поэтому палец решительно жмёт на кнопку звонка. Но когда дверь открывается, теряюсь, встретившись взглядом с матерью Лиса.

— Здравствуйте. — Глядя на неё, пытаюсь вспомнить, присутствовала ли она в директорском кабинете в тот день, когда родители ашек устроили там митинг в мою честь.

— Здравствуйте, — эхом отзывается она, вытирая мокрые руки о фартук с рюшами.

До этого момента мне казалось, что фартуки носят только героини кино и книг про прошлый век. Нет, в тот день её точно не было, я бы запомнила. Она не рыжая, как её дети, а брюнетка. Достаточно стройная и красивая для своих лет.

— Это ко мне, мам, — выглядывает в коридор Лис. Он на ходу натягивает белую футболку, и волосы влажные, словно он только после душа. — Это Аниса Романова, мы вместе готовим проект по праву.

Ооо, судя по лениво приподнявшейся брови, мать Князева обо мне знает. Держу пари, у ашек есть родительская группа, где Полуянова-старшая ведёт строгий учёт всех моих прегрешений. Но вместо того, чтобы стыдливо втянуть голову в плечи, я гордо задираю подбородок. А собеседница, вместо того чтобы, зная о моей славе, не пустить меня на порог квартиры, отходит назад и произносит:

— Проходи, Аниса.

Очевидно, Князев не врал о том, что с девушками его видят редко и теперь родители готовы радоваться даже такому спорному варианту, как я.

Кивнув, я вхожу. На пороге стягиваю кроссовки и шагаю за Князевым в его комнату, чувствуя, как хозяйка квартиры провожает нас обоих задумчивым взглядом. Вот как она на меня смотрит, я знаю. Даже, наверное, мысли угадать могу. Но как смотрит на меня её сын?

Тем временем Лис не смотрит на меня вообще никак. Закрыв за нами дверь своей комнаты, он тут же пускается в разговоры о проекте. Рассказывает, что уже составил план и погружается в описание пунктов. Он так увлечён, что на мне его взгляд не останавливается ни разу. Тим всё выдумал. Люди вообще склонны видеть то, чего хотят или боятся.

Успокоившись, я расслабляюсь и устраиваюсь в мягком кресле у окна. Рассматриваю комнату. Здесь есть компьютер, книжный стеллаж, турник, кровать и шкаф с одеждой. Чистота меня не удивляет. Во-первых, Лис меня ждал и имел достаточно времени для того, чтобы рассовать грязные носки по шкафам, если в этом имелась необходимость. Во-вторых, я уже успела узнать, что он по природе своей педант, и вероятность того, что грязные носки здесь вообще имелись, крайне мала. Я удерживаюсь от желания невзначай заглянуть в шкаф, чтобы проверить свою теорию.

— Ниса, ты меня слушаешь вообще? — хозяин комнаты, наконец, замечает, что из его объяснений я уловила разве что первую пару фраз.

— Вообще да, — перевожу взгляд со шкафа на Лиса. — Но на последнем предложении отвлеклась.

Он скрещивает руки на груди и с сомнением щурится:

— А о чём было предпоследнее?

— О принципах правосудия? — пытаюсь я угадать, но по лицу собеседника вижу: не вышло. Не сдаюсь, предпринимая ещё одну попытку: — О структуре приговора?

Князев хмурится. Он ведь изначально должен был понимать, что я — худший вариант для совместной подготовки. Но, кажется, Лис только сейчас осознал величину героизма собственной жертвы. Тем не менее он честно исполняет свою часть договора. А я пообещала ребятам из рейдовой группы нового хила. Поэтому изображаю максимальное раскаяние:

— Расскажи ещё раз. Я буду слушать. Честно.

И даже если он не верит, выбора всё равно нет. На второй раз я стараюсь быть внимательней и прихожу к пониманию, что пользы от моего участия мало, а задача сведена к тому, чтобы просто выучить то, что нужно, и не опозориться на защите. Что же, это не так уж страшно, как могло бы быть. Это радует.

— Чего ты улыбаешься? — замечает перемену моего настроения Лис, а я, вместо того чтобы поделиться собственными рассуждениями, разглядываю его.

Что же такого заметил Шестаков? Я ведь сама удивлялась тому, что Князев не проявил ко мне должного градуса враждебности, но Тим-то об этом не знал. Он почувствовал что-то другое. Что-то, что задело его и заставило без раздумий записать меня в список своих врагов. И что же?

— Как ты на меня смотришь? — спрашиваю я совершенно не в тему.

Вопрос, что полночи не давал уснуть, вырывается сам собой и вслух звучит ещё глупее, чем внутри моей головы, но вылетевшие слова уже не вернуть, и я смотрю на Князева в ожидании ответа.

Лис сначала удивлённо приподнимает брови, потом хмурится. Сказанное явно заставило его задуматься, но он же ботаник — для него не существует вопросов без ответов.

— Как на ненормальную? — предполагает он.

— Почему?

— Потому что это так и есть? — В его взгляде смешинки, но лицо остаётся серьёзным.

— Разве?

— Определённо. — Князев первым нарушает последовательность диалога, состоящего из одних вопросов, и смеётся, причём так заразительно, что я почему-то смеюсь тоже.

Час, отведённый на подготовку, заканчивается слишком быстро. Мы даже задерживаемся немного, но сегодня всё равно выходной. Потом Князев интересуется здоровьем Арта, и разговор затягивается ещё на час, а домой я начинаю собираться лишь тогда, когда начинает темнеть.

— Может, чаю? — спрашивает мама Лиса, выглядывая из совмещённой с гостиной кухни, но я отказываюсь, понимая, что быть предметом её изучения сейчас не хочу.

Достаточно того, что его младшая сестра уже высунула из своей комнаты свой любопытный нос в надежде рассмотреть гостью.

Сам Князев провожает меня в прихожей. Излишнее внимание ему тоже не нравится. Предчувствует, наверное, что придётся теперь отвечать на уйму вопросов, но, выбрав меня, он добровольно ступил на этот путь, полный страданий.

Зашнуровав кроссовки, поднимаюсь и, попрощавшись, выхожу, но Лис шагает в подъезд следом за мной. Вот, прямо как был — в футболке, джинсах и босиком. Он явно этого выхода не планировал. Поймав меня за запястье и одёрнув рукав, Лис тихо спрашивает:

— Кто?

Он держит мою руку выше синяка, осторожно, не причиняя боли. Видимо, когда я кроссовки зашнуровывала, успел разглядеть. Сейчас, когда Елисей близко, в лёгкие снова просачивается аромат лета и свежескошенной травы.

— На тренировках всякое бывает, — невозмутимо вру я и пожимаю плечами.

Папа ведь легко в это поверил, и я не собираюсь ради Князева выдумывать что-то новое. Но обмануть ботаника оказывается сложнее, чем председателя городского суда:

— В карате нет захватов, а по форме твоего синяка слишком легко догадаться, о причинах его появления. — Лис мрачнеет. Губы сжимаются в тонкую линию. Брови пытаются встретиться на переносице.

— В любом случае, тебя это не касается, — я кривлю губы в усмешке.

— Скажи хотя бы: наши или твои?

Если я отвечу, он поймёт и вынужден будет что-то с этой информацией делать. Сказочные королевичи привыкли спасать мир из-за своего геройского амплуа. Мне бы этого не хотелось. Только Лиса в моих отношениях с Тимом не хватало. Поэтому легкомысленно выдыхаю:

— Не скажу.

Он разжимает пальцы, но почти минуту мы молча стоим, сверля друг друга напряжёнными взглядами. И в этот момент внезапно приходит понимание того, как он на меня смотрит. Точно так же, как Тим.

Блин-малин. Едва не зарычав от досады, я отворачиваюсь и без прощаний, бегу вниз по лестнице.

17. Нейтралитет

17 октября, четверг

Bittersweet Memories — REMARK

С Тимом мы больше не разговариваем. Андрей Владимирович якобы планово поменял партнёров на спаррингах, объяснив, что так подготовка к соревнованиям будет качественней. После тренировок я больше не пренебрегаю возможностью сбежать, пока по просьбе сэмпая собирают макивары то Шестаков и Киреев, то Шестаков и Санин, то Котов и Шестаков. И несмотря на то что многие догадываются о причинах этих нововведений, никто не скажет тренеру ни слова против.

Можно было бы даже сказать, что жизнь налаживается — Арт приходит в себя и набирает потерянный от стресса вес; Лис неотступно исполняет нашу договорённость; родители снова перевели общение со мной в обмен редкими сообщениями о том, всё ли в порядке, а вэшки, наконец вспомнили, что помимо меня, есть ещё целых пятнадцать ашек, которым можно устраивать козни.

Это затишье раздражает до зубовного скрежета. Прежняя Ниса давно влипла бы в какую-нибудь переделку, но я не забыла об угрозах отца и веду себя тише компьютерной мыши.

— Что такое аддоны? — интересуется Лис, отвлекая от тоскливых размышлений о временах былой свободы.

На большой перемене, выпавшей между алгеброй и геометрией, класс галдит так, что даже собственные мысли слышно плохо. Ашки, конечно, ботаники, но ничто человеческое им, как оказалось, не чуждо: Власова и Ватутина подпевают песне в наушниках, Шумилов заглушает их голоса матерной частушкой, а между последними партами порхает чартерными рейсами в обе стороны чья-то тетрадь.

— Дополнения к интерфейсу, — машинально отвечаю я, а только потом думаю над смыслом заданного вопроса. — А тебе зачем? На твоём уровне игры они ещё не нужны.

— Макс сказал, что нужны. — Лис поднимает глаза от экрана телефона. — Говорит, лучше привыкать уже сейчас. А он ДД — ему виднее.

Позавчера я познакомила Князева с ребятами из рейдовой десятки. Как ни странно, он умудрился влиться так, словно только его там и ждали. Теперь выяснилось, что Лис ещё и общается с ними в Дискорде отдельно от меня. Хорошо это или плохо? Наверное, всё же хорошо. Это ведь означает, что он искренне заинтересован в исполнении обещания.

Ещё бы мне так же непритворно интересоваться его проектом. Но в отличие от Варкрафта, право — нуднейшая из школьных дисциплин и быстрее одуванчики вырастут зимой, чем я проявлю энтузиазм в его изучении.

— А какой аддон он тебе советовал? — любопытствую я, но ответить Князев не успевает.

Рядом материализуется возмущённо упирающий руки в бока Крапивин, за спиной которого маячит Полуянова.

— Лис, есть разговор. — Кирилл скрещивает руки на груди, пока я лениво пытаюсь угадать причину его негодования.

Князев убирает телефон в сторону, показывая, что готов слушать:

— Говори.

Красноречивый взгляд Крапивина на меня свидетельствует, что тот сомневается в необходимости моего присутствия при разговоре. Но поскольку я остаюсь на месте, не собираясь никуда уходить, а Лис делает вид, что этого взгляда не заметил, Кирилл всё же нехотя произносит:

— С вэшками нужно что-то решать. Шумилову в понедельник куртку изрезали. На Хмыловского в столовой вылила чай их увешанная пирсингом ладья, а Сашу Цветаеву вчера заперли в раздевалке.

Стараюсь скрыть любопытство. Впервые присутствую при подобном обсуждении с этой стороны баррикад. Раньше я точно так же выслушивала о мелких пакостях своих новых одноклассников в адрес старых.

— И их Тимофеев сегодня утром поставил нашему Боре подножку, — добавляет Ксенька, уперев руки в бока.

То, что они описывают — обыденность. Ашки и сами никогда не пренебрегут тычками, пинками и оскорблениями в адрес противников, если представится такая возможность. Просто вэшки более изобретательны, только и всего. Но то, что их ходы стали чаще нарушает баланс и заставляет пострадавших искать справедливости.

— Ну так решайте, — пожимает плечами Князев.

По правилам короли не участвуют в мелких склоках — не по статусу. Тем не менее все ходы фигур нужного цвета делают либо с их согласия, либо по прямому приказу. В отличие от пацифиста-Лиса, Тим инициативен. Всегда, но отчего-то не сейчас. Скорее всего, всеми описанными Крапивиным шалостями руководят Сергей Канин или Кося. Интересно, почему?

Чем больше мы с Шестаковым не общаемся, тем больше я думаю о нём. Пытаюсь предугадать его следующие ходы. Размышляю, могу ли и должна ли что-то исправить. Он стал для меня незакрытым гештальтом, непройденым квестом и незавершённым рейдом.

— Нужно что-то серьёзней тычков и обливаний чаем, — мрачно выдаёт Кирилл. — Глобальное. Такое, чтобы навсегда отбить охоту нас трогать. И Романова должна нам в этом помочь.

Вот как. Прежняя Ниса возликовала бы от возможности устроить масштабную заварушку. И вэшкам которые так легко открестились от меня, отомстить бы не помешало. Но я лишь хмурюсь и качаю головой:

— Я не стану в этом участвовать.

— Это ещё почему? — тут же взвивается Полуянова, очевидно, ожидавшая от меня именно этой реплики.

Постепенно к первой парте, ведо́мые любопытством, стягиваются остальные одноклассники. Гомон стихает настолько, что слышна громкая музыка из Юлькиных наушников, и разбирайся я в кей-попе, смогла бы даже угадать песню.

— Потому что мне не хочется, — лениво просвещаю я Ксеньку и остальных о причинах собственного нейтралитета. — Я делаю то, что хочу, а того, чего не хочу — не делаю. Это очень удобно, советую попробовать.

— Потому что ты всё ещё относишь себя к ним, Романова, — с ухмылкой выдаёт собственную версию Кирилл. — И боишься навредить своим дружкам.

Фыркаю, умудряясь смотреть на собеседников сверху вниз, несмотря на то, что я сижу, а они — стоят.

— У меня нет никакого желания участвовать в проверках моей преданности ашкам, Крапивин.

— Ксюха права — ты всё ещё одна из них, — шагает к моей парте Шумилов.

Было бы странно, если бы Полуянова считала иначе. Они снова окружили меня, как в день моего появления в классе. Но на этот раз, прежде чем я успеваю придумать что-нибудь язвительное в ответ, Князев холодно произносит:

— Ксюш, с вэшками можете делать что хотите, но внутриклассовых разборок я не допущу.

Мне даже хочется показать Полуяновой язык, но я сдерживаюсь. Король ашек за моей спиной явно против открытого нападения, и пока он на моей стороне, бояться нечего. Главное — чтобы Лис продолжал думать, что я тоже на его стороне. Этот баланс почти так же хрупок, как баланс между ашками и вэшками.

— Почему ты её защищаешь? — от недовольства Полуянова топает ногой в изящном ботильоне. — Вспомни, сколько она…

Но Лис обрывает её тираду:

— Хватит, Ксюш. Я делаю то, что должен.

На этом обсуждение приходится свернуть из-за вошедшей в класс математички и прозвеневшего одновременно с её появлением звонка. Толпа обвинителей вынужденно расходится по своим местам, а я бросаю на Князева осторожный взгляд. Так смотрят на того, от кого неясно, чего ожидать.

Но сосед по парте невозмутимо надевает очки, убирает в рюкзак телефон, открывает учебник на нужных страницах. Поразительно, насколько мы с ним разные: как противоположные полюсы глобуса, как яркая радуга и чёрное ночное небо, как тишина и буря. Всё потому, что я делаю то, что хочу, а Лис — то, что должен. Но почему он должен и кому — так и остаётся загадкой.

Рассуждения об этом и на уроке не дают мне покоя. Я почти не слушаю Рупор, талдычащую что-то о методах решения систем нелинейных уравнений. Пытаюсь собрать блуждающие в голове мысли, но не выходит — их слишком много: о Полуяновой, плетущей за моей спиной какие-то интриги; о Тиме, нарушающем баланс межклассовых конфликтов; о Лисе и том, как он на меня смотрит.

Ответ Князева Ксеньке поставил точку в их разговоре, и следующие уроки проходят спокойно — желающих обвинять меня в приверженности к вэшкам больше нет. Но по пути из школы домой Лис сам нагоняет меня. Он выше, и шаги у него шире, поэтому ему даже стараться особенно не приходится.

— Подожди Романова, нам всё равно по пути.

— Нам и десять лет до этого было по пути, — ворчу я и отворачиваюсь. — Что-то изменилось?

Вынужденно сидеть с ним за одной партой — ладно. Принимать помощь, когда она мне необходима — хорошо. Общаться во время игры в Дискорде втайне от остальных — прекрасно. Но вот так бок о бок идти домой, на виду у всего города, словно мы друзья — это слишком.

— Изменилось, — спокойно кивает Князев. — Есть разговор.

Моё раздражение по поводу совместного пути домой его не только не трогает, а даже, кажется, радует. Ошибкой было думать, что сегодня он защитил меня просто так. Лису в очередной раз что-то нужно. И он решает не ходить вокруг да около:

— У меня нет желания устраивать проверки твоей преданности, Ниса-киса. — заявляет он, а я понимаю, что оказалась права в своих догадках. — Но о том, что ты на нашей стороне, я должен знать наверняка.

То, что он не стал затевать этот разговор при одноклассниках — похвально. Но сказать по правде, я предпочла бы, чтобы он вообще его не затевал. Закатываю глаза, пытаясь ускорить шаг — раз уж избежать общества Лиса не получилось, то можно хотя бы дойти домой побыстрее.

— И что я должна сделать, чтобы ты в этом удостоверился? Присягнуть в верности на учебнике биологии? Поклясться своими гетрами? Кровью подписать отречение от вэшек?

Князев негромко усмехается в ответ. Он легко подстраивается под мои шаги, какими бы они ни были, и я капитулирую — останавливаюсь. Недоверие ашек понятно и логично. Они прекрасно помнят все проблемы, что я учинила им за эти десять лет.

— Не нужно. — Елисей тоже останавливается напротив. — Просто скажи, и я поверю.

Признаю́, эта его улыбка и необоснованное доверие обезоруживают даже меня. Поэтому и ответ получается неожиданно честным:

— Я больше не симпатизирую вэшкам, Князев, и не собираюсь им помогать. Но к твоим ашкам я себя тоже не отношу, поэтому помогать вам тоже не стану. И причины такого выбора я предпочту оставить в секрете.

Мы продолжаем путь к своей улице. Теперь наши шаги почти одинаковые, но у меня не получается понять, кто из нас под кого подстроился.

— Не такой уж это и секрет, — хмыкает Лис и довольно улыбается, а заметив мой недоверчиво-удивлённый вид, продолжает: — Ты изменила своё поведение после разговора с отцом в тот день, когда его в школу вызвали. Очевидно, за следующую провинность он пообещал наказание, которое тебе не понравится. Не будь его, ты бежала бы возглавлять новый конфликт впереди всех, теряя ботинки. Но на чьей стороне бежала бы — всё ещё вопрос.

Слова Князева заставляют споткнуться на ровном месте. Он охарактеризовал ситуацию слишком точно. Точнее, чем могла бы охарактеризовать её я.

— На своей, — ворчу я, не желая признавать, что ответа на его вопрос я и сама не знаю. — Тебе, с твоим умом череп не жмёт?

— Не жмёт, Романова. Но я рад, что ты так обо мне переживаешь.

Рад он, как же. Лис прекрасно знает, что переживать я умею только о себе. И о коте иногда, для разнообразия. Мой эгоизм — это флаг, который я несу впереди себя уже много лет. Он похож на чёрный, пиратский. Поэтому гораздо больше Князевского благополучия меня волнует другое:

— И почему же ты, так легко обо всём догадавшись, не использовал эту догадку для того, чтобы заставить меня помочь своим?

— Не знаю, Ниса-киса, — беспечно хохочет мой спутник. — Наверное, потому что тоже переживаю о тебе.

Это злит меня ещё больше, а разговор начинает нравиться ещё меньше. Хорошо, что мы как раз дошли до развилки между нашими домами. Я останавливаюсь и упираю руку в бок:

— Не надо за меня переживать! — Чтобы заставить перестать смеяться, бью его кулаком в грудь, но не сильно. — И думать обо мне сверх необходимого тоже не надо!

После этой тирады я разворачиваюсь и ухожу в сторону своего подъезда, чтобы оставить за собой последнее слово, но вслед доносится негромкое:

— Не получается. — Кажется, ему уже не смешно. Но потом Князев добавляет уже громче: — У нас игра через два часа, не забудь!

Последнее слово остаётся за ним, а у меня остаётся неоднозначное послевкусие от нашего разговора. Есть у меня с детства особый талант — чувствовать приближение неприятностей. Он даёт о себе знать лёгким покалыванием кожи на затылке. И сейчас я как никогда остро ощущаю, что общение с Князевым ведёт к проблемам. Сам он слишком беспечен, чтобы заметить. Когда не надо — умнее всех, а когда дело касается его самого — дурак.

18. Справедливость

В этот раз за ушами не колет, а щекочет ещё на подходе к школе. Моросит мелкий дождь. Пришлось вытащить из-под куртки и накинуть на голову капюшон чёрного худи, но ощущение холодной сырости на коже и волосах всё равно премерзкое. Ещё и предвкушение надвигающихся неприятностей портит настроение.

Когда-то проблемы мне нравились. Князев прав, раньше я бежала им навстречу впереди всех, но теперь всё изменилось. И дело даже не только в перспективе переехать к отцу и Полуяновым. Дело во мне само́й. Словно внутри что-то меняется, перестраивается, складывается невидимым глазу конструктором. Какие-то части встают на свои места, заставляя иначе относиться и к миру вокруг, и к себе само́й. Может, так приходит осознание того, что детству приходит конец и я застыла в шаге от другой жизни, самостоятельной и взрослой?

— Здоров, Романова, — деловито приветствует меня Ирка Константиновская.

Когда мы сталкиваемся на входе, обе мокрые и замёрзшие, она по старой привычке пропускает меня вперёд и не толкает, как остальные бывшие одноклассники.

— Привет, Кось, — отзываюсь я и снимаю с головы капюшон, приводя влажные волосы в ещё больший беспорядок, чем есть.

— Как на новом месте? — с ухмылкой интересуется она.

Если ждёт жалоб — это она зря. Я не из тех, кто привык жаловаться, поэтому отвечаю жизнерадостно и без подробностей:

— Сойдёт.

— Тим сказал, что ты не вернёшься, — заявляет Ирка, и я останавливаюсь.

Нет, это неподходящее слово — я прямо-таки застываю на месте, и Константиновская, не ожидавшая такого манёвра, налетает на мою спину. Секунду пытаюсь понять, что в её фразе меня насторожило. Царапнуло, подцепило, словно острый крючок на леске глупую и голодную рыбку. То, что Шестаков обсуждал с ней вопросы, которые раньше обсуждал со мной? То, что обсуждал меня именно с ней? Или то, к каким выводам они должны были прийти в контексте этой новости?

— Тиму виднее. — Мой голос становится неожиданно-резким и холодным.

Внутри пробуждается агрессия. Такая знакомая и такая родная. Хаос клубится серым дымом, требуя выпустить его на свободу. Хочется даже схватить Косю за шиворот и хорошенько тряхнуть, но я умею держать эмоции под контролем. Хватает трёх секунд, чтобы прикрыть веки, и сделать глубокий вдох, в красках представить, как мой кулак прилетает ей в подбородок, в карате это называется «Аго учи». Ирка, кажется, не подозревает, насколько её безопасность сейчас зависит от моей силы воли и продолжает тараторить:

— Ну, вообще-то, он не только это сказал, ты же понимаешь. И ладно бы просто ушла, так ты ещё и приняла чужую сторону конфликта.

Мимо проходят несколько ашек: сначала Шумилов с Хмыловским, а потом Цветаева с Леваковой. Взгляды, которыми они окидывают меня и Ирку — одинаково презрительные.

— Ир, ты чего от меня хочешь? — настораживаюсь я.

Кося ведь прекрасно понимала, что ничего хорошего я ей не скажу. И никакой новой информации она от меня тоже не узнаёт. Так зачем этот разговор?

— Да ничего не хочу, Ниса, — произносит она, но взгляд у неё при этом такой лукавый, что я начинаю мысленно просчитывать, какую же пакость она готовит.

Или не она, а Тим? Ничего не понимаю. Может, этот разговор — тоже ход? Внутренне подбираюсь в ожидании удара, не представляя, откуда он может последовать. Но Ирка делает невинное лицо и добавляет:

— Не будь такой подозрительной, Романова, я просто спросила как дела, по старой дружбе.

Но когда она уходит, я стою в коридоре и смотрю ей вслед. Не было у нас никакой дружбы, ни старой, ни новой. Зато соперничество было. Когда-то Кося лебезила передо мной, но сейчас не упустит возможность выслужиться перед Тимом и занять моё место. А я, получается, завидую что ли? Или ещё хуже: ревную?

В мыслях о том, могла ли я испытывать к Шестакову что-то помимо дружеской привязанности, поднимаюсь на второй этаж. Мы ведь действительно столько пережили вместе и знаем друг друга лучше многих. Он сам счёл это романтическими чувствами, но я до сих пор считаю, что Тимур ошибся. А что, если на самом деле ошиблась я?

На ходу стягиваю куртку ещё на подходе к раздевалке, но внезапно дорогу передо мной загораживает чья-то клетчатая рубашка.

— Чего тебе, Шумилов? — с мрачным видом интересуюсь я, когда, подняв взгляд, идентифицирую препятствие.

— Это тебе чего, Романова⁈ — недовольно выдаёт одноклассник и скрещивает руки на груди. — Ты совсем уже оборзела?

Интересное начало диалога. Злость Никиты выглядит искренне, и, хотя я, может, и оборзела, это не похоже на причину для столь яростного приветствия.

— Не хами. — Обвожу взглядом коридор, пока из раздевалки выходят остальные одноклассники и встают за его спиной.

Кажется, все они сегодня встали не с той ноги. Ну, или каждому из них на эту не ту ногу кто-то наступил. Судя по тому, на кого смотрят хмурые ашки — наступила я. А я не наступала. Я вообще только пришла.

— Шумилов, или объясни нормально, или проваливай — литература через пятнадцать минут, а я впервые решила на неё не опаздывать.

— Это лучше ты нам объясни! — вякает стоя́щая у двери раздевалки полноватая Риммка Левакова.

— Тебе я могу объяснить только то, что если ты продолжишь каждое утро поливаться этой отвратительной туалетной водой, меня однажды на тебя стошнит, — ворчу я, понимая, что разбираться в происходящем придётся самостоятельно.

Поэтому отталкиваю Никиту плечом и мимо кудахчущей «ты просто завидуешь» Леваковой и остальных вхожу в раздевалку. Это было правильным решением: иногда лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать и сейчас как раз тот случай.

— Не забудь сделать удивлённый вид, — фыркает стоя́щая у своего шкафчика Цветаева и сверлит меня негодующим взглядом.

Но мне даже стараться сильно не нужно: удивление получается вполне искренним. Потому что замок каждого шкафчика заклеен жвачкой. Розовой жвачкой, амбассадором которой ещё с младшей школы являюсь я. Она старательно размазана кем-то по дверцам яркими кляксами. И именно замок моего шкафчика идеально чист. Блин-малин!

Это такое странное ощущение — когда кто-то другой сделал пакость, которую могла и должна была сделать я. Мои чувства в этот момент плохо поддаются описанию.

— Мы ждём объяснений!

Ашки встают передо мной стеной, и Шумилов снова выходит вперёд. Интересно, почему их королём стал не он? Никита ведь более силён, воинственен и инициативен. Благодаря разряду по рукопашному бою он возглавляет любые разборки, но все прислушиваются не к его мнению, а к мнению рыжего веснушчатого очкарика. Этот факт уже не первый год кажется любопытным не только мне, но и всем вэшкам во главе с Шестаковым.

— Ждите, — любезно разрешаю я, открываю свой шкафчик ключом и отправляю куртку на вешалку.

Бросаю на полку сумку с физкультурной формой и собираюсь уже закрыть дверцу, но Никита ударяет по ней ладонью, заставив захлопнуться перед моим носом.

— Ты сдурел, Шумилов? — Кривлюсь от грохота и несмотря на то, что внимание одноклассников крайне льстит, всё же признаю́сь: — Я не имею к порче ваших шкафчиков никакого отношения.

— А кто тогда имеет? — спрашивает Боря Лукин. — Даже если не брать в расчёт твою жвачку, кроме нас ключей от раздевалки ни у кого нет.

— Все видели тебя сегодня утром мило беседующей с ладьёй вэшек! — наклоняется ко мне Левакова, а я отшатываюсь, потому что насчёт её туалетной воды не шутила.

— Вот если видели, то и подумайте, каким образом я могла оказаться здесь раньше вас?

Закрываю свой шкафчик на ключ, собираясь уйти, но ситуация вокруг накаляется слишком быстро. Чужие негативные эмоции трещат в воздухе разрядами статического электричества. Я и сама была бы не прочь узнать, кому и зачем так сильно хотелось меня подставить, но этим займусь позже: когда выберусь из кольца обступивших меня ботаников.

Со всех сторон сыплются обвинения:

— Значит, ты пришла раньше, заклеила шкафчики и спустилась на первый этаж снова!

— Ты могла сделать это вечером, после своих тренировок!

— Ты дала Константиновской ключи!

Действительно, всё перечисленное я могла, но ничего из этого не делала. А с тех пор как ашки и вэшки воюют, раздевалки у каждого класса раздельные, и у противников в них доступа нет. Это значительно сужает круг подозреваемых.

— Что происходит? — с появлением Князева шум стихает почти мгновенно.

Я не оборачиваюсь, но его присутствие за своей спиной ощущаю почти интуитивно.

— Сам удостоверься! — с готовностью ябедничает Крапивин.

На мгновение замираю, ожидая его вердикта. В отличие от суждений остальных, мнение Лиса мне важно. Потому что он знает, чем чреват для меня следующий вызов отца к директору.

Князеву тоже не нужны объяснения. Суть происходящего ясна без лишних слов. Любопытно: он предпочтёт поверить очевидному или усомнится?

— Ниса? — произносит Лис. — Тебе есть что сказать?

— Кроме того, что я здесь ни при чём? Нечего. — Я не оборачиваюсь к нему, но, немного повернув голову, замечаю, что он от меня на расстоянии короткого полушага. Аромат лета уже успел добраться до меня и немного успокоить хаос внутри. Когда это я решила доверять Князеву настолько, что перестала ощущать нарушение дистанции?

— Да как она может быть ни при чём! — тут же взвивается Крапивин. — То, что ты ничего не делаешь, приводит к тому, что Романова ощущает полную безнаказанность!

— Она уже, никого не стесняясь, при всех обсуждает с Константиновской новые планы! — добавляет Лукин.

— Ты плюёшь на наши интересы в её пользу! — возмущается Цветаева.

— Стоп. — Князев сокращает расстояние между нами, и теперь я чувствую, как его грудь почти касается моей спины. — На ваши интересы никто не плюёт.

Я мрачнею. Предполагал ли Князев, что, встав на мою сторону, сдвинет прицел обвинений ашек с меня на себя? Он слишком умён, чтобы не предугадать последствия такого хода. Тогда зачем Лис это делает? Но события развиваются слишком быстро для того, чтобы я успевала об этом думать.

— С какой стати ты ей веришь⁈ — интересуется Полуянова, до этого державшаяся в стороне от конфликта.

— С какой стати я должен перед тобой отчитываться? — холодно отзывается Князев. — Я со всем разберусь, но скандалов внутри моего класса не будет.

— Пока с нами учится дьявол в розовых гетрах, скандалов не избежать, — хмурится Крапивин.

Хочется довольно хмыкнуть. Если бы у меня был профиль в соцсетях, то «дьявол в розовых гетрах» было бы первой строкой в его описании.

— Мы хотим справедливости, и мы её получим, — Шумилов делает шаг вперёд, и моё тело на автомате тянется в стойку для кумитэ[1].

Напрягаются мышцы, стопы обеспечивают устойчивость положения, выпрямляется спина, а пальцы сжимаются в кулак. Хаос внутри меня считает Никиту достойным противником, а я готова прямо сейчас показать Шумилову, что такое справедливость в моём понимании.

— Я тоже за справедливость, — Князев делает два шага, вставая между мной и моим противником. — Поэтому позволю нападать на Романову только тогда, когда буду уверен в её причастности.

Сейчас я за его спиной, и мне хочется стукнуть по этой спине кулаком. Во-первых, за то, что сорвал мне драку, на которую я уже настроилась. Во-вторых, за то, что вступился. Потому что план «драться с ашками» сильно отличается от плана « драться с ашками вместе с их королём».

Более того, объективно оценивая шансы Князева против Шумилова, я точно поставила бы на последнего. Они одной комплекции и весовой категории, но разряд по рукопашке — это тот козырь, который Лису крыть нечем.

Тем не менее парни стоят и сверлят друг друга взглядами, а в раздевалке установилась такая звенящая тишина, что слышен чужой разговор в коридоре и вибрация телефона в чьем-то рюкзаке. Одноклассники молчат, молчу я, молчат Князев с Шумиловым. Так проходит почти минута, пока Никита первым не отводит взгляд.

— Иди, Ниса, — обернувшись, произносит Лис.

Кажется, у них намечается ещё какой-то разговор, но уже без меня. А поскольку драки всё равно не будет, мне не нужно повторять дважды. И я становлюсь единственной, кто не опаздывает на литературу, чем до глубины души удивляю Валерьянку.

[1] Кумитэ — спарринг, схватка в японских единоборствах.

19. Переговоры

23 октября, среда

You’re Gonna Go Far, Kid — The Offspring

Поговорить с Князевым вчера так и не удалось. На уроках было некогда, а перед большой переменой он умчался по каким-то делам Молодой гвардии и больше в школе не появился. Занят Лис, судя по всему, был до самого вечера, отменив даже подготовку к проекту. Серый кружок в Дискорде напротив его ника тоже так и не сменился зелёным.

Ашки косятся на меня, но делают это молча. Каждому из них пришлось самостоятельно очистить замок своего шкафчика от жвачки. Интересно, что такого сказал Князев после моего ухода? Что вообще могло заставить разъярённых одноклассников отложить расправу до лучших времён, кроме фразы о том, что месть принято подавать холодной?

Я отвожу от окон задумчивый взгляд и пытаюсь вернуть внимание к уроку:

— Эта реакция называется термитной, — вещает химик. — Кто может объяснить почему? Вы можете, Ватутина?

Катя поднимается с места:

— Термитная реакция возникает, когда правильные смеси металлических топлив объединяются и воспламеняются.

Степан Петрович кивает, а отличница, с довольным видом откинув косы с цветными прядями за спину, снова садится за парту. Я же, посчитав тему урока скучной, легонько пихаю локтем сосредоточенного Князева. Шёпотом задаю вопрос, мучивший меня со вчерашнего дня:

— Почему ты мне поверил?

— Думаешь, не стоило? — Лис нехотя отвлекается от своих записей. — И я в тебе ошибся?

— Не ошибся, — спешу заверить его я. — Но поддерживая меня, ты вызываешь на себя недовольство одноклассников.

Он теряет авторитет. И если продолжит в том же духе, королём ашек станет Шумилов. Тем не менее не похоже, что моего соседа по парте волнует внутриклассовая политика.

— Неужели переживаешь за меня, Ниса-киса? — он негромко усмехается, а вопрос отчего-то заставляет меня смутиться.

— Ещё чего, — фыркаю и опускаю глаза на чистый лист собственной тетради. — Просто не хочу, чтобы из-за меня у тебя были проблемы.

На самом деле, его доверие удивляет. Сама я предпочитаю не доверять никому. Доверяя, мы вручаем человеку заряженное оружие и поворачиваемся спиной. За этим всегда следует выстрел, причём, скорее рано, чем поздно.

— Не переживай, — заявляет Лис так, словно ни моё фырканье, ни «ещё чего», его не убедило, и всё же шёпотом добавляет: — Я на восемьдесят процентов уверен в том, что наказание, которое обещал отец, пугает тебя слишком сильно, чтобы решиться на подобные выходки.

Резонно. Я и забыла, что он знает мой секрет. Это объясняет его поведение, но не до конца.

— Почему восемьдесят? А где ещё двадцать?

— Ты слишком безрассудная, чтобы с тобой можно было быть абсолютно уверенным хоть в чём-то.

В этом он тоже прав. Я ведь и сама допускаю вероятность, что ситуация, в которой папина угроза меня не остановит теоретически может наступить. Но мне бы очень этого не хотелось. Любопытствую, глядя, как химик у доски заставляет загореться какой-то тёмный брусок:

— И как же ты убедил ашек отстать от такой безрассудной меня?

— Попросил дать мне время для того, чтобы найти настоящего виновника, — Лис мрачнеет. — Потому что если это не ты, а в этом я почти уверен, то это кто-то своих, и мне это не нравится. Но если всё же ты — я тоже, в конце концов, об этом узна́ю.

— А если всё-таки я? — провоцирую его, сама не знаю зачем. — Что тогда?

Но Лис не успевает ответить, потому что наш разговор привлекает внимание химика. И лучше бы ему придраться к моему соседу по парте, так нет же: моя кандидатура кажется Оксиду Петровичу более привлекательной:

— А расскажите-ка мне, Романова, — язвительность так и сочится из каждого его слова. — Какие вещества только что так ярко пылали на моём столе?

Предположим, реакцию горения я видела — она выдалась очень эффектной, но откуда мне знать, что там у него горело, если я совершенно не вслушивалась в монотонный учительский монолог?

— Э-э-э-э… — тяну я, пока встаю с места и пытаюсь придумать наименее позорный ответ, но Князев незаметно указывает карандашом на записи в собственной тетради. — Алюминий и оксид железа, Степан Петрович.

Мысленно благодарю своё хорошее зрение и аккуратный почерк Лиса, пока сосед по парте усмехается, ожидая, что я поблагодарю и его тоже, но, наверное, не дождётся.

— Что же, — кивает химик, признавая правильность ответа, но тут же с добродушной усмешкой добавляет: — Хорошо, что хотя бы один из вас двоих достаточно многозадачен для того, чтобы одновременно слушать тему урока и разговаривать. Вы потом хотя бы записи у Князева перепишите, Романова, а то на контрольной прогорите, как элементы реакции.

После этого мы больше не разговариваем. То, что Оксид Петрович акцентировал на нас с Князевым внимание всего класса смутило меня ещё больше. О нас и так после вчерашнего происшествия в раздевалке думают невесть что. Поэтому я настолько старательно изображаю заинтересованность темой урока, что, вжившись в роль ботаника, даже умудряюсь что-то понять.

На следующей за химией истории мы пишем самостоятельную, во время которой Лис снова помогает мне, молча и без лишних просьб исправив в моём листке четыре неправильных ответа. Мне даже неудобно как-то становится и начинает казаться, что он делает это умышленно, заставляя меня ответить дружелюбием на дружелюбие. Хотя это он зря: дружелюбие — это лишь приглашение сесть на шею. Не то чтобы мне этого хотелось, но, признаю́, иногда помощь Князева приходится весьма кстати.

В столовой на большой перемене я внезапно выясняю, что не только Тим и Лис смотрят на меня внимательнее, чем следовало бы:

— Полуянова, не нужно сверлить меня взглядом, — заявляю я Ксеньке и усмехаюсь. — Я не уступлю тебе свою очередь, а булочек хватит на всех.

Сегодня она одна. Подружки-прилипалы куда-то разбежались, и выглядит Полуянова не так уверенно, как обычно.

— Не нужна мне твоя очередь, — фыркает она и отводит взгляд в сторону.

— А что нужно? — я подхожу к окошку и прошу повара: — Мне булочку с яблочным повидлом, одну. Чай не надо.

— Поговорить, — отвечает Ксенька негромко, а я на пару секунд теряю дар речи от удивления.

О чём нам с ней говорить? (Помимо того, что мой отец ушёл к её матери, потому что обсуждать это я категорически не хочу). Тем не менее любопытство не порок, и сделав от окошка пару шагов к стене, я выжидательно смотрю на Полуянову. Захочет — подойдёт и поговорит.

Булка в моих руках источает пар и аромат свежей сдобы. Откусываю от неё кусочек, позволяя тесту таять во рту. Что бы ни задумала Ксенька — я её не боюсь. Папина угроза сделать из нас обеих большую счастливую семью связала не только меня, но и королеву ашек, против воли посадив нас в одну лодку. Теперь ни у одной из нас не хватит духу устроить бурю, потому что кто бы ни оказался виноват — тонуть нам предстоит вместе. Отец оказался мастером многоходовок. Мне у него ещё учиться и учиться, да и Ксеньке тоже.

— Ну, чего тебе? — тороплю я, когда Полуянова подходит ближе, но сказать то, что хотела, отчего-то не решается.

— У меня есть к тебе просьба, Ниса.

— Надо же, я, оказывается, «Ниса», а не «Ниса-крыса», и даже не «Романова», — я откусываю от булочки ещё кусочек. — Какая прелесть. Кажется, тебе очень сильно что-то от меня нужно.

Полуянова напряжённо кивает. Свою булку она безжалостно крошит пальцами и не ест, проявляя жуткую непрактичность. Очевидно, на то, что она всё же собралась мне сказать, не так-то просто решиться.

— Ты не представляешь себе насколько, — признаётся собеседница, наконец.

— Представляю. Мне хватает ума понять, что я — последний человек в этой школе, которого тебе хотелось бы просить о чём-то. — Замечаю, что некоторые одноклассники заинтересованно смотрят на нас, но вряд ли слышат наш разговор. — Тем не менее ты просишь. Я, конечно, заинтригована, но не настолько, чтобы ждать всю большую перемену. Так что или говори, или хватит сыпать вокруг меня крошки.

Ксенька коротко выдыхает и, сделав умоляющее лицо, решительно выдаёт:

— Отстань от Князева.

— Что⁈ — приходится откашляться, потому что откушенная только что булка встаёт поперёк горла. — С чего ты взяла, что я к нему пристала, чтобы отставать?

— Ты же поняла, что именно я имела в виду, Романова! — Ксеньку явно не порадовал мой ответ. — Твой перевод в наш класс всё испортил! Я сидела с Лисом за одной партой, я должна была вести с ним уроки на день самоуправления и готовить с ним проект! Я всегда была королевой, а он — моим королём! А теперь весь класс видит, что между вами происходит!

То, что она описывает, больше похоже на собственничество, чем на какие бы то ни было чувства. Да и кто в здравом уме может влюбиться в Князева? Он же рыжий, в очках и с веснушками! Ещё и ботаник к тому же. Не парень, а антиромантическое комбо какое-то. Хотя Полуянова тоже далека от идеала. Кто знает, может, они были бы идеальной парой.

Довольно усмехнувшись, я кусаю булку и, добравшись до кисло-сладкого яблочного повидла, жую. Никогда ещё оно не казалось мне таким вкусным.

— А что между нами происходит⁈ — невинно интересуюсь я с полным ртом.

— Не делай вид, будто ничего! Сначала я не верила в то, что Елисей может позариться на такую, как ты, но он стал уделять тебе слишком много внимания!

Ксенька честно пытается казаться вежливой, но выходит у неё плохо. И если в начале разговора её даже было немного жаль, теперь жалость сменяется раздражением. Да сама эта её просьба настолько абсурдна и несправедлива, что гнев внутри меня начинает закипать.

— « Такую, как я» — это какую, Полуянова? — угрожающе шиплю я. — Может, у меня оценки и похуже, но парламентёр из тебя никакой. Нужен тебе Князев — сама вокруг него с бубном пляши, а я плевать на него хотела. Да и помогать тебе? Той, что последние три года дразнилась тем, что мой отец ушёл к её матери?

— Извини. — Ксенька опускает глаза, но её извинения сейчас равносильны монетке, положенной на рельсы, в надежде остановить многотонный товарняк.

— Не извиню. — Я зла настолько, что готова раскрошить Полуянову так же, как она только что раскрошила булку. — Да я быстрее пойду и поцелую Князева просто тебе назло!

Выплюнув эту невыполнимую угрозу, разворачиваюсь и ухожу, на ходу облизывая с пальцев сладкое повидло. С одной стороны — приятно поставить Ксеньку на место, оставив её наедине с тревогой, крошками и выдуманной любовью к Князеву. С другой — то, что все считают, будто между мной и Лисом есть нечто, помимо общего проекта по праву, раздражает. Тим ведь тоже так думает. И бо́льшая часть одноклассников. Но я не в том настроении, чтобы развеивать их заблуждения.

Несмотря на это, заметив соседа по парте впереди, я ускоряю шаг. Напоминаю с усмешкой:

— У нас сегодня игра, не забыл?

— Разве? — Князев оборачивается и делает удивлённый вид. Медные брови приподнимаются над стёклами очков. — У нас должна была быть следующей подготовка к проекту.

Киваю с лукавой усмешкой:

— Ага, должна была быть. Вчера. Но раз уж ты решил её пропустить, я в этом не виновата.

Лис останавливается. У каждого из нас своя выгода. Посомневавшись пару секунд, он простодушно интересуется:

— Я правильно понял, что спорить всё равно не имеет смысла?

— Абсолютно, — отзеркалив его улыбку, встаю напротив, чуть ближе необходимого, потому что замечаю приближающуюся Полуянову. — Сегодня игра, а завтра — снова твой проект. Если, конечно, ты снова не решишь потратить это время на другие дела. А если всё же решишь, то я, так уж и быть, переживу.

Может Лис и удивлён моей внезапной кокетливостью, но виду не подаёт. Более того, он легонько притягивает меня ладонью за талию, чтобы не дать оголтелым пятиклашкам, несущимся по коридору, сбить нас обоих с ног. И это как раз тогда, когда Ксенька почти поравнялась с нами, поэтому я старательно изображаю романтичный вид.

— Ты в порядке? — интересуется Князев: кажется, актриса из меня — как из Полуяновой переговорщик. А собеседник после моего кивка продолжает: — Тогда давай так: сегодня — игра, и даже завтра — игра, а в пятницу Ирина Витальевна обещала принести несколько приговоров. Нам нужно будет остаться и вместе проанализировать их для статистических данных проекта.

— А с сайта судебную практику взять нельзя? — я кривлю губы: не хочется бесполезно проводить в школе несколько лишних часов.

— Нет, она просит ссылки на реальные дела, — объясняет Князев и просит: — Пожалуйста, Ниса, я ведь уступил, что тебе сто́ит сделать то же самое?

Надо сказать, что Елисей умеет вести переговоры куда лучше Полуяновой. У него такая обезоруживающая улыбка: она затрагивает не только рот, но ещё и нос, и щёки с веснушками и ямочками. Она заставляет сверкать его глаза за бликующими стёклами очков. И в этих стёклах я вижу собственное улыбающееся отражение, хотя планировала поспорить с Лисом ещё немного, просто так, для проформы.

— Ладно, — неожиданно для само́й себя соглашаюсь я, списав приятное ощущение от этого диалога на то, что Ксенька наверняка оценила моё маленькое представление.

Обещанная игра тоже проходит отлично. Уровень персонажа Лиса, наконец, позволяет ему начать ходить в рейды в составе моей десятки. И пусть, пока эти пробежки, скорее тренировочные, он отлично ладит с остальными ребятами и легко ориентируется в игровой механике.

«Фокс — твой знакомый?» — интересуется в чате группы Свитти — наш второй хил, когда Князев выходит из игры.

После недолгих раздумий печатаю:

«Одноклассник».

«И только?» — любопытствует уже Макс.

Вообще-то, во время игры некоторые шутки были понятны только мне и Князеву. Но это потому что больше никто из рейдовой группы не общается за пределами Варкрафта.

«Не только, — отвечаю я, подавив недовольство. — Ещё сосед по парте».

И, коротко попрощавшись, выхожу в офлайн, не желая участвовать в продолжении допроса.

— Давай, ещё ты мне скажи, что между мной и Лисом что-то есть, — заявляю я сидящему на столе коту, но тот в ответ лишь громко фыркает.

С тех пор как Арту прописали диету, он не изменил привычки присутствовать рядом во время игры, но всем своим видом кот олицетворяет неодобрение.

— Вот и я говорю, что нет. — Легонько щёлкаю по мокрому треугольнику кошачьего носа. — Но Полуянову, знаешь ли, мне не сильно хочется разубеждать. Разве после всего, что пережила мама после развода, Ксенька не заслужила немножко переживаний?

— Мяу! — Кот с сомнением нюхает мой указательный палец на предмет запаха буженины или, на худой конец, сыра.

— Что, думаешь, твоя хозяйка совсем ку-ку? Может, и так, но очень сложно отказать себе в удовольствии отомстить давнему врагу. Вот ты бы смог?

Арт чихает и мотает головой из стороны в сторону.

— Вот и у меня не получается, — кивком соглашаюсь с котом я. — Но я постараюсь сильно не увлекаться, обещаю. Так, пару литров слёз, несколько сантиметров изгрызенных от досады ногтей и три моточка испорченных Полуяновских нервов, ладно?

20. Приговоры

25 октября, пятница

You? — Two Feet

— Здесь самые простые, — заявляет Ива, пока мы с Князевым смотрим на стопку документов высотой почти в полметра: я — с ужасом, а Лис — с благоговением. — Эпизодов немного, дела простые, допросы интересные. Пары часов вам должно хватить для изучения.

Сдвоенное право и без того было последним, и у меня голова пухнет от видов ответственности, названий кодексов и значения Конституции для страны, так теперь ещё и предстоит копаться в старых приговорах почти до самого вечера. Поэтому пока мой партнёр по проекту искренне благодарит учительницу, я украдкой закатываю глаза.

Как назло, погода на улице — прекрасная. Осень расщедрилась на последние тёплые деньки, когда воздух сухой и сладкий, пахнущий землёй и прелыми листьями, когда ветер колет лицо первой прохладой, когда всё вокруг мрачное, черно-серое, ярко-контрастирующее со светлым небом.

— Нужно вычленить из них статистику по видам преступлений, степени наказания, возрасту и полу осужденных… — Князев делит стопку на две поменьше. — Ниса, ты меня слушаешь?

— Угу. — Я отвожу от окон тоскливый взгляд и стараюсь смотреть на покидающих класс ашек без зависти.

Полуянова собирается медленней остальных и выходит за дверь последней. То, что наша с Лисом совместная работа её нервирует, немного поднимает мне настроение. Жаль, что она ушла так рано, не успела увидеть, как объект её собственнических притязаний подходит ближе ко мне с предназначенной для меня стопкой приговоров.

— Где у тебя рубильник, который отключает недовольство? — Взгляд Лиса скользит по мне, проходится с головы до ног и возвращается к глазам.

— Нигде, — я усмехаюсь. — Это неотключаемая заводская опция.

Беру протянутую стопку, оказавшуюся такой большой, что одной рукой не удержать. Тем не менее не могу не заметить, что себе он оставил больше. К тому же Князев уже расплатился за мою помощь, уступив на игру лишний день. Придётся теперь и мне постараться помочь ему, хоть и не хочется.

Поэтому я усаживаюсь за первую парту и раскладываю на ней листы. Князев обосновывается за второй, позади меня. И какое-то время мы молчим, шуршим страницами, скрипим карандашами по бумаге и перебрасываемся редкими и короткими замечаниями по существу прочитанного.

Некоторые приговоры даже оказываются интересными и читаются увлекательней художественных книг, но большинство — нуднее инструкции по установке программного обеспечения. Он них я с трудом подавляю скучающие зевки.

— Сдался тебе этот проект? — ворчу я на Князева, откладывая ещё один приговор в стопку изученных. Оборачиваюсь назад, разминая затёкшие от долгого сидения на одном месте мышцы. — Тебе же всё равно отлично поставят? Зачем столько времени убивать на эту рутину?

— Сдался, — коротко и серьёзно отзывается Лис, не отводя глаз от ровных рядов печатных строчек.

— Для чего? — Поняв, что если продолжу копаться в документах, мой мозг окончательно вскипит, разворачиваю стул и устраиваюсь за партой Князева, подложив изученные им приговоры под локти для большего удобства. — Ты всё равно получишь свою медаль, и тебя преимущественно возьмут в любой вуз.

— Если бы всё было так просто, Ниса-киса, — Князев со вздохом отвлекается от бумаг. — Медаль даст мне плюс пять баллов к результатам экзаменов. Ещё пару баллов добавит волонтёрство в Молодой гвардии. Но там, куда я хочу поступить, бюджетных мест всего десять, а желающие со всей страны.

Лис хмурится, снимает очки и касается прикрытых век кончиками пальцев. Если бы я его не отвлекла, он вряд ли сам заметил бы, что тоже устал.

— Ну поступи не на бюджет, — я пожимаю плечами, достаю из кармана жвачку и кладу в рот. — Не поверю, что твой отец не найдёт денег на обучение сына-отличника.

До того, как уйти в депутаты, Виктор Князев был бизнесменом, причём, довольно успешным. Насколько мне известно, его дело процветает и по сей день, принося владельцу неплохой доход. К чести Лиса, он никогда не кичился собственной обеспеченностью, но то обстоятельство, что родители никогда и ни в чём ему не отказывают, давно воспринимается в школе как нечто само собой разумеющееся.

— Поправочка. — На губах Елисея появляется печальная усмешка. — Он найдёт деньги только в том случае, если я поступлю туда, куда он хочет, а идти в политику по его стопам я не собираюсь.

Надо же, оказывается, ботаникам не чужды проблемы простых смертных. С лёгкой руки Шестакова над образом Князева в моей голове много лет бытуют надписи «придурок», «тупой баран», безропотно следующий воле учителей и родителей. Я привыкла этому верить. А сейчас смотрю на Лиса по-новому. У него тоже есть своё мнение и свои цели, только добивается он их не дебошами, а собственными силами, как взрослый.

— А ты чего хочешь? — задумчиво разглядываю Князева так, словно увидела впервые, но он прежний: те же глаза, цвета первой весенней травы; те же взъерошенные волосы оттенка медной проволоки; те же острые скулы и веснушки.

— Я хочу поступить в РАНХиГС[1] на факультет юриспруденции. Там не только бюджетных мест всего десять, но и платных столько же. И всё же, если наш проект окажется лучшим, Ирина Витальевна направит документы в край с возможностью защитить его там. А если получится занять место на федеральном уровне, получим преимущество при поступлении на юридическую специальность в любом вузе. Таковы условия конкурса, ты что, не читала?

Качаю головой и кривлюсь. Конечно, не читала, мне-то это зачем? Но признаю́, что конкретно для целей Князева план хорош. Почти так же хорош, как сам Лис в роли моего хила. И раз каждый получает свою выгоду, спорить бессмысленно.

— И кем ты будешь после вуза, название которого звучит как локация для рейдов? — легкомысленно интересуюсь я, умышленно смещая фокус с себя.

— Хочу работать в прокуратуре, — признаётся Лис и смотрит на меня, ожидая реакции. А поскольку я не собираюсь смеяться, признавая, что каждый имеет право на мечту, даже если она идиотская, собеседник продолжает: — Эта работа кажется мне куда интересней бессмысленных думских заседаний и приёмов.

Действительно, а кем ещё ему быть с его навязчивым желанием искать правду? Судьёй ещё, разве что.

— По-твоему, копаться в бумажках интереснее?

— Не «копаться в бумажках», а «быть важным звеном в восстановлении социальной справедливости», — Князев усмехается, прекрасно осознавая пафосность собственных слов.

А я продолжаю внимательно его разглядывать. Мысленно зачёркиваю «придурок» и «тупой баран», написанные над его образом почерком Тима и подписываю « идеалист». Кажется, это слово Лису больше подходит.

— А чего хочешь ты, Ниса-киса? — интересуется у меня настоящий Князев, развеивая образ того, нарисованного воображением.

Момент подходящий для того, чтобы тоже похвастаться собственными грандиозными планами. Если бы они у меня были, конечно. Внезапно осознаю, что « назло родителям стать кем-то, кто их не устроит» — совершенно не то, чем можно похвастаться, и не то, к чему вообще следует стремиться. Задумчиво тру подбородок и поднимаю на Лиса взгляд.

Он успел так же, как и я, положить голову на сведённые пальцы, поэтому наши лица теперь слишком близко друг к другу. Но желания отпрянуть назад не возникает. Дистанция между нами, если и была, то давно куда-то испарилась. Князев просто смотрит на меня в ожидании ответа на свой вопрос. Или он ждёт не ответа?

Если податься вперёд на десяток сантиметров, я могла бы исполнить угрозу Полуяновой и коснуться его губ своими. Вот только Ксеньки здесь нет, а без главного зрителя этот театр теряет смысл. Мой взгляд скользит по лицу Лиса к губам и возвращается к глазам. Сейчас зелени в них почти не видно, а моё любопытное отражение в отсутствии очков перекочевало в расширенные зрачки. Кожу щекочет дыхание Елисея, и я понимаю, что мы думаем об одном и том же. О поцелуе.

Но моя игра с Ксенькой, в которой две королевы делят между собой одного короля, не должна коснуться его. Будет неправильно, если Лис решит, что всё по-настоящему. При всей моей нелюбви к ашкам, Князева я не люблю меньше остальных. Он не заслужил. Поэтому вместо того, чтобы отодвинуться или приблизиться, я выдуваю из жвачки огромный розовый пузырь, коснувшийся губ Лиса вместо меня. Беспечно лопаю плотный шар зубами и втягиваю жвачку обратно. Это нехитрое действо мгновенно разрушает очарование момента, развеивая его облачком розового дыма.

— Я хочу закончить с приговорами поскорее — у меня тренировка через полтора часа, — наконец нахожу я ответ на его вопрос.

Князев отводит взгляд и несколько раз быстро моргает — кажется, ему сложнее сбросить наваждение.

— Иди, — произносит он, надевает очки и берёт в руки лист приговора, который отложил, когда я его отвлекла. — Я закончу сам.

Вообще-то, было бы правильней помочь ему. Да и сбега́ть не в моих правилах. Но после того как Лис сам меня только что практически выгнал? Уговаривать тоже не в моих правилах, поэтому коротко попрощавшись, ухожу.

По пути домой я пытаюсь понять причины собственного плохого настроения. Неужели дело в том, что меня волнуют чувства Князева? Нет, не волнуют. Отшивать парней мне не впервой, так откуда взялись эти душевные терзания? Только жалости к ботаникам сейчас не хватало.

И мысли о Князеве сменяют мысли о Тиме. Его я отчего-то не жалела. Но Шестаков терпеть не может жалость, как и я. Вечером во время тренировки я то и дело ловлю на себе его внимательный взгляд, который он тут же отводит в сторону, стоит мне повернуться.

Мы больше не партнёры по спаррингам, больше не одноклассники и больше не друзья. И на вопрос о том, кто мы с Тимуром друг другу ответить оказывается сложнее, чем на вопрос Лиса о том, чего я хочу. Всё стало слишком сложным и непонятным, спуталось и переплелось. И если, общаясь с Князевым, я просто дразню Полуянову, то по Шестакову искренне скучаю. И отчего-то мне интересно, скучает ли он.

Тим не похож на того, кто о чём-то сожалеет. В спарринге с Киреевым он бьётся так, словно за победу дают миллион. Мне же в качестве партнёра снова достаётся груша, и я методично отрабатываю на ней комбинацию ударов со сменой стойки. Чтобы не скучать представляю на месте мешка с песком то Полуянову, то Крапивина, то Константиновскую. В последнее время у меня появилось слишком много кандидатов.

— Шестаков и Котин, соберите макивары, — командует сэмпай, когда тренировка окончена.

В мышцах приятная усталость. Монотонно гудят лампы дневного света. По залу кружатся поднятые в воздух пылинки. Пахнет потом, кожей и сухой древесиной.

— А можно Романова нам поможет? — неожиданно заявляет Тим, ломая привычную схему.

Застываю на выходе из спортзала. Андрей Владимирович усмехается — кажется, он ждал, пока Тим возмутится тем, что дежурить всегда назначают его, а он, вопреки ожиданиям попросил определить меня в помощники.

— Если только она сама не против, — отвечает он после короткой паузы, дав нам возможность поговорить на нейтральной территории под его контролем, никого при этом не покалечив.

Сама бы я к Шестакову не подошла, слишком уж неоднозначно закончился последний разговор, но когда Тим инициатор общения — почему бы и нет? Возвращаюсь в зал и принимаюсь убирать инвентарь, ожидая, пока мой бывший друг и бывший партнёр по спаррингам скажет то, что намеревался. Но он молчит. Не то умышленно нагнетает обстановку, не то ждёт, что я начну первой. Но упрямство и гордость, липкой лентой заклеили мне рот, и из него не вырывается ни слова. Это заставляет Шестакова сменить тактику:

— Слышал, ашки к тебе враждебно настроены, Ниса, — лениво подмечает он, поднимая инвентарь рядом со мной. — Хамят, придираются и необоснованно обвиняют…

С одной стороны, мне должно быть приятно оттого, что Тим наконец-то понял, что перевод к ашкам для меня вовсе не весёлое приключение. С другой — Шестаков вряд ли стал бы заводить этот разговор просто так. Он задумал очередной ход, а какую роль в нём он отвёл мне — пока непонятно.

— Ты теперь занимаешься сбором сплетен? — хмыкаю я, пытаясь понять, к чему он клонит, и по старой привычке поддеваю: — Неужто без меня твоя жизнь стала настолько скучной, Тим?

Стопка макивар в его руках закрывает лицо и эмоций не разобрать. Мы оба изо всех сил показываем Андрею Владимировичу, что мило и дружелюбно беседуем, как когда-то. Что мы снова на одной стороне и переживания сэмпая абсолютно безосновательны. Но каждый напряжён так, словно идёт по минному полю, и любое неосторожное слово может стать последним.

— Ты же знаешь, что мне докладывают лишь самые интересные новости. И информация о том, что некто старательно портит жизнь моей бывшей королеве, показалась мне любопытной.

Мысленно препарируя сказанное, пропускаю мимо ушей заявление о моём «увольнении» и вычленяю главное. Но мне нужен от него не намёк, а признание, поэтому я подталкиваю Шестакова к сути:

— Что ты имеешь в виду?

— То, что новые одноклассники ненавидят тебя настолько, что пытаются подставить, ты ведь не станешь этого отрицать?

— Не стану, — киваю я и складываю макивары в углу. — Но по крайней мере ашки ненавидят меня открыто, и я знаю, чего от них ожидать. С тобой гораздо сложней, Тим. Раз уж тебе так хорошо известно о моей невиновности, значит, это кто-то из наших? Ещё и наверное с твоей подачи?

Он бросает стопку инвентаря поверх моей, ничуть не заботясь об аккуратности. Останавливается напротив. Касается моего локтя, заставляя задержаться, но я и сама стою. Жду ответа.

— Не с моей, Ниса. Ты же знаешь, я и сам не всегда понимаю, чего от себя ожидать. — Шестаков нервно проводит ладонью по светлым волосам. Даже сейчас, глядя в тёмно-синие глаза, не могу разобрать его эмоций. Кажется, в них разочарование, тоска или даже боль. Кажется, он полон противоречий и сомнений. Кажется, Тим так же запутался, как и я.

— И чего ты добиваешься сейчас? — растерянно интересуюсь я. — Задумал новый ход? А какую роль в нём отвёл мне?

— Я хочу войны с ашками. Яркой, эффектной и кровопролитной. Мы столько лет тянули конфликт, и он должен завершиться в этом году победой чёрных. Сама выбери свою роль. Хочешь: будь белой пешкой, которая пострадает вместе с остальными ашками, а хочешь — чёрной королевой, что станет моим диверсантом в тылу противника. Выбери: будешь ли ты на стороне проигравших или на стороне победителей.

Когда Тимур говорит, его глаза светятся азартом, а голос одержимо звенит. Эта увлечённость всегда нравилась мне в нём. Шестаков — истинный лидер, готовый гореть тем, что делает, и вести за собой остальных. Но сейчас его слова отчего-то вызывают во мне не восхищение, а неясную глухую тоску. Оттого, что он больше не обсуждает со мной свои планы, а ставит перед фактом. Оттого, что теперь он сам определяет мои роли. Оттого, что место рядом с ним мне теперь, по его мнению, придётся заслужить.

Он ждёт, что я сделаю выбор прямо сейчас, ждёт обещаний, но вместо этого я устало спрашиваю:

— Кто меня подставил?

Не услышав от меня ожидаемого, Тим печально усмехается и признаётся:

— Со жвачками Кося и Канин придумали. Но чтобы реализовать этот ход, нужен был кто-то из ашек. И я не скажу тебе кто это. Пусть Князев сам разбирается с крысами среди своих. Если ему это по силам, конечно.

От этого становится ещё паршивей. Одно дело догадываться, другое — знать наверняка.

И вроде бы говорить больше не о чем, но мы так и стоим, выдерживая молчаливую дуэль взглядов. По старой привычке мои пальцы поправляют загнувшийся ворот его доги. Тим на мгновение прикрывает веки и тихо выдыхает:

— Иди. — И уже отвернувшись, добавляет: — Я закончу сам.

Блин-малин. Сговорились они с Князевым, что ли? Кажется, о том, что все парни одинаковые, правду говорят.

На этот раз я тоже молча ухожу. На прощание киваю сэмпаю. Нужен ли был этот разговор? Не знаю. Голова гудит рассерженным пчелиным ульем, и в раздевалке я швыряю вещи в сумку так, словно они в чём-то виноваты. Я всё ещё тянусь к Тиму, как к кому-то близкому, родному, привычному. Но ведь желание быть вместе с определённым человеком — это и есть любовь?

Эта мысль, на фоне гудения остальных, царапает сознание.

— Любовь, — повторяю я вслух, когда поплотнее запахиваю куртку на выходе из школы.

И это слово не только не приносит облегчения, но и угнетает какой-то предопределённостью и неизбежностью, словно оно само по себе тоже — приговор.

[1] РАНХиГС — Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте.

21. Знаки

27 октября, воскресенье

Put It on Me — Matt Maeson

Приходится загуглить понятие и признаки любви, чтобы разобраться в происходящем. Ради этого я даже рейд пропустила. Пришлось провести глобальный и подробнейший ресёрч[1]. Никогда и ни к одному школьному предмету я ещё не готовилась с подобной тщательностью.

— Чувство глубокой привязанности и устремлённости к другому человеку, — бормочу я, озвучивая вслух страницу из Википедии. — Ощущение глубокой симпатии.

О ней снимают фильмы, поют песни и пишут книги. О ней упоминает библия, пишут трактаты философы и складывают стихи поэты. Из-за неё развязывали войны и истребляли народы. И за всю историю своего существования человечество так и не удосужилось ни доказать существование любви, ни придумать точные критерии, по которым можно было бы определить, любит один человек другого или нет.

— Мяу, — безапелляционно заявляет Арт, у которого однозначно имеется собственное мнение на этот счёт.

Раздражённо дёргая хвостом и усами, кот олицетворяет неудовольствие самим фактом моего исследования и даёт понять, что всё это время я могла бы заниматься чем-нибудь более полезным (нарезать ему буженину, например). Напоминаю на случай, если он забыл:

— Ты всё равно на диете.

Арт не забыл и досадливо фыркает. В отместку за диету он уже успел изорвать в клочья кухонную штору, оставить на диване огромную затяжку и перевернуть мамин любимый фикус. Понятия не имею, как буду объяснять ей кошачий протест против здорового образа жизни, когда она вернётся.

Предпочтя решать проблемы по мере их поступления, я снова листаю страницы интернет-энциклопедий. Они мелькают перед глазами непрерывным калейдоскопом:

— Симпатия… учащённое сердцебиение… желание прикасаться… уважение… поддержка… доверие…

Чем больше я узнаю́, тем больше понимаю, что мои чувства к Тиму — не любовь. Бесспорно, он внешне привлекателен, даже красив. Он интересен и амбициозен, и это мне в нём нравится. Мне импонирует его отчаянное сумасшествие. Но поддержки и доверия в наших отношениях нет. Нет заботы. Моё сердце при виде него не стучит чаще, а его прикосновения не вызывают дрожи, оставляя после себя лишь синяки.

— И если я и люблю кого-то, то только тебя, — констатирую с усмешкой и принимаюсь тискать недовольного моим открытием Арта до тех пор, пока кот не бьёт меня лапой по носу.

Поскольку время рейда пропущено, в Дискорде тишина, а играть одной не хочется, я натягиваю куртку и выхожу на улицу.

Небо затянуто облаками. Грязно-серыми, как мутная вода, в которую макает кисть художник. Опавшие листья под ногами давно променяли яркость на блёклые оттенки коричневого и жёлтого. Ветер легко пробирается под куртку, намекая, что пора бы достать из глубин гардероба стёганый пуховик, но я слишком люблю чёрную кожаную косуху, чтобы его слушать. Ёжусь. Через считаные дни зима накроет город снежным одеялом. В ожидании этого момента на улицах тихо и влажно после ночного дождя.

Хорошее настроение быстро сменяется меланхолией, под стать погоде. Словно вся эта серость и сырость прокралась в душу. Там ведь и без того было неспокойно. Внутри смешались противоречивые чувства, вопросы без ответов и беспокойные мысли о туманном будущем.

После разговора с Князевым я поняла, что собственные планы было бы неплохо пересмотреть. Глупо строить свою жизнь назло кому бы то ни было. Родители слишком увлечены собственными проблемами, чтобы оценить мою жертву по достоинству. Но на вопрос о том, чего хочу и кем вижу себя через несколько лет, ответить не получается.

Ноги сами приводят меня по привычному адресу. Так всегда бывает, когда занятая мыслями голова ими не руководит и я оказываюсь у полуразрушенной серой трёхэтажки. С осторожностью преодолеваю дырку в заборе, чтобы острые прутья сетки-рабицы не оставили царапин на коже косухи. Листья здесь никто не убирает, поэтому ботинки утопают в них, словно в пахнущем затхлостью мягком ковре.

Я привычно пробираюсь в здание через запасной вход. Мысленно пытаюсь нарисовать картинку собственного будущего, но после окончания школы и экзаменов она расплывается на абстрактном «стать кем-нибудь». Сознание растекается акварелью, в которую добавили слишком много воды. Контуры тают, так и не сумев обрести чёткость.

Во время обучения в «В» классе меня это не волновало. Ни Тим, ни кто-то ещё из вэшек не стремился замахнуться выше городского политехнического колледжа. Считалось глупым и неправильным даже просто стараться для того, чтобы подтянуть оценки для более перспективного аттестата. Заикнись кто, что всерьёз готовится к экзаменам — засмеяли бы. Учителя тоже никогда не ставят вэшкам высокой планки: доучились до одиннадцатого класса — уже молодцы.

В противовес моим бывшим одноклассникам все ашки давно определились не только с профессией, но и с вузом. И я среди них — белая ворона. Ну, или чёрный лебедь, если вспомнить обо всех этих шахматных предрассудках. Погруженная в эти мысли, я бреду наверх по усыпанным стёклами и нотными листами ступенькам. Жую сладкую жвачку, чтобы, когда сахар в ней полностью растворится, можно было выдувать пузыри. И только на крыше понимаю, что моё место на старом ящике занято.

Князева я узнаю́ по белоснежной дутой куртке, хоть накинутый на голову капюшон и скрывает рыжие волосы. Случись эта встреча в сентябре, я молча ушла бы, не решившись нарушать его одиночество. Таким всегда было негласное правило, которого мы оба придерживались. Теперь всё изменилось — я подхожу ближе и, поприветствовав его молчаливым кивком, взбираюсь на ящик рядом.

— Ты пропустила рейд, — равнодушно подмечает Лис, не оборачиваясь ко мне.

Князева это место тоже погружает в уныние. О чём бы он ни размышлял до моего прихода, эти мысли ему не нравились. Отвечаю, не собираясь оправдываться или изобиловать подробностями:

— Была занята.

Можно было бы спросить о том, изучил ли он те приговоры, но я не уверена, что мне это интересно. Лис тоже ни о чём не спрашивает, поэтому какое-то время мы просто молчим, рассматривая город с высоты третьего этажа. Там несутся куда-то машины, меняют цвета светофоры, и люди спешат по своим делам, радуясь выходному дню. А здесь, на нашей крыше, жизнь словно поставлена на паузу, причём давно, лет десять назад.

— Ты нашёл того, кто испортил замки шкафчиков в раздевалке? — интересуюсь я, вспомнив о пятничном разговоре с Шестаковым.

— Пока нет. — Князев прячет в карманы замёрзшие руки. — Но обязательно найду.

— Могу сузить круг поиска: здесь замешаны вэшки, но ключ им дал кто-то из твоих.

Эти слова вырываются сами собой, хотя помогать я не собиралась. Скорее всего, я сделала это назло Тиму, запросившему за свою дружбу слишком высокую цену. Лис поворачивается и хмурит брови так, что между ними образуется пара вертикальных складок:

— Откуда такая информация?

— Тим сказал.

— Ну ещё бы, — хмыкает Князев и недовольно морщит веснушчатый нос.

— Зря кривишься. Разговор был достаточно доверительным, и врать он бы не стал.

Вообще-то, Лис мог бы сказать спасибо, но нет — он хмурится. Губы вытягиваются в тонкую линию, а их уголки неприязненно подёргиваются, как усы у Арта, когда он вместо буженины получает лекцию о пользе диеты для кошачьего здоровья.

— Не сомневаюсь. — Лис поворачивается и вглядывается в моё лицо пристальней обычного.

— Чем тогда недоволен?

— Наверное, тем, что между тобой и Шестаковым всё ещё возможны доверительные разговоры, — нехотя признаётся он и предостерегает: — Лучше держись от него подальше.

— Это ещё почему?

— Потому что он опасен, Ниса, и может причинить тебе вред, — говорит Лис серьёзно. — Он не знает меры в агрессии и злости.

Вздыхаю. То, что Тим всегда не любил Князева, мне было давно известно, но теперь вижу, что чёрный и белый короли испытывают друг к другу абсолютную взаимность. Ещё бы. Одиннадцатый год подряд между ними холодная война, которую Шестаков мечтает привести к открытому столкновению.

Но каким бы ни был Тим, я уверена, что он никогда не причинит мне вреда и как бы он ни был опасен, умеет себя контролировать. Лис ошибается насчёт него так же, как и сам Шестаков ошибается насчёт Князева.

— Давай, говори «скажи мне, кто твой друг, и я скажу кто ты», — подначиваю я и, отвернувшись легонько толкаю его плечом. — Будешь точь-в-точь как мои родители.

От этого уровень напряжения спадает, и Лис усмехается:

— Между прочим, взрослые часто оказываются не так безнадёжны, как мы привыкли считать. Я тоже думаю, что мы на восемьдесят процентов состоим из нашего окружения, Ниса, а ещё на двадцать — из воспитания и детских воспоминаний.

Интересная теория. Воображение легко рисует стакан и почти доверху наполняет его водой — чёрной, потому что моим окружением всегда были Тим, Кося, Попов, Тимофеев и Ефименко. Оставшиеся девятнадцать процентов долиты такой же чёрной жидкостью: воспитанием разведённых родителей и воспоминаниями о трагедии в музыкалке десятилетней давности. Ещё один процент — кот, занимающий особую нишу в моём социуме. Арт белый, но недостаточно, чтобы сделать цвет воды в стакане хоть на толику светлей. Тем не менее именно чёрный всегда нравился мне больше других цветов.

— При этом ты сама решаешь, какой тебе быть, — с уверенностью добавляет Лис так, словно тоже увидел этот мой стакан цвета ночного неба в беззвёздную ночь.

— Если бы всё было так просто, — фыркаю я, но понимаю, что Князев прав.

С момента перевода к ашкам я перестала быть полностью чёрной. Общения с Тимом стало меньше, а с Лисом, наоборот — больше. Теперь я, наверное, серая. Такая же, как бетонные перекрытия крыши.

— А что в этом сложного? — Князев спрыгивает с ящика, словно собирается уходить, но вместо этого встаёт напротив.

Чтобы ответить на его вопрос, придётся рассказывать про чёрную краску в стакане, про то, что после ссоры с Тимом мои восемьдесят процентов состоят из Арта и самого Князева, про то, что за дружбу Шестаков запросил цену, которая мне не понравилась. Сейчас, когда Лис стоит напротив, а я сижу на вытертых досках ящика и болтаю недостающими до крыши ботинками, наши глаза почти на одном уровне. Встретившись с Лисом внимательным взглядом, легко перевожу тему:

— Как ты понял, кем хочешь стать?

Единственный минус косухи — слишком маленькие и высоко прорезанные карманы. Подношу к губам озябшие пальцы и выдыхаю на них горячий воздух, вырывающийся белым облачком пара — к вечеру похолодало ещё сильней.

— Я не думал. Это как-то само собой получилось. — Лис неопределённо пожимает плечами, а потом делает шаг ближе и понимающе хмыкает: — Что, никак не можешь определиться?

Он достаёт руки из куртки, ловит мои ладони, которые я всё ещё пытаюсь согреть дыханием, и отправляет их в карманы вместе со своими. Если бы Князев предложил подобный манёвр вслух, я бы категорически отказалась, но в его карманах тепло и я не сопротивляюсь, хотя жест, прямо скажем, спорный.

— Не могу, — тихо признаю́сь я. — Ты спросил, чего я хочу, а я понятия не имею. У меня вообще сейчас ощущение, что когда закончился школа, всё закончится вместе с ней. На Землю упадёт метеорит, и она взорвётся, а всё, что мне знакомо, исчезнет без следа. И меня это даже радует, потому что тогда не придётся ничего решать.

Всё дело в его тёплых руках и мягких карманах. Не удивлюсь, если Лис всё это специально затеял. Словно знал, что мне сейчас нужен кто-то, с кем можно поговорить, и чтобы он, в отличие от кота, ещё и ответить мог. Плечи Князева защищают от ветра, и резкие порывы больше не бьют в лицо. Он добродушно усмехается:

— Не заставляй себя решать, если не хочется. Просто живи. Плыви по течению. Читай знаки.

— Какие знаки?

Скажи я Тиму подобное, он точно поддержал бы идею с метеоритом. Вместе мы представили бы, как красиво и ярко наша планета превращается в космическую пыль. Лис же даёт совет, хоть пока и не очень понятный. И он объясняет терпеливо, подробно, как ребёнку:

— Ну ты определённо гуманитарий — точные науки тебе сложно даются. Ты оказалась в профильном юридическом классе и получила возможность побороться за преимущественное поступление в юридический вуз. Чем не знаки?

— Мой отец тебе, случайно, не приплачивает? — ворчу я, а Лис улыбается.

— Из-за желания делать всё ему назло ты не можешь расставить приоритеты. Я какое-то время назад рассуждал так же, но потом изменил мнение. И теперь, если мой план с поступлением не выгорит, я смирюсь и попробую найти себя в политике. Кто знает, может быть это тоже знак.

Лис рассуждает не как я или Тим — иначе. Так, словно он с другой планеты. Там, где все видят ходы, он видит знаки. Мне интересно слушать, когда он говорит так спокойно и убедительно. Каким-то образом Князев умеет чувствовать, что именно сказать и когда. У его слов есть магия — будущее перестаёт казаться таким неопределённым и пугающим.

И несмотря на то что небо темнеет с каждой минутой, холод настойчивей пытается пробраться под куртку, а ветер норовит сорвать с головы капюшон, мне тепло и спокойно.

— В политике ты тоже был бы хорош, — негромко признаю́сь я и искренне желаю: — Но, надеюсь, тебе удастся исполнить свою мечту.

Ответ Лиса получается очень тихим, но я достаточно близко, чтобы услышать:

— А я надеюсь, что тебе удастся найти свою, Ниса-киса.

Если он это сказал, значит, точно получится. В сознании уже клубятся туманом какие-то мысли. Пока робкие и неясные, им нужно время для того, чтобы оформиться в полноценный план дальнейших действий, но я не тороплюсь — того, что есть на сегодняшний день достаточно.

— Пойдём домой, — произносит Князев, оборвав молчание, в котором нам обоим было комфортно. И заметив мой вопросительный взгляд, добавляет: — Ты замёрзла. Кто вообще ходит в тонкой куртке в такую холодину?

Только сейчас замечаю, что плечи подрагивают от холода. Но уходить совсем не хочется. Отзываюсь рассеянно:

— Я хожу.

Лис недовольно хмурится, делает ко мне короткий шаг, сокращая и без того маленькое расстояние между нами. Достав руки из карманов, он растирает ладонями мои предплечья:

— Ещё заболеть не хватало. — Не оставив возможности пререкаться, Князев подхватывает меня за талию и снимает с ящика. Добавляет с усмешкой: — Не спорь. Я твой хил, вообще-то.

Теперь, когда подошвы моих ботинок касаются земли, смотреть на Лиса приходится снизу вверх, и мне это не нравится. Про то, что наше положение сейчас слишком похоже на объятия, я вообще молчу и, смущаясь, вытаскиваю руки из его карманов. Отхожу на шаг под предлогом приклеить на стену очередную розовую жвачку.

Домой мы возвращаемся молча. Быстрая ходьба делает разговоры неудобными. Я прячу лицо в поднятый воротник косухи и, съёжившись, поглубже засовываю руки в рукава. Стало совсем темно, и фонари залили усыпанные листвой тротуары жёлтым светом.

Мы прощаемся короткими кивками и рассеянными улыбками. Это — тоже знак. Лис ведь сказал учиться читать знаки. Как бы я ни противилась, отношения между мной и Князевым всё-таки приблизились к дружеским. Сейчас мне позарез нужен друг, хоть какой-нибудь, а в отличие от Тима, Лис не просит за свою дружбу ничего взамен. И даже если завтра мы снова найдём повод разругаться с ним в пух и прах, ненавидеть и бояться его, как когда-то у меня уже не получится.

[1] Ресёрч (от англ. research) — исследование, поиск информации на какую-либо тему.

22. Дружба

31 октября, четверг

Heavy Is The Crown — Daughtry

Ашки всё ещё настроены враждебно, но я перестала обращать на это внимание, потому что теперь у меня есть Князев.

Для того чтобы болтать на переменах. Для того чтобы исправлять мои ошибки в контрольных и подсказывать на уроках. Для того чтобы осадить Крапивина, попытавшегося высказать мне какие-то претензии. Для того чтобы поделиться учебником по физике, когда я забыла свой. Признаю́, дружить с ним гораздо приятней, чем воевать. А от выражения лица Полуяновой, когда она видит всё вышеперечисленное, становится приятней вдвойне.

Совместная игра и подготовка к проекту сближают нас ещё больше. И мне, и Лису одинаково всё равно, кто и что о нас думает, и какие сплетни распускаются в классных чатах колючими цветами чертополоха, ярко-лиловыми, пахнущими сладкой луговой травой. Нам просто комфортно и хорошо друг с другом, а на остальное становится плевать.

С Тимом было иначе — мы всё время соперничали и делили влияние, соревновались и конкурировали без видимых причин. На тренировках мы больше не общаемся. Теперь Шестаков вообще предпочитает делать вид, будто мы не знакомы, но и я не тянусь к нему так, как раньше, потому что Лис, не спрашивая разрешения, легко его заменил. Возможно, это тоже его хитрый ход, но я не хочу об этом думать — просто плыву по течению, следуя его не по годам мудрому совету.

— Один мужик другому говорит: «А я своей девушке кольцо подарил». — В начале урока Нирван Порваныч неторопливо расхаживает перед строем. — Тот переспрашивает: «золотое?», а он отвечает: «Не, баскетбольное — пусть прыгает от радости».

Физрук — кладезь анекдотов. Треть из них — политические. Ещё одна треть — матерные (на моей памяти он пару раз рассказывал такие вэшкам), оставшиеся — просто несмешные. Но сам Нирван Порваныч, в момент повествования выглядит весьма забавно, поэтому из строя доносится несколько редких усмешек.

— Как вы уже поняли, господа старшеклассники, мы переходим к баскетболу, — продолжает учитель, приближаясь к концу шеренги, где как раз стою я. — Изучим ведение, передачи, броски мяча и тонкости группового взаимодействия игроков.

Слово «взаимодействие» по отношению ко мне и ашкам кажется смешнее рассказанного Нирваном Порванычем анекдота. Единственный из ботаников, с кем я хочу и могу взаимодействовать, стоит в самом начале строя — его рыжая макушка возвышается даже над стоя́щим рядом Крапивиным. Но баскетбол предполагает работу в команде, а с остальными каши не сваришь. Надеюсь, им хотя бы не придёт в голову снова швырять мяч исключительно в меня.

— И ещё, — физрук многозначительно поднимает указательный палец. — В завершение темы вы должны будете выбрать лучших игроков для команды, которая защитит честь класса на школьных соревнованиях среди параллели старшеклассников.

Шеренга приходит в движение. Отсюда, с хвоста, она теперь напоминает движущуюся змею. Ещё бы, раньше между классами соревнований не устраивали.

— И как это будет происходить? — любопытствует Шумилов из середины издающей негромкий ропот рептилии.

Физрук разворачивается и продолжает своё путешествие вдоль строя в противоположном направлении, по пути объясняя:

— Пять человек: три парня, две девушки. Вы, как наши передовики и отличники играете с «Б» классом. Те, в свою очередь, с «В» классом, а после победители обоих турниров борются за первое место.

— А что получат эти победители? — интересуется Левакова. — Будет какая-нибудь награда?

Меня волнует не приз, а вероятность встречи ашек и вэшек на одном поле, пусть даже баскетбольном. Слишком хорошо известно, что Тим способен любое поле превратить в поле военных действий. Особенно после того, как озвучил собственные планы перевести холодную войну в открытое сражение.

Тем временем Нирван Порваныч хмыкает:

— Вам лишь бы призы, Левакова. — Он рассеянно качает головой и ворчит: — А как же честь класса, триумф, чувство превосходства над проигравшими, наконец? Но и награда будет. Школа спонсирует для команды победителей экскурсию на открытие краевого планетария.

Ропот, всё ещё будоражащий «змею», меняет оттенок. Большинство ашек — дети достаточно обеспеченных родителей. Экскурсию они могут позволить себе и сами. Превосходство над давними противниками кажется им более желанным призом. Но мне кажется, что будет гораздо лучше и правильней, если ашки проиграют бэшкам, и с вэшками не встретятся.

Блин-малин. Раньше я рассуждала по-другому. Не иначе как общение с излишне миролюбивым Князевым на меня дурно влияет. В присутствии Лиса я веду себя спокойней и мягче. Меньше язвлю, не стремлюсь больше устроить пакости учителям и одноклассникам, игнорирую выпады вэшек. Теперь вода в том самом воображаемом стакане уже не чёрная, а серая.

Мы разбираем тяжёлые ярко-оранжевые мячи и разбредаемся по залу, отрабатывая ведение. Я не люблю баскетбол, но играть в него умею. Летом после беговых тренировок в выходные, сэмпай часто приносил мяч и вместо спаррингов устраивал турнир. Поэтому все эти броски и передачи для меня — ерунда. Но таких, как я среди ашек единицы. У остальных дела обстоят не очень: Хмыловский путается в собственных ногах, Цветаева в первые же минуты получает ушиб о мяч, а Левакова вместо корзины противника забрасывает мяч в свою.

— Я бы на твоём месте обязательно взял Романову в команду, — комментирует физрук, не утруждаясь до того, чтобы хоть немного понизить голос.

Этот совет предназначается Князеву — именно он, как староста класса, будет выбирать игроков. Но, судя по тому, как Лис играет, капитаном команды тоже будет он. Это неожиданно — я-то считала, что, как и остальные ботаники, он не знает, с какой стороны подойти к мячу.

— Посмотрим. — Он встречается со мной задумчивым взглядом, но я усмехаюсь, и Князев усмехается тоже.

Это как-то само по себе происходит, на рефлексах, как у собаки Павлова: стоит нам посмотреть друг на друга, и губы сами собой подрагивают в беспричинной улыбке. И внутри становится так тепло, словно серые солнечные лучи пасмурного солнца с кружащими в них пылинками греют, словно статическое электричество искрит где-то под кожей и в груди зажигается яркая лампочка.

Помимо меня и Лиса, неплохими игроками оказываются Боря Лукин — он с детства занимается футболом, Шумилов с его разрядом по рукопашному бою, и, как ни удивительно, Полуянова. Остальные играют настолько паршиво, что определять их в команду — только позориться. Бэшки не отличники, но спортсменов среди них немало, и я уверена, что никто из них не ударит в грязь лицом.

— Почему ты не хочешь войти в состав команды? — интересуется Лис, когда мы направляемся в столовую на большой перемене.

Справа от него шагает Шумилов, но спрашивает Князев у меня. Я уже успела уяснить, что с Никитой они друзья, но правило о том, что «друг моего друга — мой друг» на меня не распространяется. Тут больше подходит принцип феодалов средневековой Европы «вассал моего вассала — не мой вассал», нам про такое Трофим на истории рассказывал.

— Я этого не говорила, — отзываюсь я, хотя быть в команде и участвовать в соревнованиях действительно не хочу.

— Это и так заметно. Продолжаешь соблюдать нейтралитет?

Слишком часто Лис понимает меня без слов. Смутившись, я молча киваю, но вмешивается Никита:

— Нейтралитет, как же, — фыркает он. — Просто вероятность того, что Романова сыграет на стороне вэшек слишком велика. Ей просто хватает ума избегать столкновений. Пока что. Но когда наступит решающий момент — она выберет не тебя, Лис.

Конь ашек не такой уж и дурак, как мне казалось. Он просто прямолинеен. Я ведь и сама часто думаю, что до сих пор не определилась с тем, на чьей я стороне, и допускаю, что обстоятельства могут сложиться таким образом, что я предам доверие Князева.

— Не надо, Ник, — обрывает Лис, и я почти уверена, что он думает о том же, о чём и я. — Иди в столовую, я догоню.

Шумилов закатывает глаза, но послушно удаляется и, догнав по пути Катю Ватутину, исчезает из вида. Мы с Князевым остаёмся один на один среди толпы школьников, ведо́мых ароматом свежеиспечённой сдобы. Лис тянет меня за локоть к стене коридора, чтобы не мешать остальным.

— Я не хочу быть в команде не потому, что переживаю за вэшек, — сразу признаю́сь я, но это слишком похоже на оправдания, поэтому спешу добавить: — Будет лучше, если ты вообще дашь им победить.

Прислоняюсь спиной к окрашенной в голубой стене.

— Знаю, — спокойно отвечает Лис и, упираясь ладонью в стену, наклоняется ко мне. Нарушает дистанцию. Говорит тихо и доверительно: — Но есть вещи, которые я не могу себе позволить. Проиграть вэшкам вот так, без борьбы — одна из них. Понимаю, что Шестаков, скорее всего, просил тебя помочь им и понятия не имею, что ты ответила.

Все ботаники такие догадливые, или только он?

— Просил, — я не вижу смысла скрывать. — И я ничего не ответила. Он хочет войны, настоящей. Хочет растоптать и тебя и ашек. Хочет показать, что сильней и круче.

Не знаю, зачем рассказываю Князеву секрет Тима. Вместо того чтобы помочь тому, кто об этом просил, я помогаю тому, кто ко мне дружелюбен. Правильно ли это? Не знаю. Лис не кажется удивлённым новостью. Он наклоняется ещё ниже и любопытствует:

— А чего хочешь ты, Ниса?

Снова этот вопрос, ответа на который у меня нет. Особенно сейчас, когда он так близко, что можно сосчитать веснушки на носу и щеках, и когда пахнет летом.

— Не знаю. — Смело встречаю его взгляд и добавляю: — Но уверена, что в команде быть не хочу.

Князев не обижается, даже улыбается, но одними глазами, цвет которых сейчас, не оттенённый линзами очков, похож на бутылочное стекло.

— А если бы я предложил тебе что-нибудь взамен, Ниса-киса? — не сдаётся он.

— И что ты мог бы мне предложить? — я лукаво усмехаюсь и касаюсь пальцами ворота его рубашки, такой белой, что можно оставлять на ткани отпечатки пальцев. — Классный хил у меня уже есть. Тот, кто помогает на контрольных — тоже (у тебя ведь не хватит наглости перестать помогать, чтобы заставить меня согласиться?) А булочку с сахаром на обед я могу купить сама. Даже не знаю, что могло бы мне от тебя ещё понадобиться, Князев.

— Желание, — предлагает он. — Любое. Какое захочешь, но в пределах разумного. Сейчас тебе ничего не нужно, но ведь до конца года ещё уйма времени — придумаешь.

Блин-малин. Мне даже зажмуриться хочется, слишком уж заманчивое предложение. Конечно же, я придумаю, но как он может так слепо доверять мне — такой противоречивой и неправильной?

Чувствую необходимость переспросить:

— Уверен? Ты же сам столько раз называл меня ненормальной? Не боишься, что моё желание тебе не понравится?

— Не понравится, конечно. — Лис перестаёт сдерживать улыбку, и на веснушчатых щеках появляются ямочки. — А твоя ненормальность тебе очень идёт, так что это был почти комплимент.

Вообще-то, когда он это говорил, это действительно звучало со скрытым восхищением. Я привычно выдуваю из жвачки розовый пузырь и лопаю зубами перед его лицом. Мне нравится, как он недовольно морщит нос. Настроение такое хорошее, что я неожиданно для само́й себя соглашаюсь:

— Хорошо. Но если ашки победят, вэшки им этого не простят, ты же понимаешь?

— Понимаю, конечно. — Его лицо внезапно становится серьёзным. — И постараюсь сделать так, чтобы никто из наших не пострадал. Ты — в первую очередь.

Блин-малин. Это почти смешно. Он надеется защитить меня. От Шестакова, против которого ни у одного из ашек никаких шансов. И всё же, скрепляя новый договор, я позволяю Лису пожать мне руку. Пальцы у него тёплые и слишком мягкие для парня. Ни тебе сбитых костяшек, ни мозолей. Но именно он теперь связан со мной не только совместной подготовкой проекта и игрой, но и обещанием исполнить желание. Не знаю какое, но обязательно придумаю.

— Может заставить тебя делать за меня все домашние задания? — пытаюсь я напугать Князева, пока мы вместе идём в столовую. — Или носить за меня сумку с учебниками? Написать на доске, чтобы Оксид Петрович перестал ставить двойки по поводу и без? Спеть на следующей геометрии песню про бобра?

Последнее выглядит достаточно унизительно, и на самом деле я не собиралась его об этом просить. Но Лис улыбается, показывая, что ни одно из предположений его не пугает, и я надеюсь, что до конца года сумею придумать что-нибудь поинтереснее.

23. Жвачка

2 ноября, суббота

Love Is War — Power-Haus, Christian Reindl, Dream Harlowe

«Можно лучше я к тебе приду? — пишет Лис с утра и тут же новым сообщением объясняет. — После твоих визитов ко мне появляется слишком много лишних вопросов».

Ну ещё бы. Я усмехаюсь. То, как настойчиво семья Князева пытается узнать о том, какие отношения нас связывают, достойно восхищения. Мне и само́й с каждым разом всё сложнее увиливать от чаепитий с его мамой и любопытных взглядов его рыжеволосой и курносой сестры. В прошлый раз чудом удалось избежать допроса его отцом, только что вернувшимся с работы. Представляю, что каждый раз приходится пережить Лису после моего ухода, но не собираюсь его жалеть. Князев сам виноват. Если бы он уделял больше времени девушкам, чем урокам, они бы не следили за ним так пристально.

Но на самом деле я даже завидую немного. Во-первых, тому, что его родители готовы принять выбор сына, даже если он когда-нибудь на полном серьёзе приведёт им хулиганку и «дьявола в розовых гетрах» (не меня, а какую-нибудь другую такую же, подходящую под описание). Во-вторых, потому, что его семья — настоящая, полная и счастливая. У меня тоже такая была когда-то. И сейчас, когда мама пропадает в рабочих командировках, а папа погряз в новых отношениях, я понимаю, что раньше не ценила то, что имела.

«Хорошо, — печатаю я в ответ, отправляя в рот последнюю ложку овсянки с ягодами. — Только давай часа в три».

Потому что в пять собирался приехать папа, чтобы проверить, не рухнула ли за время маминого отсутствия квартира, пока я оставалась здесь единоличной хозяйкой.

Арт, развалившийся на стуле, тоже считает себя хозяином, судя по выражению бесстыжей белой морды, вынюхивающей на столе что-нибудь, чем можно было бы поживиться. Но с тех пор как он вернулся из ветклиники, я строго слежу за его питанием, ограниченным только кормом, таблетками и витаминами.

— Пойдём займёмся делом, — командую я, но кот в ответ издаёт лишь недовольное фырканье.

В ожидании прихода гостей, утро приходится потратить на уборку и стирку. Не хотелось бы, чтобы Лис тоже гадал, есть ли у меня в шкафу грязные носки (а если и есть, то что?) Он ведь уже был здесь, причём абсолютно незапланированно. Хотя в тот день меня кроме состояния Арта ничего не беспокоило. Теоретически не должно беспокоить и сейчас.

Тем не менее к приходу Князева квартира становится идеально чистой, а я успеваю не только убраться, но и принять душ, сделать лёгкий макияж (такой, словно его нет вовсе), облачиться в чёрную футболку и (впервые предварительно отглаженные) джинсы. Злюсь сама на себя за это, но пальцы сами собой приглаживают волосы, одёргивают футболку и крутят серебряное колечко с драконом на среднем пальце.

Пунктуальность Князева — на высшем уровне. Он появляется в дверях моей квартиры минута в минуту.

— О, привет, кот-который-выжил! — радостно восклицает гость. — Рад, что тебе лучше!

Оказавшись в прихожей, он предпочитает первым делом поздороваться с Артом — опускается на корточки и позволяет коту себя обнюхать. Наблюдаю за ними, скрестив руки на груди и размышляя: обидеться или нет. Меланхолично жую сладкую жвачку. Если Арт и узнаёт в госте своего спасителя, то виду не подаёт, он фыркает, а потом чихает, тряхнув пушистыми ушами. Очевидно, аромат лета, который так нравится мне, не сравнится с ароматом буженины, который нравится коту.

Наконец, пожелав коту «будь здоров», Лис вспоминает и о моём существовании:

— Я принёс статистику по обжалованиям. — Он снимает кроссовки, расстёгивает куртку и вручает мне. — Нужно разобрать, как практика жалоб влияет на правосудие.

Да уж, вчера, когда после игры мы долго спорили о том, по чьей вине произошёл вайп[1], было куда веселей. Будь мы в офлайне, точно дошло бы до драки. Я вешаю пахнущую летом куртку в шкаф и забираю из рук Лиса стопку каких-то листов, напоминающих египетские письмена с распечатанными на них таблицами и цифрами.

— Ты что, всё время одна? — интересуется Князев, пока идёт за мной в гостиную. — А родители твои где? Сегодня же выходной?

Я даже останавливаюсь от наивности этого вопроса. Всегда казалось, что моя семейная драма давно стала достоянием школы, а, оказывается, остались ещё те, кто о ней ничегошеньки не знает.

— Ты с луны свалился, Князев. — Я качаю головой, не зная, что ответить не лучше ли вернуть разговор к обсуждению статистики обжалования приговоров. — Я живу с мамой, но она сейчас в рабочей командировке. Через неделю приедет.

Опускаю стопку листов на журнальный стол, а сама сажусь на диван. Обхватываю ладонями предплечья. Родители считают себя достаточно взрослыми, чтобы принимать решение о разводе самостоятельно. Меня это не касается. Так папа сказал. Почему тогда я одновременно и хочу говорить об этом, и смущаюсь так, будто это я в чём-то виновата. Будто от меня что-то зависело, и это именно я не справилась. Эта мысль колет в груди неприятно ранящими осколками. Ещё и Лис ворошит их новым вопросом:

— А отец?

Это будничный вопрос для парня из полной семьи, чей отец каждый вечер возвращается с работы домой, целует жену в подставленную щеку, треплет дочь по рыжим волосам и с улыбкой жмёт руку сыну.

— Он с нами не живёт, — отзываюсь я самым бесцветным тоном, на который способна. И, видя, что смутила его, добавляю резко, чтобы смутить, ещё больше: — Уже три года его новая семья — это Ксенька Полуянова и её мать.

Неужели он и правда не знал. На мгновение Лис застывает, и его удивление искреннее, не подкопаешься.

— Извини, вопрос получился… — он подбирает нужное слово, но я качаю головой, чтобы дать понять: какие бы слова он ни выбрал, обсуждать эту ситуацию я не стану. Но Князев спрашивает: — Из-за этого вы с Ксюшей воюете?

Воюем. Можно и так сказать. Я стараюсь не смотреть на собеседника и устремляю взгляд в листы на столе. Неопределённо веду плечом:

— Мы с ней и до этого никогда не ладили. Как и вы с Тимом.

— Ашки всегда не ладят с вэшками, — Лис печально усмехается. — Это уже традиция. Но почему-то именно у нашей параллели соперничество переросло в сражение.

Зато я знаю почему. Дело в Тиме. Но я не собираюсь рассказывать об этом Князеву. О том, что Шестаков, выросший без родителей, с первого класса завидовал тому, кому, по его мнению, счастье упало с неба. Тимура воспитывала бабушка, в строгости и дефиците, пока его отец отбывал срок в тюрьме, а мать меняла сожителей. Поэтому он всегда вынужден был доказывать всем, что он лучше, сильнее и успешней рыжего ботаника из параллельного. Лис был для него олицетворением несправедливости жизни. Раньше я не придавала этому значения и вместе с Шестаковым считала Князева плохим. Сейчас поняла, что не считаю. Просто кому-то везёт, а кому-то нет.

— Давай, рассказывай про свою статистику, — слишком явно пытаюсь я перевести тему, и сама хватаю со стола листы с цифрами, в которых ничего не понимаю.

Князев кивает, и его лицо становится непроницаемо-спокойным. Но когда он принимается объяснять, мои мысли слишком далеки от обжалования приговоров. Они о Тиме и о том, что в открытом противостоянии, в той эффектной и яркой войне, которую он так жаждет получить, спокойному и рассудительному Князеву против него не выстоять. Лис не занимается спортом профессионально и его слишком сложно представить в бою. За столько лет обучения ашки несколько раз сталкивались с вэшками в драках, но ни в одной из них Князев участия не принимал. Но ни ум, ни здравомыслие, ни дипломатичность не защитят от Шестакова с его синим поясом по карате.

— Ниса, ты слушаешь? — замечает мою отстранённость Лис и даже машет ладонью перед моими глазами. — Мне кажется, ты где-то не здесь.

Действительно, я задумалась так, что даже не уловила момент, когда жвачка перестала быть сладкой.

— Слушаю, — уверенно заявляю я, понимая, что если Князев попросит повторить то, о чём только что говорил, не сумею вспомнить ни слова.

Но вместо того, чтобы об этом просить, он спрашивает:

— Я тебя расстроил?

Вот о чём он переживает. О том, что разговором о семье вывел меня из равновесия. От того, как Лис всматривается в моё лицо, от искреннего участия в его голосе, внутри вскипает раздражение:

— Нет. — Поворачиваюсь к нему и встречаюсь с недоумением во взгляде. Фыркаю: — Что, так важно быть для всех хорошим?

Вижу, что резкая перемена моего настроения заставила Князева опешить. Я и сама понимаю, что реакция у меня не самая адекватная. Просто как объяснить ему, что из-за этой своей правильности, вежливости и безупречности, у него перед Тимом никаких шансов? И нужно ли вообще объяснять? Месяц назад меня это совершенно не беспокоило, то сейчас — отчего-то бесит.

Князев тоже меняется в лице. Хмурится. Кажется, мой ответ тоже его разозлил. Блин-малин. Я и не заметила, что мы снова слишком близко, настолько успела привыкнуть, что Лис рядом и что дистанции между нами никакой.

— Не для всех, — заявляет он в тон мне, а в зелёных глазах застывает решительность. — Для тебя.

Теперь Князев не только смотрит так, как Тим, но и говорит так же: жёстко и отрывисто, чётко выговаривая каждое слово. Лис уже был таким, когда я только оказалась в «А» классе. Тогда я видела в нём угрозу. Но сейчас в тоне не угроза. Что-то другое, незнакомое. То, чего не было раньше. Что-то, протягивающее между нами тонкую и липкую паутину, опутывающую обоих без возможности выбраться.

Выдуваю из жвачки огромный розовый пузырь, привычным жестом разрывая контакт и увеличивая дистанцию. Но в этот раз всё идёт не по плану, потому что лопнуть пузырь я не успеваю — Князев делает это первым. Это настолько неожиданный манёвр, что мой рот открывается сам собой и разжатые зубы упускают жвачку, которая спустя мгновение исчезает во рту Лиса.

— Но я могу быть другим, если хорошим тебя не устраиваю. — Он продолжает жевать мою жвачку настолько невозмутимо, словно только что ничего не произошло.

Но, вообще-то, произошло. Блин-малин. Я заставляю себя вспомнить, что нужно дышать. И моргать тоже. И вообще, что смотреть на человека, как баран на новые ворота невежливо. Хотя о какой вежливости вообще может идти речь в отношении человека, который только что отобрал мою жвачку⁈

Мне следует возмутиться. Следует толкнуть Князева и спросить, не оборзел ли он часом. Так положено. Но сейчас мозг слишком плохо мне подчиняется. Этот жест совершенно не дружеский. Он сократил и без того отсутствующую дистанцию до минимума. Вместо того чтобы делать то, что следует, я оторопело произношу:

— Устраиваешь, Князев. Но больше так не делай.

Он усмехается с облегчением. Словно ждал от меня иной, правильной реакции на произошедшее, но его радует моя — неправильная.

— Буду делать так каждый раз, когда ты вместо того, чтобы слушать меня, снова будешь витать в облаках. Соберись, Ниса-киса. До защиты проекта четыре месяца, а мы с тобой сегодня столько времени потеряли.

Понял, значит, что я совершенно его не слушала. А я только сейчас поняла, что время — без пятнадцати пять и скоро может приехать отец. Ему ничего не сто́ит заявиться раньше.

— Тебе пора. — Первой поднимаюсь с дивана, но Лис и сам, кажется, не планирует задерживаться надолго.

— Я оставлю тебе листы со статистикой. Почитай сама. Если что-то не поймёшь — напиши, — произносит он, обуваясь, а когда я киваю, он собирается сказать что-то ещё, но в этот момент раздаётся звонок в дверь.

Блин-малин. У председателя городского суда тоже слишком хорошая пунктуальность. Даже лучше, чем у Князева. Но когда отец, шагнув через порог, вопросительно оглядывает меня и Лиса, я понимаю, что неудобные вопросы сегодня выпадут на мою долю.

— Здравствуйте, — спокойно здоровается Князев и пожимает протянутую отцом руку.

— Надо же, я упустил момент, когда моя дочь начала встречаться с парнями, — хмыкает папа.

Мне стоило бы смутиться, попытаться переубедить его, может даже покраснеть. Но пусть этим занимается Князев, если хочет, а я дерзко вскидываю подбородок, упираю ладонь в бок и заявляю:

— Этим, знаешь ли, и чреваты разводы, пап. Твоя дочь так и замуж выйдет, а ты упустишь момент. Но не переживай, у тебя ведь есть запасная дочь, чтобы наверстать упущенное.

Князев переводит взгляд с меня на моего оппонента и обратно и явственно ощущает себя не в своей тарелке. Не стоило перечить папе при нём, но слишком сложно оказалось сдержаться. К счастью, родитель оказывается сдержанней меня и, хотя и мрачнеет, предпочитает оставить реплику дочери без внимания и обращается к Лису:

— Ты сын Вити Князева? — а когда тот кивает, продолжает: — Отцу привет передавай.

Кажется, наши родители знакомы ещё со времён трагедии в музыкальной школе. Хотя в нашем маленьком городке все знакомы, если не напрямую, то через кого-то, так что неудивительно.

— Как видишь, квартира не сгорела, не затоплена и не взорвана, пап, — заявляю я после того, как коротко попрощавшись, выпроваживаю Князева за дверь. — Ты удостоверился в этом? Можешь идти.

Предполагаю, что отец захочет отчитать меня за несдержанность, и нападаю первой. Внутри клубятся противоречивые чувства. Мне бы сейчас остаться одной и подумать, а если я разозлю отца, оттолкну, как обычно, то он уйдёт. Но он действует вопреки обыкновению:

— Знаешь, Ниса, когда ты ведёшь себя вот так, — он усмехается. — То я понимаю, что, даже если ты встречаешься с парнями, ты всё ещё ребёнок. Представить себе не можешь, как меня это радует.

Я не планировала его радовать. Скорее, даже наоборот. Досадливо фыркаю и признаю́сь:

— Мы с Князевым не встречаемся.

— Прекрасно, — папина улыбка становится шире. — И раз уж ты передумала воевать, Ниса, может, нальёшь мне кофе?

[1] Вайп (от англ. «wipe») — означает полную гибель группы или рейда в рейде или подземелье, когда все члены группы или рейда погибают одновременно.

24. Нежность

6 ноября, среда

Love into a Weapon — Madalen Duke

С приездом мамы в квартиру вернулась жизнь. В день её приезда мы заказывали пиццу и до полуночи засиделись на кухне. Мама рассказывала о том, как прошла командировка, о пирожках с вишнёвым джемом в кафе на первом этаже гостиницы, о задержке рейса и потерянном в аэропорту багаже. Я в ответ поведала ей об Арте, о планах на зимние соревнования, об учёбе, о проекте по праву, и даже немного о Князеве (без подробностей).

В отсутствии близких (да и вообще каких бы то ни было) подруг, о том, что такое любовь, я могла бы спросить у мамы. Но что может рассказать мне о ней, та, кто до сих пор любит человека, который её предал? Теоретически папе о любви должно быть известно больше, но я не уверена, что хотела бы слушать о чувствах к старшей-Полуяновой. Да и не те у нас с отцом отношения. Поэтому я добавила любовь в список вещей, которые, может, и существуют, но наукой не доказаны. Помимо любви, там уже есть инопланетяне, параллельные вселенные и телекинез.

С тех пор как Лис заручился моим обещанием войти в состав команды по баскетболу, к урокам добавились ещё и тренировки. Началась подготовка к игре с бэшками (как будто и без того было мало забот). И во время этих игр меня радует лишь одно: моё общение с Князевым злит Полуянову. Других плюсов у моего нового графика с полным отсутствием свободного времени нет.

Но я не жалуюсь, а стараюсь, понимая, что если уж дала обещание, не позволю своей команде ударить в грязь лицом. Поэтому с силой бью по мячу, веду, уворачиваюсь от защитников и искренне радуюсь каждый раз, когда мяч попадает в кольцо. И несмотря на спорное отношение к моему участию в игре Ксеньки и Шумилова, даже они признаю́т, что без меня им с противниками не справиться.

— Как вышло, что ты втянул меня в свою секту «выжимать из каждой минуты как можно больше»? — возмущаюсь я, когда после тренировочного матча мы вместе выходим из школы.

Лис улыбается

— А тебе не нравится?

— Мне гораздо больше нравилось проводить вечера за игрой, чем вот это всё, — признаю́сь я, но, заметив, что Полуянова провожает нас взглядом, снижаю градус возмущения, замедляю шаг и сокращаю расстояние между нами.

Уступив уговорам Князева, я всё же сменила косуху на удлинённый чёрный пуховик, но в приближении первого снега погода стоит пасмурная, тёплая и безветренная, поэтому я расстёгиваю замок, позволяя прохладному воздуху колоть кожу.

— Потерпи, Ниса-киса, — успокаивает Лис. — Вот выиграем у вэшек, и снова будешь наслаждаться спокойствием. Хотя я бы на твоём месте лучше к экзаменам готовился. Твоя беспечность иногда меня поражает.

Князев выглядит довольным. Стянув с головы белую шапку-бини, он ерошит пятернёй рыжие волосы. Школа с тяжестью чужих взглядов остаётся позади, и мы выходим на пустую аллею с рядом деревьев по обеим сторонам.

— Это я беспечная? А кто собрался побеждать вэшек в турнире по баскетболу? — Наступая грубой подошвой ботинок на подмёрзшую лужу, с хрустом ломаю тонкий слой льда. — Я даже не знаю, в каком случае последствия будут хуже: если они выиграют или если проиграют.

Тим ведь не сумеет оставить проигрыш без ответного удара. Он не умеет проигрывать, я слишком хорошо это знаю по десяткам соревнований, которые мы пережили вместе. Проиграв, он мстит. Всегда. Но беззаботно улыбающийся Лис об этом не подозревает:

— Всё будет в порядке, не переживай.

Вообще-то, переживать не в моих правилах. Я ведь всегда сломя голову неслась навстречу опасностям и сомнительным авантюрам. Раньше. Сейчас что-то изменилось. Когда я осознаю, что именно, даже останавливаюсь посреди аллеи, настолько ответ меня поражает.

— Со мной — будет. А будет ли всё в порядке с тобой?

Лис по инерции делает несколько шагов, но потом останавливается и возвращается. Недоверчиво клонит голову к правому плечу. Его взгляд мгновенно теряет показную легкомысленность, которая только что искрилась в зелёных глазах, словно светлячки в летней траве.

— Ты волнуешься… за меня?

Его это шокирует даже больше, чем меня саму только что. И застыв вот так, напротив, мы стоим и смотрим друг на друга, словно увидели впервые.

— Почему? — тихо спрашивает Князев.

Белая шапка-бини сжата в его кулаке. В расстёгнутом вороте куртки, рядом с тонкой нитью старого шрама пульсирует сонная артерия. Во взгляде что-то щемящее, хрупкое, трогательное, что-то такое, чему я пока не могу подобрать объяснения. Ответить на его вопрос тоже оказывается очень сложно, но я всё же пытаюсь:

— Просто не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Лис так близко, что соображать становится сложно. Чувство, охватившее меня сейчас, похоже на музыку. На что-то классическое, трепещущее, вроде Шопена, с мягким тембром, плавной мелодией и спокойным ритмом.

— Нис, — произносит он негромко и, сделав полшага, оказывается настолько близко, что куртки, чёрная и белая, шуршат от соприкосновения.

Князев осторожно касается моей ладони, переплетает пальцы, ждёт: оттолкну или нет. Но я не в силах оттолкнуть, потому что тогда та музыка, которую, я уверена, слышим мы оба, оборвётся. Мне нравятся, когда его тёплая ладонь касается моей. Нравится, когда Лис произносит моё имя так тихо и почти не дыша. Нравится, как он смотрит на меня так. Он ведь так даже на стопку приговоров неделю назад не смотрел.

— Помнишь, в тот день, когда обрушилось крыло музыкалки, — начинает он отстранённо и продолжает сбивчиво, воскрешая в сознании тяжёлые воспоминания. — Когда меня достали из-под завалов, ты была рядом. И потом, когда всё закончилось, и каждый из нас пошёл дальше своей дорогой, не проходило ни дня, чтобы я не думал о тебе…

Смотрю на него заворожённо, словно в трансе. Князев когда-то спрашивал, где рубильник, отключающий моё недовольство. Кажется, где-то здесь, в центре ладони, где он сейчас вырисовывает круги большим пальцем. Я ведь почти не помню тот день, лишь отголоски ощущений. Разных. От паники и страха до спокойствия и уверенности в том, что теперь всё будет хорошо. Сейчас, глядя в глаза Лиса — зелёные, с жёлтыми крапинками на радужках, я чувствую то же самое. И это приятно.

Настолько, что когда Князев наклоняется ко мне, я не только не собираюсь его отталкивать, но и сама приподнимаюсь на носочки и тянусь навстречу. Когда-то я уже целовалась в летнем лагере. Это было из любопытства и на спор, а единственное слово, которым я могу описать собственный опыт — «мокро». Первым делом после того поцелуя мне хотелось почистить зубы и прополоскать рот (что я и сделала, не откладывая в долгий ящик, оставив несчастный, только что поцелованный объект, недоумённо смотреть мне вслед).

Сейчас любопытство тоже присутствует, но о нём я почти не думаю. Тело живёт собственной жизнью, отодвинув сознание и здравый смысл куда-то на второй план. Веки сами собой опускаются, пальцы руки, что не находится в плену его пальцев, тянутся к рыжим волосам, завивающимся у шеи. Я привыкла считать, что они жёсткие, похожие на медную проволоку, но они мягкие, как шерсть у Арта. Губы находят губы на ощупь, на инстинктах, вслепую, по прерывистому дыханию. Лис привлекает меня ещё ближе, но и я за шею тяну его к себе. Сложно понять, кто из нас целует, а кто позволяет себя целовать. Слишком запуталось всё: мысли, языки, пальцы.

Этот поцелуй жадный и пьянящий. Он кружит голову не хуже аттракционов в парке. Плевать на то, кто нас увидит и что подумает. Есть только мы двое, а остальной мир исчез, растворился, потерял очертания в розовом тумане, имя которому — нежность. Это она такая хрупкая. Она звучит музыкой Шопена и трепещет в груди полупрозрачными крыльями сотен разноцветных бабочек. Мы оба одинаково тонем в ней, ошеломлённые силой притяжения друг к другу.

Но Князев первым вспоминает о существовании остального мира и здравого смысла:

— Мы не должны… — его голос слишком неуверенный, а губы всё ещё в паре миллиметров от моих.

Блин-малин. Знаю, что в моих силах сейчас переубедить его. Достаточно лишь сказать шёпотом пару слов, и Лис сдастся. А может, даже слов не нужно, и он передумает, если я снова коснусь губами его губ. Пальцы сильнее сжимают рыжие волосы. Не хочу его отпускать, но и настаивать не могу. Это меня ведут любопытство, удовольствие и желание насолить Полуяновой. У Князева другие мотивы — более правильные, честные, настоящие.

— Не должны, — киваю я, отвожу взгляд и отстраняюсь, но мои пальцы всё ещё переплетены с его.

— Сейчас, когда через несколько месяцев выпускной, проект, экзамены, поступление… — Он продолжает убеждать самого себя, и я усмехаюсь.

Моё появление в его классе действительно принесло Лису проблемы, но вряд ли именно те, что он предполагал.

— У меня само́й в феврале важные соревнования, и ввязываться в отношения сейчас будет ошибкой, — помогаю я. — Давай будем просто друзьями, ладно?

— Ошибкой, — эхом повторяет Князев и отстранённо кивает. — Ладно.

Но когда он отпускает мои пальцы, у меня внезапно портится настроение. Наверное, потому, что из-за тренировки по баскетболу и вечерней тренировки по карате у меня не осталось времени на игру. У развилки между нашими домами мы с Лисом коротко прощаемся и расходимся в разные стороны.

Мама до вечера на работе, и я наскоро перекусываю йогуртом и гранолой.

— Кыш! — безуспешно пытаюсь я согнать со стола Арта. Кот уже успел лизнуть йогурт с обратной стороны крышки, но больше ему нельзя. — Тебе такое вредно!

Собеседник фыркает, выражая крайнюю степень несогласия со сказанным.

— Хотя признаю́, того, что вредно, обычно больше всего хочется, — согласно киваю я и с полным ртом хрустящих хлопьев сообщаю: — Я вот, представь себе, поцеловалась с Князевым.

Кот внимательно слушает, положив на стол обе пушистые лапы и, воспользовавшись его вниманием, я продолжаю:

— Ты спросишь: почему это вредно? Да потому что не стоило этого делать. А если и стоило, то в присутствии Ксеньки. Без неё — какая в поцелуе польза? Хотя теперь я понимаю, что в Лисе ей нравится. Он… — мне вдруг становится сложно подобрать верные слова, поэтому я ограничиваюсь одним: — Он классный. Даже несмотря на то, что рыжий и с веснушками и дурацким именем. Всё равно классный. А целоваться с ним — приятно. И это так странно, правда?

Арт, судя по всему, сказанное странным не считает и вообще слушает невнимательно, уделяя лежащей на столе крышечке от йогурта гораздо больше внимания, чем мне. В конце концов, воспользовавшись моей рассеянностью, он лапой скидывает крышку на пол и, прежде чем я отбираю добычу, успевает лизнуть её ещё раз. Но вместо того, чтобы отругать его, я продолжаю рассуждать:

— Предположим, я поцеловала его потому, что привыкла делать то, что хочу, но почему тогда так не хочется отдавать его Ксеньке? — интересуюсь я у кота, поскольку больше не у кого. — Она ведь не влюблена в Лиса, а просто привыкла считать своим. Так же, как Тим считал своей меня. Все эти « я должна была быть с ним» — это не про чувства, а про собственничество. Хотя я в этом не специалист, конечно.

Вместо ответа кот с довольным видом облизывает лапу и умывает испачкавшуюся в йогурте морду. Он не даёт советов, но того, что хотя бы умеет слушать, мне достаточно.

На тренировке я всё ещё погружена в раздумья. Мысли об отношениях с Князевым отвлекают даже сейчас, когда отношений, как таковых в принципе не существует. Сэмпай трижды делает замечания, когда я делаю совсем не те упражнения, что требуется, но сосредоточиться слишком сложно.

— Романова, хватит витать в облаках! — рявкает он в очередной раз. — Встань в пару к Селезнёвой.

Для спарринга всё же приходится собраться и выкинуть лишнее из головы. Тиму в качестве соперника, наконец, достался Киреев, и Шестаков явно рисуется, привлекая к себе внимание. Вижу, как смотрят на него девчонки, и усмехаюсь.

Ритка Селезнёва на год младше, но боец она неплохой. Как и у меня, у неё красный пояс. К тому же если я сегодня — рассеянна, то оппонентка — собрана, как никогда и бьёт с непривычным ожесточением. Ухожу в защиту, блокирую удары и уворачиваюсь. Тренировочный бой заканчивается вничью.

— Ты сегодня дралась, как в последний раз, — поддеваю я Селезнёву в раздевалке, запихивая в сумку куртку от доги.

Ритка в ответ усмехается, но в этой усмешке мне мерещится что-то злое и обиженное.

— Это ты что-то совсем сдала, Ниса, — заявляет она и, стянув штаны, скатывает их в аккуратный ролик, чтобы не помять. — Тебя спасает лишь то, что ты на особом счету у сэмпая и он не обращает внимания на твои промахи.

— Разве?

Мне резко перестаёт нравиться этот разговор. Нет никакого особого счёта. А если и есть, то с любимчиками Андрей Владимирович, наоборот, гораздо строже, чем с остальными.

— Ты это к чему? — Сложив форму в сумку, я накидываю куртку, но уходить не спешу.

Жду ответа. Подругами мы с Риткой никогда не были, но отношения с ней всегда были ближе к лояльным. Она учится в десятом «Б» — бэшки вообще со всеми поддерживают нейтралитет. То, как сейчас она сочится язвительностью мало напоминает нейтралитет.

— К тому, что пора перестать быть высокомерной дрянью, Романова и смотреть на остальных, как на челядь, — фыркает Селезнёва и, закинув сумку с формой на плечо, обходит меня, по пути толкая бедром и давая понять, что разговор на этом окончен.

Блин-малин! Ни на кого я так не смотрю! Хочется догнать её и вцепиться в волосы цвета мышиного хвоста. Но я вовремя одёргиваю себя и коротко выдыхаю. Во-первых, в её словах есть подтекст — в них есть обида, а с Селезнёвой мы вообще в последние месяцы почти не пересекались. Значит, эта обида не её.

И, шагая следом за ней, я легко получаю ответ на вопрос, который не задала: у школы Ритку ждёт Тим. На том же самом месте, где он когда-то всегда ждал меня. Шестаков широко улыбается ей и при встрече берёт её за руку. То, как он при этом скользит по мне полным демонстративного безразличия взглядом, не оставляет сомнений в том, что главный зритель этого театра — я.

Но вместо того, чтобы аплодировать, просить повторить представление на бис, или как-то иначе отреагировать, я спокойно смотрю вслед удаляющейся в темноту парочки. Вот, значит, чью обиду высказала мне Ритка. Но вместо того, чтобы ощутить ревность, я жалею Селезнёву, понимая, что когда Тиму надоест, она прольёт немало слёз — все отношения Шестакова заканчиваются одинаково. И я даже рада буду, если он сдвинет фокус внимания с меня на кого-нибудь другого.

Надеваю наушники и, подобрав нужную композицию, шагаю по вечерним улицам, глядя на то, как шагает рядом со мной длинная тень. Теперь, когда в концентрации внимания отпадает необходимость, я позволяю себе снова погрузиться в мысли о Князеве и сегодняшнем поцелуе. Улыбаюсь, а в наушниках играет Шопен.

25. Ошибка

7 ноября, четверг

You? — Two Feet

Тему про влияние иностранных заимствований на современный русский язык я понимаю и без пространных объяснений Валерьянки, поэтому снова рисую на уголке тетрадной обложки. На этот раз вырисовывается кот, подозрительно похожий на некоего кота, который утром перевернул тарелку с омлетом, оставив меня без завтрака. В этом существенное различие людей и котов: первые брезгуют есть с пола, а вторые без зазрения совести утаскивают кусок омлета под стол.

— Похож, — шёпотом комментирует Лис, лениво наблюдающий за моими художествами. — Ты хорошо рисуешь.

Улыбаюсь, потому что комплимент приятен. А ещё потому, что комплимент приятен именно от него. Вчерашний поцелуй не прошёл бесследно. Да, между нами нет отношений, но есть какое-то тепло, есть мимолётные, якобы случайные прикосновения, есть мурашки и туманные образы, которые половину сегодняшней ночи не давали уснуть. Поэтому вместо того, чтобы препираться, ехидничать и спорить, я улыбаюсь и шепчу в ответ:

— Спасибо. — Такое поведение мне совершенно несвойственно, и чтобы воскресить прежнюю Нису, торопливо добавляю: — Время подготовки к проекту мы вчера пропустили по твоей вине, значит, сегодня — рейд.

Обвинение несправедливое, и вина совсем не его, поэтому простора для манёвра у Князева достаточно. Но Лис, вместо того чтобы хоть немного поторговаться для вида, сдаётся без боя:

— Как скажешь, Ниса-киса. Я как раз успею освободиться до четырёх.

Это так по-дурацки, наверное, но слишком приятно, чтобы желать это прекратить. Ощущения непривычные, как будто маленький огонёк, размером не больше пламени зажигалки, греет в груди. И сердце бьётся быстрее в тихом восторге. Мир впервые кажется настолько прекрасным и полным восхитительных деталей, казавшихся раньше незначительными. Аромат лета в разгар осеннего холода. Зелёные глаза с жёлтыми крапинками на радужках. Ямочки от улыбки. Медные ресницы — девушкам, чтобы добиться такой длины и изгиба, приходится прибегать к косметике.

— Романова, Князев, я вам не мешаю? — не выдерживает Валерьянка, всё-таки первая парта перед самым её носом.

Успеваю насторожиться и экстренно попытаться вспомнить, о чём она только что говорила, но Князев, как обычно, спасает ситуацию:

— Нисколько, Валерия Дмитриевна. — От его улыбки не то что учительница, а ледники Антарктиды растаяли бы. — Мы как раз обсуждали важность баланса между использованием новых слов и сохранением традиционной лексики.

— Ну-ну. — Валерьянка недоверчиво усмехается, но желание делать нам замечания у неё отпадает.

Мы не расстаёмся почти ни на минуту, словно приклеенные. На переменах вместе смеёмся над видео с забавными котами из интернета, вместе пьём чай в столовой, вместе обсуждаем тактику рейда в Цитадели Ледяной Короны.

— Подожди меня минутку, — просит Лис, останавливаясь у учительской, хотя я бы, наверное, и без просьбы подождала.

Он отсутствует минут пять, а вернувшись, хмурится, убирая в рюкзак небольшой конверт.

— Всё нормально, — отвечает спутник на мой вопрос о том, всё ли в порядке, и мы продолжаем прерванный разговор.

Любопытство какое-то время не даёт мне покоя, заставляя мысленно строить предположения о том, что может быть в конверте, который Князев забрал из учительской. Ответы к каким-нибудь тестам? Или сами тесты? Информация о предметном конкурсе или олимпиаде? Спросить напрямую не решаюсь. Лис сам рассказал бы, если бы захотел. Я уже привыкла, что у него, как у лидера класса, масса разных дел. А сегодня ещё и снова какие-то мероприятия Молодой гвардии, ради которых Лису придётся уйти с последней химии.

На то, что ашки сегодня подозрительно возбуждённые, я обращаю внимание только в конце последнего урока. Пока Трофим излагает порядок и значение какой-то битвы времён Первой мировой, по классу шелестит взбудораженный шёпот. Вибрируют телефоны (меня до сих пор нет ни в одном классном чате). Порхают записки. Везде кроме первой парты, вызывая стойкое дежавю с днём моего появления в этом классе. Только в этот раз рядом со мной Лис. И в этот раз заговор зреет и против него тоже.

Он ведь должен был это предугадать. Должен был понять, что поддержка опальной королевы вэшек до добра не доведёт и, в конце концов, выльется в очередную проблему. Но мы оба слишком увлеклись. Сейчас Князев спокойно записывает слова историка в тетрадь своим аккуратным угловатым почерком. Его локоть касается моего, ведь мы сидим гораздо ближе друг к другу, чем обычно, не испытывая при этом дискомфорта. Более того, я уверена, что дискомфорт возникнет лишь тогда, когда я отодвинусь и перестану чувствовать тепло его тела, греющее сквозь белый джемпер и мой тонкий чёрный лонгслив. Оно немного успокаивает тревогу, но беспокойство всё равно разрастается внутри, воздушным шаром, который с каждым вдохом надувает невидимый насос.

— Мне пора, — произносит Князев, когда со звонком Трофим объявляет, что урок окончен. — Увидимся в Дискорде в четыре, Ниса-паланиса.

Он ловко сгребает учебник, тетрадь и ручку с парты в подставленный к ней рюкзак.

В этот момент шар из тревоги внезапно разрастается настолько, что, кажется, сейчас лопнет с оглушительным грохотом.

— Подожди. — Одновременно с Лисом подхватываю собранную сумку и вскакиваю из-за парты так быстро, словно сиденье внезапно стало раскалённым. — У меня тетрадь по химии в шкафчике, дойду с тобой до раздевалки.

Просто удостоверюсь, что Князев спокойно покинет школу, каким бы глупым это ни казалось. Пусть окажется, что ашки просто сплетничали о нашей дружбе и рисовали дурацкие шаржи, которые я завтра найду в сумке. Пусть они не замышляли ничего против него. Пусть лучше ополчатся на меня, если им в принципе нужно на кого-то ополчиться.

Но сосед по парте, очевидно, чутьём надвигающихся проблем не обладает. У него не покалывает кожу на затылке и вообще нигде ничего не беспокоит. Ладонь Лиса случайно касается моей, пока мы шагаем к раздевалке, и он рассказывает мне то, о чём не рассказал Трофим на уроке:

— … В католическое рождество, в тысяча девятьсот четырнадцатом, на западном фронте состоялось негласное перемирие. Обе воюющие стороны, стоя у города Ипр, пели рождественский гимн «Тихая ночь», хоронили погибших, обменивались продуктами, фотографиями и открытками.

Беспричинное беспокойство немного ослабляет тиски, и я интересуюсь:

— А потом что? Так и воевали, как ни в чём не бывало? Против тех, кто дарил им сувениры?

— Ага. — Князев кивает и пожимает плечами. — Впоследствии у этого же города немецкие войска применили химическое оружие против союзнических англо-французских. У войны нет правил. В ней побеждают как раз те, кто никаких правил не соблюдает.

— Ты подозрительно много знаешь о войнах для пацифиста, — хмыкаю я, пока он достаёт из кармана магнитный ключ и прикладывает к замку раздевалки.

— Вот как раз потому, что слишком много знаю, я и предпочитаю самый хрупкий мир любой войне, — серьёзно отвечает он.

В просторную, уставленную металлическими шкафчиками комнату, я вхожу следом за ним и, пока Князев достаёт куртку, делаю вид, что ищу тетрадь по химии. Не признаваться же, что я беспокоюсь за того, за кого теоретически не следует. Захлопнув дверцу, вижу, что Лис стоит рядом и наблюдает за мной. Наверное, хочет поймать на лжи. В голове уже вертятся несколько правдоподобных отговорок на тему того, почему моей тетради в шкафчике не оказалось. Но Князев делает шаг ближе, и, кажется, того, что я ему солгала, он вообще не заметил.

— Ты вчера сказала, что чувства между нами — ошибка. — Голос у него такой тихий и завораживающий, что я тоже мигом забываю и о тетради, и о тревоге, и об ашках с их таинственными заговорами.

— Вообще-то, это ты сказал, — подмечаю я, тщетно стараясь сохранить здравомыслие.

У Князева не только голос, но и взгляд такой, что я не могу думать ни о ком, кроме него. Он слишком близко, и между нами сейчас нет мешающих курток. Нет вообще ничего, что препятствовало бы новому поцелую. Приходится признаться, что мне этот поцелуй сейчас прямо-таки жизненно необходим.

— Не важно, — бархатно усмехается Лис и продолжает тихо, почти не дыша: — Просто я понял, что хочу ошибиться с тобой.

Что бы он ни имел в виду сейчас, я тоже этого хочу. А то, что хочу, я обычно делаю. Для согласия не нужны слова. Ладони скользят по его груди, касаются тонкой линии шрама в вырезе белого джемпера, а пальцы путаются в рыжих волосах. Ноги сами поднимаются на носочки, чтобы позволить быть немного выше и ближе к Лису настолько, насколько это возможно. Он обнимает меня за талию и целует, словно с того момента, как мы разъединили губы вчера, они только и ждали, чтобы соединиться снова.

Я не собираюсь сейчас препарировать чувства и давать им определения. Нам просто хорошо вместе. Слишком хорошо. Не знала, что так бывает. Не предполагала, что шум дыхания может быть таким оглушительным. Что сердце может биться так часто и тяжело. Что чужой запах может быть настолько опьяняющим, губы — настолько мягкими, а прикосновения — нежными.

Время останавливается. Нам приходится с сожалением разорвать поцелуй, лишь когда в коридоре шуршат чьи-то шаги. Но, когда открывается дверь, мы всё ещё смотрим друг на друга. Взгляд Лиса затуманен так же, как мой, потому что слишком сложно вернуться в реальность из той сверкающей миллионами звёзд вселенной, из которой мы вынуждены были вынырнуть только что.

— Отлично, что вы оба здесь! — заявляет Крапивин, и его голос кажется мне ещё более неприятным, чем обычно.

Блин-малин. Он полностью разрушает очарование момента, но я всё ещё ощущаю вкус поцелуя на губах и тепло ладоней Лиса на талии.

Следом за Кириллом в раздевалку врываются остальные ашки, шумные, гомонящие, недовольные. Морщусь, понимая, что если одного Крапивина можно было проигнорировать и послать куда подальше, то с полным комплектом одноклассников этот фокус не пройдёт.

— Радовать тебя, Крапивин, это просто смысл моей жизни, — ворчу я, но смотреть продолжаю на Князева.

Он хмурится. Очевидно, ему происходящее нравится не больше, чем мне.

— Мы достаточно ждали того, что ты разберёшься с Романовой, Лис, — заявляет Кирилл, и я всё-таки вынуждена перевести на него взгляд. Слон ашек настроен воинственно, ещё бы: за его спиной ашки в полном составе. — А то, что между вами происходит, очень плохо похоже на разборки, уж извини.

За то, как Крапивин двусмысленно хмыкает, хочется вмазать ему с ноги, но я трезво оцениваю шансы: одноклассников слишком много и их придётся как минимум выслушать. Лису придётся. Но с некоторых пор я осознала, что с ним на одной стороне. Не на стороне ашек. Только на его.

— К случаю со жвачкой Романова непричастна, — Князев отвечает так спокойно, словно держит ситуацию под контролем. — Виновник мне известен, но сейчас у меня нет времени, а завтра утром мы всё обсудим.

Ответом служит недовольный ропот. Вперёд выступает возмущённо упирающая руки в бока Левакова:

— То есть сейчас ты просто уйдёшь и предлагаешь нам ждать до завтра⁈

— Мы и так ждали слишком долго! — веско добавляет Хмыловский.

— И если спешишь — просто скажи нам, кто виновник, и иди, а мы сами разберёмся! — заявляет Крапивин.

Пытаюсь понять, блефует Лис или нет. Но если ему известно, кто виновник, то почему он мне ничего не рассказал? И даже если Князев раскроет результаты своего расследования, поверят ли ему без доказательств?

Лис качает головой:

— Проблема в том, что разбираться вы не умеете.

В этом он прав. Без Князева ашки — стадо, готовое устроить самосуд по поводу и без. Как и вэшки без Шестакова. Толпа без лидера не умеет ничего.

— Проверим? — Кирилл дерзко задирает нос.

Обычно в таких случаях роль предводителя конфликта берёт на себя Шумилов, но сейчас он стоит в стороне. Потому что он друг Князева, но, несмотря на это, он здесь, в толпе жаждущих правосудия. Как и Цветаева, и Власова, и, как ни странно, Полуянова, которая обычно неслась обвинять меня впереди остальных.

— Не стоит. — Лис еле заметно сдвигается вправо, почти загораживая меня собой. — Будет гораздо лучше, если я сам поговорю с тем, кто это сделал и удостоверюсь в том, что подобное не повторится.

Блин-малин. То, как он полагается на дипломатию, похвально, но вряд ли это поможет. Ашки слишком рьяно хотят обвинить именно меня и, что бы Лис им ни сказал — не услышат.

— Опять выгораживаешь Романову? — хмыкает Сёмин, а Лис на секунду прикрывает веки и коротко выдыхает. — Иди, если так торопишься, а у неё мы спросим сами!

Елисей понимает: уйдёт сейчас — оставит меня на растерзание одноклассникам, а сказочные королевичи так не поступают. Но в том, нужно ли рассказывать правду, он тоже отчего-то сомневается. Мне и само́й уже становится любопытно, кого же он покрывает? Не настолько, чтобы примкнуть к рядам протестующих, но всё же.

— С её головы в моё отсутствие не упадёт ни волоса, — угрожающе произносит Лис и делает в сторону Крапивина полушаг.

Кирилл, одновременно делает полушаг назад, поэтому расстояние между ними не меняется. Тем не менее какими бы ни были угрозы, я отчего-то уверена, что рисковать мной Лис не станет. Как бы сильно он ни горел благополучием ашек, целовал он только что именно меня, поэтому ответ на вопрос о том, в чью сторону качнутся весы его приоритетов, слишком однозначен.

Но Крапивин не унимается:

— Может, и не упадёт. Но ты ослеплён ею и ведёшь себя как дурак. Романовой придётся доказать собственную непричастность, чтобы мы поверили!

— Ага, пойду напишу мемуары о своей невиновности и отправлю тебе по почте, — раздражённо фыркаю я из-за спины Лиса.

Кажется, я уже догадалась о том, кто заклеил замки шкафчиков жвачкой. На самом деле не Князев ослеплён, а все остальные. Это же просто, как написать программу, определяющую сумму двух чисел. И если бы ашки могли видеть дальше собственного носа, они бы давно поняли. Среди них есть только один человек, по-настоящему желающий меня подставить. Особенно после того, как я отказала ей в просьбе-приказе «отстать от Лиса». Интересно, верна ли моя догадка?

— Не придётся, — глянув на смарт-часы и поняв, что безнадёжно опоздал, Елисей капитулирует.

Он резким рывком дёргает замок рюкзака и достаёт оттуда тот самый конверт, о содержимом которого я безуспешно гадала пол дня и вручает его Крапивину. Ждёт, скрестив руки на груди. Сама я смотрю не на него и даже не на воинственного слона-Кирилла.

Мой взгляд приклеен к Полуяновой. И я не нуждаюсь в тех чёрно-белых скринах с камер наблюдения, которые сейчас смотрят ашки, чтобы понять, что в своих догадках я оказалась права. Слишком подавленный у неё вид: опущенные плечи, сжатые кулаки, пылающие румянцем щёки. Слишком красноречиво она кусает губы. Слишком естественно она вздрагивает от Крапивинского:

— Ксюша?

Но я никогда бы не выбрала себе жертву не по способностям. Полуянова тоже боец. И я даже мрачного удовлетворения от её поражения ощутить не успеваю, потому что с первых слов осознаю: тонуть в одиночку Ксенька не намерена:

— Что Ксюша⁈ — вскидывается она и делает шаг вперёд. — Давайте, обвините меня, а эту выскочку сделайте своей королевой! Вы слишком быстро забыли о том, сколько бед она успела вам принести! О том, что, вообще-то, Романова была и осталась вашим врагом! Она, а не я!

Полуянова делает несколько быстрых шагов вперёд, обходит Крапивина и останавливается напротив Князева:

— А ты, Лис, не просто забыл о её выходках быстрее всех, но ещё и опекаешь так, словно она твоя девушка!

Елисей хмурится. Сейчас меня волнует лишь он и его реакция на происходящее. Я уже знаю то, о чём скажет Полуянова. Знаю, и ничего не могу сделать, чтобы заткнуть ей рот. От этой беспомощности хочется скрежетать зубами. Хочется напомнить Лису, что он сильно куда-то опаздывает. Хочется взять его за руку и увести отсюда. Но я впервые не делаю того, что хочется, и просто стою.

— Кстати, Романова обещала, что поцелует тебя мне назло, — ядовито заявляет Ксенька, и я задерживаю дыхание. — Она это уже сделала, или ещё нет?

Ксенька, посчитав себя мавром, сделавшим своё дело, истерично взмахивает руками и выбегает из раздевалки, но на неё мне плевать. Блин-малин. Пытаюсь понять отношение Лиса к сказанному и вижу то, что вряд ли заметили увлечённые Полуяновским шоу остальные. Едва дёрнувшийся кадык. Резче очертившиеся скулы. Что-то мимолётное, промелькнувшее во взгляде. Тоска? Сожаление? Досада? Теперь уже не разобрать: лицо Князева снова непроницаемо.

— Лис, — начинаю я в попытке сказать что-то в собственное оправдание.

Неосознанно дёргаю пальцами, пытаясь поймать его руку, но на том месте, где она только что была, но там теперь пустота.

— Потом, — холодно бросает Князев, прежде чем выйти из класса. — Я и так уже опоздал.

26. Слезы

7 ноября, четверг

Lacrymosa — Evanescence

Впервые на химию опаздывает весь класс. После ухода Князева я вместе с ашками бегу к нужному кабинету, но с начала урока прошло почти десять минут. И хотя по пути кто-то из одноклассников успокаивает панику фразой «всех не накажут», Оксид Петрович решает иначе:

— Совести у вас нет, одиннадцатый «А», — ворчит он. — Я для вас такую реакцию заготовил, а вы⁈ Лентяи неблагодарные. К следующему уроку каждый готовит доклад по теме урока. Письменно. В тетради. Кто не принесёт — влеплю двойки.

Но реакция ашек получается эффектнее той, которую готовил химик — ни один не высказывает возмущения. Ответом учителю служит гробовая тишина. После разговора на затянувшейся перемене и разоблачения Полуяновой все ощущают себя одинаково не в своей тарелке. Я — особенно.

Лис ведь считал, что между нами всё по-настоящему. В отличие от моих, его чувства были чистыми, правильными, и обманув их, я погружаюсь в осознание несвойственной мне вины. Словно в упаковке печенья попалось одно просроченное, горькое и отвратительно невкусное, но не съесть его нельзя, потому что я заслужила. Знала ведь, что так будет.

Нужно теперь с ним объясниться. Как бы ни было сложно, но Лис, в свою очередь, заслужил объяснения. Хотя вкус горькой правды бывает ещё хуже, чем у просроченного печенья.

— Степан Петрович, можно выйти? — подаёт голос Крапивин за моей спиной.

Если чьё-то состояние по степени паршивости может сравниться с моим, так это его. Он ведь планировал вывести на чистую воду меня, а вывел Полуянову, к которой, судя по всему, неровно дышит. Ксенька, кстати, на уроке тоже так и не появилась.

— Иди, Кирилл. — Химик устало машет рукой, а потом интересуется: — Что с вами всеми сегодня случилось, одиннадцатый «А»?

Но ответом ему опять становится тишина и, озадаченно хмыкнув, Оксид Петрович пожимает плечами, а потом продолжает урок.

Что же случилось с ашками? Хороший вопрос, однозначного ответа на который не сумеет дать никто из присутствующих. Может, дело в неудавшемся «перевороте»? Может, в моей невиновности? Может, в том, что Ксенька оказалась не столь белой и пушистой? Но мне кажется, причина в Князеве. Я успела понять, что именно он — сердце этого класса и оплот его стабильности. И то, что по моей вине это сердце теперь разбито, вывело из строя не только Лиса, но и остальных тоже.

С мыслями об этом я после химии шагаю домой. В наушниках играет «День Слёз» Эванесенс — мелодия реквиема идеально соответствует моему настроению. Время до четырёх, когда Князев обещал появиться в Дискорде, тянется слишком медленно. Несколько раз мне даже мерещится, что часы в прихожей остановились, но, как назло, они идут верно, просто я не умею ждать.

«Фокса не будет сегодня?» — интересуется Свитти, когда часы показывают пять минут пятого, и я печатаю в ответ честное:

«Не знаю».

Он обещал это до того, как Ксенька рассказала ему о моей угрозе. Но стал бы он из-за этого аннулировать обещание? Наверное, стал бы. Я и сама сделала бы точно так же на его месте. Но я успела изучить Князева слишком хорошо. И, кажется, знаю о том, где его найти.

«Рейда сегодня не будет, мне тоже нужно идти» — быстро набираю я текст, отправляю в чат и, не дожидаясь ответа, выхожу в офлайн.

Надеваю куртку и ботинки, а вместо шапки — наушники, где реквием теперь играет на повторе. Шагаю по пасмурной улице. Хмурясь и, то сжимаю, то разжимая кулаки. Жую жвачку, совершенно не чувствуя вкуса. Обдумываю, взвешиваю каждое слово, которое собираюсь сказать Лису при встрече.

Во-первых, то, что я не собиралась его расстраивать. Во-вторых — Лис заслужил благодарность за заботу и помощь. В-третьих, от Ксеньки моё поведение зависело только в начале, а потом я просто делала то, что хотелось (у меня не было вариантов, слишком уж приятными были поцелуи). В-четвёртых, произошедшее никак не помешает нам остаться друзьями, как раньше. В-пятых, Князев умный и рассудительный, он должен понимать всё это ещё лучше меня…

Добираюсь до «в-двадцатьтретьих», когда пробираюсь к развалинам старой музыкалки через дырку в заборе. На этот раз я так тороплюсь, что торчащие прутья сетки задевают куртку и из мгновенно образовавшейся дыры высовывается кусочек мягкого белого пуха. Но мне сейчас не до этого. Слишком важным кажется предстоящий разговор. Слишком ответственная задача — своей правдой разбить вдребезги чужое сердце. Особенно когда делаешь это второй раз за день.

По усыпанным стеклом ступенькам поднимаюсь почти бегом, а, выйдя на крышу, останавливаюсь в проходе. Перевожу сбившееся дыхание, глядя на силуэт в белой куртке, сидящий у края крыши на ящиках так же, как всегда, делаю я сама. Он ждал меня, знал, что я приду. Решившись, коротко выдыхаю и шагаю к Лису.

Князев поворачивает ко мне голову лишь когда расстояние между нами сокращается до пары шагов. Спрыгивает с ящика. Стоит напротив. Он не выглядит разочарованным, огорчённым или смущённым. Лицо его так же бесстрастно, как и несколько часов назад, и распознать эмоции не получается.

— То, что сказала Ксюша — правда? — интересуется он с таким безразличием, словно уже знает ответ.

— Правда. — Я киваю и честно собираюсь высказать свою заранее заготовленную речь о благодарности, мудрости и отсутствии доказательств существования любви, и даже уже открываю рот, чтобы начать говорить, но Князев перебивает:

— Подожди, не говори ничего. Я скажу.

Закрываю рот, молчу и хмурюсь. Зачем он перехватил инициативу? Неужели думает, что есть слова, способные меня переубедить? Изменить своё решение? Не разбивать ему сердце?

Это цугцванг [1]. Что бы он не сказал — сделает только хуже и больней.

Лис смотрит пристально, тяжело, словно ему требуются силы для того, чтобы сказать, что намеревался, и, наконец, произносит:

— В тот день, когда обрушилась половина музыкалки, я провёл под завалами не так уж много времени. — В который раз возвращается к той истории, которую помнит гораздо лучше, чем я. — Минут пятнадцать, может. Не больше. Тем не менее даже тогда, в шесть лет, я успел подумать о многом. Это были не самые приятные мысли, страшные, мрачные, пугающие.

Лис отводит от меня взгляд. Смотрит на город внизу. С серого неба начинают сыпать снежинки, почти незаметные на белой куртке Князева и ярко контрастирующие с моей — чёрной.

— Память — интересная штука, — продолжает Лис, сунув руки в карманы. — Того, как подняли плиту, я не помню. Воспоминания начинаются с белых бантов твоих лаковых туфель. Ты стояла в них прямо на снегу, смотрела на меня и улыбалась. Кто-то из спасателей накинул на меня огромную куртку и ты, не спрашивая разрешения, пробралась под неё и уселась рядом со мной.

Теперь, когда он рассказывает, я тоже начинаю вспоминать, словно своими словами Лис открыл амбарный замок на огромном сундуке, в котором сознание хранило картинки произошедшего.

В тот день тоже падал первый снег. Совсем немного — для снеговика столько бы не хватило. Он припорошил заиндевевшую траву, голые деревья и крыши домов. Я вспоминаю оглушительный грохот, а потом тишину. Такую же, оглушительную. Чьи-то слёзы и крики, вой сирен. И Лиса я тоже помню. Отчего-то теперь, после его рассказа сознание рисует картинку намного чётче и ярче, чем раньше. Кровь на вороте его белой рубашки и полоса грязи на веснушчатой щеке. Взъерошенные рыжие волосы — слишком броский цвет на фоне серого и чёрного.

— И знаешь, именно тогда, когда ты оказалась рядом, — продолжает Князев. — Все тяжёлые мысли отступили, улетучились куда-то, как по волшебству. Ты сказала, что всё будет хорошо, и я поверил. Потому что в тот момент всё действительно стало хорошо. Так, словно в твоих словах была магия.

Не помню, что говорила тогда, и говорила ли вообще, но хорошо понимаю, о чём он. Ведь когда Лис раз за разом повторял, что Арт поправится, я тоже в это верила, а потом всё наладилось по-настоящему. Может, в словах и правда есть волшебство? В словах поддержки. В тех, что звучат искренне и идут от сердца.

Елисей смотрит вперёд невидящим взглядом, воскрешает детали того дня настолько точно, что мне начинает казаться, будто я тоже их вижу.

— Снег падал тихо и медленно, большими хлопьями. Взрослые были заняты спасением, а мы ждали родителей вон там, на скамейке. Рядом с тобой было тепло и пахло жвачкой — ты ведь уже тогда с ней не расставалась. — Порыв ветра срывает с головы Лиса капюшон, но он не обращает внимания. Взгляд направлен вдаль, а на губах усталая улыбка. — Ты рассказывала что-то и угостила меня подтаявшей жвачкой, которую сжимала в кулаке.

Всё это я почему-то забыла. Осталось лишь ощущение того дня — мы вдвоём, среди всей этой суеты, оказавшиеся в каком-то собственном безопасном мирке, словно накрытые прозрачным стеклянным куполом. Лис тоже, уже тогда пах летом и морем — именно поэтому рядом с ним я до сих пор неосознанно чувствую себя в безопасности.

— Ты тогда стала для меня символом тепла и света, — Голос Князева внезапно садится. Он прочищает горло и продолжает: — Твоя улыбка, тёплое дыхание, и подтаявшая жвачка на ладошке. И слова о том, что всё будет хорошо. Всё это отодвинуло страх и панику, перекрыло собой темноту и все ужасные мысли, успевшие пробраться в мою голову, пока я был под завалами…

Лис говорит и говорит, а я смотрю на него, как заворожённая, не в силах отвести взгляд. Так, словно вижу его впервые. Почему я раньше не замечала, какой он красивый? Припорошенные снегом волосы, пушистые медные ресницы, глаза. Блин-малин, у него даже веснушки красивые. И подбородок. И губы. Куда я до сегодняшнего дня смотрела?

Кажется, он всё же сумел сделать невозможное. Сумел найти слова, заставившие меня увидеть то, чего я не замечала раньше. Понять что-то в себе само́й. Сейчас я ощущаю себя так, словно только что мир накренился. Словно он плоский, как блин, и всё летит с него в чёрную, зияющую пропасть, а я держусь, вцепившись ногтями до боли, но не знаю, на сколько меня ещё хватит.

Я больше не хочу говорить то, что собиралась сказать. Не желаю разбивать ему сердце. Пусть этот разговор закончится так же, как в прошлый раз. И он снова меня поцелует. Сейчас это кажется как никогда последовательным и правильным. В чувствах, которыми вызвано это желание, я разберусь позже.

Взгляд Князева, наконец, становится осмысленным. Лис заканчивает свой монолог и делает ко мне полушаг. Даже наклоняется, но, как оказалось, не для поцелуя, а для того, чтобы прислушаться к музыке в моих опущенных на шею наушниках.

Там всё ещё «День слёз» на повторе — реквием по сердцу, которое я больше не собираюсь разбивать. Елисей усмехается, но отчего-то печально. Словно что-то понял. Но то, что он произносит после, заставляет меня замереть.

— За всё это: за тот день, за поддержку и помощь, я чувствовал себя тебе обязанным, Ниса, — произносит он уже без улыбки. И с каждым словом его тон становится холоднее. — Поэтому я просто вернул тебе долг. На этом всё. Мы квиты.

Долг? Эта фраза и резкая смена интонации застаёт врасплох. Словами можно не только вылечить, но и ранить. В них бывает и другая магия, а сейчас в одном слове целая «авада кедавра». Я ждала совсем не этого, и какое-то время просто смотрю на Лиса, забыв, как дышать. Хочется переубедить его. Удержать. Зацепить. Не дать поставить точку.

— Тогда зачем ты меня поцеловал? — слабым голосом бормочу я.

— Я? — переспрашивает он. — Вообще-то, это ты меня поцеловала.

Может быть. Теперь ведь уже не разберёшь. Да и не важно это.

— Ты всё ещё мой хил.

— Да. — Лис накидывает на голову капюшон и стягивает ворот пуховика. — И только. Но встречаться за пределами класса для этого больше не нужно.

Градус наклона мира сместился ещё сильней. Всё, что было на плоскости — рухнуло. Остались только я, и пропасть внизу. Мой голос рассеянный, лишённый былой уверенности, с трудом выговаривает слова:

— А наш проект?

— Мой проект, Ниса. Просто выучи то, что нужно. Большего от тебя не требуется.

Я так много могу сказать сейчас, но молчу. Просто смотрю, как Князев уходит. Воет ветер не только снаружи, но и внутри, аккомпанируя реквиему в наушниках. Холодно так, что слёзы в глазах застывают сплошной пеленой, цельной льдинкой, словно линзы.

Почему-то только сейчас понимаю, что это не для него, а для меня всё было по-настоящему. Как с котом: мне пришлось почти потерять, чтобы понять ценность того, что имею. Нет, это хуже, чем с котом ­— Арт ведь со мной, а Лиса, кажется, уже не вернуть. Если это был ход, то я ощущаю себя чёрной пешкой, безжалостно срубленной белым королём.

И в этот момент мир переворачивается окончательно.

[1] Цугцванг (нем. Zugzwang, «принуждение к ходу») — это положение в шахматах, при котором любой ход игрока приводит к ухудшению его позиции или ситуации. По сути, это вынужденное ухудшение, потому что у игрока нет других вариантов

27. Ненависть

8 ноября, пятница

Save Yourself — Rhea Robertson, Luke Wylde

— Стой, — вырывается почти неконтролируемо, когда Князев при моём появлении демонстративно выходит из-за нашей первой парты и собирается куда-то в конец класса. Лис останавливается и смотрит, нахмурившись, поэтому я добавляю: — У тебя зрение плохое, останься здесь. Я сама пересяду.

Нужно было сказать что-то совсем другое, но я не говорю. Этого достаточно. Он молча пожимает плечами и с безразличием во взгляде возвращается на место. Воспользовавшись моим замешательством, за парту рядом с Князевым садится Шумилов, не забыв по пути грубо толкнуть меня плечом.

Поняв, что оставшееся место рядом с Катей Ватутиной — не самый плохой вариант, плетусь туда. Вешаю сумку на стул, достаю тетрадь и ручку.

— Добро пожаловать, Уэнсдей, — с усмешкой приветствует меня ладья ашек.

Отвечать не хочется. По пути я поймала победный взгляд Полуяновой и теперь ощущаю себя ещё паршивей, чем раньше. Ксенька добилась своего, пусть и обходным путём, и то, что Лис теперь даже не смотрит в мою сторону, её радует. Что же, пусть порадуется немного для разнообразия.

Я же вчера для разнообразия ревела. После ухода Князева ещё пару часов торчала на крыше, пытаясь осознать произошедшее. Мёрзла. Складывала его слова, осевшие в памяти пазлом из тысячи деталей, пытаясь найти в них какой-нибудь другой смысл. Препарировала собственные чувства, ужасаясь тому, чего не понимала раньше. Глотала слёзы, душащие, накинутой на шею удавкой. Смотрела, как город засыпает снегом. А потом, дома, рассказывала Арту о том, как сильно облажалась. И до полуночи лила в подушку слёзы, уснув на ней, мокрой, лишь во втором часу.

— Где твой учебник? — интересуется Катя, возвращая меня к действительности.

— Забыла.

Вообще не помню, как собиралась с утра, что ела на завтрак и завтракала ли вообще. Всё это теперь кажется совершенно несущественным. За такой короткий срок Лис успел приучить меня к тому, что всегда защитит, поддержит, даст учебник или запасную ручку. Лишившись его заступничества, я понимаю, насколько всё это было важно.

— Ладно. — Сжалившись надо мной, Ватутина кладёт учебник на середину парты, и я благодарю сухим кивком.

Понимаю, что в классном чате успели обсудить тактику поведения со мной: никакой помощи, никаких одолжений, сплошной игнор. Я ведь была здесь изгоем и до этого. Но между «изгоем под покровительством Лиса» и «просто изгоем», оказывается слишком большая разница.

На уроках большинство ашек ведёт себя отстранённо и старательно делает вид, что меня не существует. Такое поведение призвано обидеть, задеть, доказать, что я пустое место. Но на их мнение мне наплевать.

К сожалению тот, на чьё мнение мне не наплевать, теперь тоже относится к большинству. Он ведёт себя так, словно ничего не случилось. И вот оттого, что Лис меня игнорирует, почти физически больно. Он смеётся над шутками Шумилова, знает ответы на все вопросы учителей, помогает одноклассникам готовиться к предстоящим предметным олимпиадам. После того как Князев вычеркнул меня из своей жизни, для него ничего не изменилось. Он — снова в центре всеобщего внимания, а я — снова за пределами.

И если вчера я ещё надеялась на то, что Лис солгал мне, чтобы ранить так же сильно, как я ранила его, то теперь эти надежды кажутся глупыми. Он просто чувствовал себя обязанным помочь и помогал. Все его действия укладываются в эту отговорку. Почти. Кроме последнего поцелуя. Но боюсь, если я стану выяснять причины, король ашек придумает способ ранить меня ещё сильней.

— Романова, не стой столбом! — рявкает Лукин, когда после физкультуры удаётся выкроить полчаса на тренировку по баскетболу. — Я же тебе мяч передавал! Куда ты смотришь?

Фыркаю, не собираясь признаваться, что смотрела на Князева, который, в свою очередь, не смотрел на меня:

— Паршиво, значит, передавал! В следующий раз передавай лучше, я же не экстрасенс!

Остальные разошлись по домам, но поскольку игра с бэшками уже на следующей неделе, любая, даже короткая, тренировка не будет лишней. Особенно когда вместо дружной и сыгранной команды у нас враждующий мафиозный клан, быть в котором я изначально не хотела. Поэтому, как только игра заканчивается, я догоняю Лиса на выходе из спортзала и прошу:

— Замени меня кем-нибудь.

— И не подумаю, — резко бросает Князев, не сбавляя шага и мне приходится почти бежать, чтобы продолжить свои попытки его переубедить.

— Ты же видишь, что команда настроена против меня и найти ты кого-нибудь другого, у вас будет больше шансов на победу.

— Ты можешь играть лучше, я видел. Старайся. И заменить тебя некем… — Внезапно Лис останавливается так резко, что я по инерции делаю несколько шагов вперёд и вынуждена вернуться, чтобы услышать продолжение фразы: — Но я найду тебе замену и больше не буду должен желание.

Блин-малин. Я ведь совсем забыла о причинах, по которым согласилась участвовать в игре. Слишком погрузилась в собственные переживания. Сам Князев, судя по всему, тоже только что вспомнил, что у нас есть ещё одна связующая ниточка, которую ему тотчас же захотелось оборвать.

— Нет, — произношу я быстрее, чем планировала. — Я остаюсь в команде. Передумала. Так что, если ты решишь меня исключить, желание всё равно — моё.

Лис усмехается. Невесело, одними губами. Стараюсь не смотреть на его губы, потому что они возвращают меня во вчера. В то вчера, которое было прекрасным до того, как вмешалась идиотская Полуянова со своим дурацким грязным языком.

— Передумала… — эхом повторяет он. — Ну так загадывай своё желание. Я жду.

— Жди, — я усмехаюсь так же печально, как он. — Знаю, как ты не любишь быть в долгу. И всё же, никто не тянул тебя за язык, Князев. И времени на то, чтобы придумать моё желание, у меня до конца года.

— Думай лучше, как нам выиграть у вэшек, — Князев недовольно поджимает губы (нет, я на них не специально смотрю, это как-то само получается) — И прекрати на поле считать ворон, Романова.

Сказав это, он исчезает в мужской раздевалке и захлопывает дверь прямо перед моим носом. Оттого что Лис снова называет меня по фамилии, почему-то становится обидно, хотя я сама его только что по фамилии назвала. Блин-малин. Подумать не могла, что мне захочется, чтобы он снова обращался ко мне Ниса-киса и Ниса-паланиса. Но он не обратится.

Мысли об этом исчезают из моей головы, едва вхожу в женскую раздевалку. Поскольку остальные одноклассницы уже разошлись, вещи здесь остались только мои, и лежат они совсем не там, где я их оставила — сброшены на пол и испачканы следами пыльной обуви. Очевидно, тактика игнорирования показалась кому-то из ашек чересчур миролюбивой. Выругавшись вполголоса, начинаю торопливо оттряхивать разбросанную одежду, но замираю, заметив свою сумку. Она отчего-то не понравилась моему фан-клубу сильнее остального. Там следов больше всего.

Но грязь меня не беспокоит. Присев на корточки, я расстёгиваю замок и всхлипываю (надеюсь, те, кто это сделал, сбежали, и никто меня сейчас не слышит). Мне плевать на телефон, к тому же он всё равно цел. Плевать на то, что тетради теперь испачканы в липком розовом бальзаме для губ. Плевать на сломавшиеся карандаши и ручки. Но имелась в сумке вещь, которая была мне очень дорога.

Розовые яблочные наушники папа подарил мне на день рождения. Давно, четыре года назад. В прошлой жизни. Когда я ещё могла что-то у него просить. До того, как я записала его в предатели. Они были лучшими. С шикарным качеством звука. Баснословно дорогими (мама тогда ругалась и говорила, что детям такие подарки дарить нельзя). Но дело совершенно не в цене.

Сейчас глядя на осколки розового пластика и выглядывающие из-под них внутренности-микросхемы и артерии-провода, я еле сдерживаю подступающие к глазам слёзы, потому что одновременно с желанием по-детски расплакаться навзрыд, понимаю, что здесь и сейчас не могу себе этого позволить. Ключ от раздевалки есть только у Ашек, значит, это свои. Хотя разве есть у меня теперь свои? Все чужие.

На вчерашнюю боль, оставленную неприятным разговором с Князевым, ничуть не уменьшившуюся после бессонной ночи, наслаивается новая — острая, рвущая душу, обидная. Она топит, как огромная волна цунами, пеленой застилает глаза, шумит в ушах, разгоняет сердце до ритма автоматной очереди. Оглушённая, я почти минуту стою в тишине, а потом надеваю испачканную одежду, передумав её отряхивать. Шагаю вниз по ступенькам на автомате, словно робот, выхожу из школы и обращаю внимание на заступивших дорогу вэшек лишь тогда, когда Константиновская обращается ко мне напрямую:

— У тебя проблемы, Ниса?

От её голоса перед глазами проясняется. Рядом с Косей на морозной улице стоят Канин, Попов и Ефименко. Не знаю, специально они меня ждали, или случайно здесь оказались, да и не важно это. Сейчас, с любопытством оглядывая меня, такую грязную и раздавленную, они точно не преминут добить. Такие правила.

Но при виде их высокомерно задранных носов меланхолию внезапно сменяет ярость. Такая же жгучая, как боль. Она точно так же застилает глаза и учащает дыхание. И вместо того, чтобы признавать поражение, я растягиваю губы в улыбке, больше напоминающей оскал:

— Хочешь, я ими с тобой поделюсь?

Мне даже хочется, чтобы они дали мне повод для драки. Во мне сейчас столько злости, что она скоро из ушей польётся. Я готова разорвать противников на мелкие клочки, главное — определиться с целью. Ненавижу вэшек. Ненавижу ашек. Ненавижу Шестакова за то, что позволил Косе занять моё место. Ненавижу Князева за его долг. И себя за то, что несмотря на это Лис продолжает мне нравиться, тоже ненавижу. Блин-малин. Если существование любви не доказано, то ненависть точно существует.

«Константиновская, скажи хоть слово, и я сорвусь, — мысленно я пытаюсь считать, чтобы успокоиться, но это не помогает. — Одно слово. И меня не смутит ни то, что их больше, не перспектива жить с Полуяновыми, ни вообще ничего».

— Не надо делиться, Ниса, — напряжённо произносит Серёга, подтверждая мнение о том, что у вэшек конь умнее, чем у ашек. — Идём.

Канин первым делает шаг в сторону. Остальные следуют его примеру. Они знают меня слишком хорошо и принимают правильное решение. Путь свободен, и я шагаю дальше. Не оглядываясь, смотрю невидяще прямо перед собой.

Знаю подходящую песню, но у меня больше нет наушников, чтобы её включить. О том, чтобы слушать музыку с динамика телефона даже не думаю. Всегда считала, что для тех, кто это делает, заготовлен отдельный котёл в аду. Не из-за неудобств остальных, нет. Просто музыка — это что-то интимное, личное, вызывающее мурашки от запястий до локтей. Слушать музыку с кем-то или при ком-то, это как открыть перед ним душу, развернуть её, словно конфетку, достать из шуршащего фантика и предоставить на всеобщее обозрение. А зачем мне мелодии чужих душ? В своей бы, блин-малин, разобраться.

Нужно отвлечься. И доскользив по заснеженным и успевшим обледенеть тротуарам до дома, я первым делом сажусь за компьютер. Удивительно, но на вопрос Макса о том, будет ли сегодня рейд, Лис ответил положительно — поставил плюсик в опросе общего чата. Остальные тоже готовы и ждали, получается, меня одну.

Но для участия в рейде нужны наушники. Раздражённо дёргая ящики стола, я нахожу старые, проводные, затёртые и неудобные. Но других нет. Поэтому я чертыхаюсь, ставлю в чате плюс и вхожу в игру.

Очевидно, это просто день у меня сегодня такой — с утра не задавшийся (хотя, правильнее было бы сказать «со вчера»). Мы проигрываем. Не вывозим. Вайп следует вайпом и когда десятка в очередной раз бежит с кладбища в полном составе, первым не выдерживает охотник с ником Янеагрил[1] (вообще-то, его зовут Костя, но по имени мы обычно обращаемся только к Максу. Потому что у Макса ник — «Хрю»).

— Сколько можно, ребят? — взрывается он. — Понять не могу, Паланиса плохо танчит, или Фокс паршиво хилит?

Я слишком зла, чтобы признать, что мысленно далека от игры. Рычу недовольно:

— Или твой пет[2] в очередной раз убежал и наагрил лишних мобов!

— Нормально я хилю, просто кто-то считает ворон, как обычно, — Фыркает Лис.

Князев чувствует моё состояние слишком хорошо. Потому что это он всему виной. И это злит ещё больше. Огрызаюсь зло:

— Терпеть тебя не могу.

— Взаимно, — не остаётся в долгу Лис, он ведь не любит оставаться в долгу.

С чего бы это? Ведь именно Князев испортил мне жизнь, а не я ему. Но придумать что-нибудь ехидно-язвительное в ответ не успеваю. Приходится вспомнить, что в голосовом чате мы не одни:

— У тебя микрофон шипит, Паланиса, — невзначай вставляет Макс и я надеюсь, что скрежет моих зубов ему не слышен.

Ещё бы микрофон не шипел, когда наушники на ладан дышат. Я и слышу в них паршиво, но признаваться в этом не собираюсь. Зато Лис с готовностью заявляет:

— Я могу уйти, если кто-то недоволен.

Моё категорическое «нет» срывается с губ быстрее, чем у остальных. Мы только начали ходить в рейды, искать нового лекаря сейчас никто не готов.

— Ниса, давай я тебя похилю, а Фокс — Свирепую, — предлагает миролюбивая Свитти.

Мне это предложение совсем не нравится. Аня с ником Свирепая — второй танк, запасной. Я гораздо сильней, и броня у меня получше. А Свитти — такой себе хил. Но разве есть выбор? Нет у меня выбора.

Отвечаю со вздохом

— Давай попробуем.

Рейд мы заканчиваем, но тяжело и без особого удовольствия. Сославшись на срочные дела, я выхожу из чата первой. Хорошо, что никто не знает, что моё срочное дело — открыть сумку и реветь над осколками наушников. Таких же разбитых и сломанных, как вся моя жизнь сейчас.

[1] «Агрить» — глагол, произошедший от английского «aggress» (нападать). В игре равносильно «провоцировать», заставлять нападать на себя. В рейде агрит танк, остальным это делать крайне нежелательно.

[2] В World of Warcraft, пет (питомец, спутник) — дружелюбное существо, которого игрок может призвать и использовать как помощника в бою.

28. Случайность

14 ноября, четверг

The Darkness is Coming — Oshins, Neutopia

Когда каждый новый день кажется паршивее предыдущего, время, как назло, растягивается нитями розовой жвачки. Мне ведь когда-то нравилось в школе, но теперь я каждое утро шагаю туда по заснеженным улицам, словно на каторгу. Кутаюсь в капюшон, прячась от ветра, и пытаюсь угадать, какую новую подлость выдумали для меня ашки. Или вэшки. Или учителя с их внезапными контрольными или ехидными замечаниями. Иногда мне кажется, что они действуют заодно, объединившись против общего врага, на роль которого единогласно избрали меня.

Мне ведь когда-то нравились рейды, и я торопилась поскорей вернуться из школы, чтобы вместе с командой отвоёвывать лут у легендарных героев варкрафтовской вселенной. Но теперь в голосовом чате вместо шуток и добродушных приколов царит такое густое напряжение, что его можно ножом резать, и вчера я поймала себя на том, что игра перестала приносить прежнее удовольствие.

Мне ведь когда-то нравились тренировки, частью которых всегда был Тим. Да и вообще ребята с тренировок успели стать для меня второй семьёй. Теперь, когда Шестаков демонстративно уделяет внимание Ритке, а меня пытается задеть при каждом удобном случае, стало некомфортно и на татами.

Из моей жизни исчезла музыка. Не только из-за сломанных наушников. Вообще, в целом. Просто внутри теперь темнота и тишина, такая оглушительная, что иногда в ушах звенит. Там больше не играет ничего. Ни ноктюрнов и вальсов Шопена, ни Моцарта с его реквиемом.

— Хочешь, я тебя в классный чат добавлю? — интересуется Ватутина на перемене между алгеброй и геометрией.

Катя — единственная из одноклассников, кто пренебрёг тактикой тотального игнорирования. Более того, она ежедневно с поразительной настойчивостью пытается меня разговорить.

— Зачем? — Я с задумчивым видом наблюдаю за математичкой, самозабвенно поливающей цветы на подоконниках. Процесс далёк от эстетики, потому что в целях озеленения она набирает в рот воды из бутылки и, распыляет на цветочные горшки с громким «пф-ф-ф-ф». — Думаешь, я недостаточно хорошо осведомлена о том, насколько я среди вас неуместна?

Ватутина кажется доброжелательной, но она — ладья. Кто знает, может это просто очередной ход ашек для того, чтобы втереться ко мне в доверие и растоптать окончательно?

— Думаю, ты переоцениваешь собственную важность, — усмехается соседка по парте, поправляя выбившуюся из хвоста цветную прядь. — Тебя там давно не обсуждают. Лис запретил. Но в чате можно узнать правильные ответы на домашку, изменения в расписании или примерные задания для олимпиад…

Конец фразы тонет в новом «пффф», а на цветы, горшки, подоконники и стёкла летят капли воды (или слюны, я не уверена, что хочу знать наверняка). Зря Раису Степановну прозвали «Рупор». Ей бы «Верблюд» тоже неплохо подошло. В шкафу класса математики аккуратным рядом стоят четыре бутылька с пульверизаторами, но она упорно предпочитает свой метод полива всем остальным.

— Ну так что? Добавить? — напоминает о себе Катя, а когда я качаю головой, пытается зайти с другой стороны: — А соцсети у тебя есть?

— Нет.

— Почему?

Посчитав свою озеленительную миссию выполненной, Рупор интересуется у класса о том, кто сегодня дежурный, и каждый мысленно молится, чтобы им оказался не он. В конце концов выясняется, что дежурит Сёмин и именно ему выпадает незавидная участь протирать подоконники. Вэшки бы послали математичку куда подальше с такими просьбами, несмотря на то, что она их классная. Прекрасно зная об этом, Раиса Степановна всегда обращается по таким вопросам к более покладистым ашкам или бэшкам. И Сёмин действительно покорно отправляется на заклание.

— Потому что я вообще не понимаю, зачем они нужны, — произношу я, провожая несчастного дежурного хмурым взглядом. — Там всё вылизано-красивые, наиграно-весёлые, демонстративно-дружные и категорически-правильные. Противно. Да и глупо показывать то, чего нет, ради чужого восхищения.

Катя сдаётся со вздохом, а потом к ней поворачивается Юля Власова, чтобы похвастаться новыми цветными карточками любимых кей-поп музыкантов. Не уверена, что Ватутиной они тоже нравятся, но она слишком дружелюбна и вежлива, чтобы сказать об этом подруге напрямую. Для меня корейские мальчики тоже никакого интереса не представляют, поэтому радуясь, что соседка по парте больше не донимает меня расспросами и не имея иных развлечений вроде поливания математичкой цветов, оставшееся до конца перемены время я сверлю взглядом спину Князева. Он чувствует это, я уверена, но не собирается оборачиваться.

После звонка на урок Рупор первой вызывает меня к доске, требуя доказать теорему, которую мы проходили на прошлом занятии. А я не то, что не помню, как её доказывать, но и на вопрос о том, что это вообще за теорема была, затрудняюсь ответить. Слишком много в голове сейчас другого, разного, абсолютно не относящегося к биссектрисам, углам и гипотенузам.

— Садись, Романова, — математичка с довольным видом цыкает языком и, не скрывая ехидства, добавляет: — Я так понимаю, все твои предыдущие хорошие оценки можно смело Князеву записывать.

Несколько одноклассников издают короткие понимающие смешки. Я же, шагая на своё место, сжимаю кулаки и молчу. Пусть записывает куда хочет. Но настроение, и без того паршивое, портится окончательно.

Поэтому, когда на перемене Крапивин позволяет себе замечание «оказывается, без Лиса ты совсем жалкая», я вспыхиваю, как сухая трава, к которой поднесли горящую спичку:

— Мне не нужен Князев, чтобы показать тебе, кто из нас двоих жалок, — зло усмехаюсь я останавливаясь. — Хочешь проверить?

— Что тут проверять? — Кирилл поудобней закидывает рюкзак на плечо, словно готовится к драке, поэтому я тоже настораживаюсь.

Но Крапивина удерживает Шумилов, шагнувший ближе из-за его спины:

— Не надо, Кирь.

— С чего вдруг не надо? — Слон ашек настроен слишком воинственно, чтобы слушать коня. Он скидывает его руку со своего локтя и продолжает: — С фига ли Романова стала неприкасаемой?

— А тебя так сильно задело, что после твоего грандиозного разоблачения, Полуянова не обращает на тебя внимания? — легко перевожу я фокус с себя на него.

На самом деле, этот камень не столько в его огород, сколько в мой собственный. Потому что Ксенька успела снова снискать расположение Князева, а это злит неимоверно. Настолько, что в груди жжёт огнём. Лис реагирует на Полуяновские шутки, касания и просьбы снисходительными улыбками, но и не останавливает её никак, словно мне назло.

К счастью, Крапивин недостаточно умён, чтобы понять суть сказанного. Он видит в моём вопросе лишь способ оскорбить. Может, и к лучшему:

— Да ты… — начинает Кирилл и замахивается, но он слишком оглушён злостью на меня.

Реакция на летящий в лицо кулак успела выработаться у меня до автоматизма, поэтому я легко уворачиваюсь и бью в ответ, сильно и резко. И я даже не удивляюсь, когда костяшки пальцев с неприятным хрустом впечатываются в нос Крапивина. Он заслужил.

Мне бы усмехнуться, ведь Кирилл сейчас жалок по-настоящему: хнычет и обеими руками закрывает лицо, матерится и ноет. Но мне отчего-то становится ещё паршивей. Поэтому я разворачиваюсь и, пользуясь тем, что мне больше никто не препятствует, ухожу на следующий урок. Проходящие мимо по коридору пятиклашки с любопытством изучают последствия нашей короткой драки. Шумилов обеспокоенно смотрит мне вслед, но не говорит ничего. Наверное, он скажет Князеву и меня ждёт новая отповедь о правилах поведения в его классе. Но вряд ли Лис решится отчитывать меня прямо сегодня — у нас через два урока игра в баскетбол с бэшками и ему будет не до этого.

И король ашек, действительно, не говорит мне ни слова, а Крапивина отпускает с уроков школьная медсестра. Я уже было думаю, что отделалась малой кровью, но после литературы, значащейся последним уроком, Валерьянка со вздохом произносит:

— Романова, подожди. Сейчас к директору пойдём.

Блин-малин. Походы к директору никогда не сулят ничего хорошего, уж я-то за десять лет, полных хулиганских выходок, знаю об этом не понаслышке. Поэтому плетусь на Валерьянкой со смешанным чувством тревоги и неотвратимо надвигающихся проблем.

Голос матери Крапивина слышен даже в другом конце коридора. Этот визгливый монолог с перечислением всех моих прегрешений, заканчивающихся переломанным носом её сына, заставляет меня закатить глаза. У неё не голос, а испытание на прочность даже для человека с обычным слухом, а с музыкальным — подавно. Мерзкий, как скрип колёс старого велосипеда, или звук, который издаёт ноготь, скребущий по оконному стеклу.

Пока мы с Валерьянкой шагаем к директорскому кабинету, пытаюсь уловить голос Чиполлино. Кто-то же слушает этот концерт? Но по пути у меня создаётся ощущение, что мамаша Крапивина тренирует голосовые связки в гордом одиночестве, потому что ничьих ответов не слышно.

Дойдя до двери, русичка снова коротко и печально вздыхает, выражая неодобрение не то моим поведением, не то необходимостью выслушивать из-за меня эту какофонию. Решившись, она первой входит в кабинет, как и положено классной руководительнице, а я с любопытством выглядываю из-за её спины, но тут же прячусь обратно.

Дело в том, что слушатель у Крапивинской мамаши не один. Их два. И если присутствие Чиполлино я предполагала изначально, то о том, что папа станет бросать свои судебные заседания из-за чужого сломанного носа, я как-то не подумала.

При нашем появлении в кабинете воцаряется тишина. Гнетущая и неприятная. Хочется провалиться сквозь пол, притвориться мёртвой или раствориться в воздухе, но, к сожалению, я не умею ничего из вышеперечисленного.

— Вы обещали, что новых выходок не будет, — первой нарушает тишину мать Крапивина. — И вот, пожалуйста, полюбуйтесь: у моего Кирюши нос как хоккейная клюшка свёрнут, а этой пигалице хоть бы хны! Ещё и ухмыляется!

Но я не ухмыляюсь. Вообще почти не дышу и не свожу с хмурого отца встревоженного взгляда. Я даже готова публично принести извинения Кирюше, его матери, бабушке, дедушке, собаке (если она у него есть), и вообще всей семье Крапивиных до пятого колена, лишь бы папа сейчас забыл о своей угрозе.

Но что-то подсказывает, что у председателя городского суда слишком хорошая память для такого. И действительно, сдвинув брови так, что пролети между ними муха, она бы застряла, папа уверенно произносит:

— Вы понесли какие-нибудь траты, связанные с лечением сына? Если так, то я готов возместить причинённый Анисой ущерб в полном объёме.

— Да нет, — внезапно теряется мать Крапивина, не ожидавшая от оппонента такой сговорчивости. — Нам по полису всё сделали. Но ведь нужно…

Александр Романов не любит, когда кто-то пытается командовать, поэтому он тут же обрывает собеседницу, не дав ей разразиться новым монологом:

— Отлично. А с дочерью я сам разберусь. Уверяю вас, за свой проступок Аниса будет… — пристально глядя на меня, он подбирает нужное слово и, наконец, определившись, заканчивает фразу: — наказана в должной мере.

Когда отец говорит, с ним не спорят. Первым облегчённо вздыхает Чиполлино, радуясь тому, что конфликт исчерпан. Второй согласно кивает мать Крапивина. Третьей Валерьянка расслабляет плечи, в которые ещё минуту назад пыталась, по страусиному втянуть голову. Лишь моё напряжение не только не уходит, но и обостряется в сотню раз.

— Ну, что скажешь, Ниса? — зловеще спрашивает папа, когда мы оказываемся наедине за дверью директорского кабинета.

Это ведь он только для вида интересуется. Чтобы соблюсти иллюзию справедливости. На самом деле судья принял решение ещё до моего прихода, без долгих раздумий в совещательной комнате. И это решение мне не нравится. Настолько, что слова с трудом просачиваются сквозь сжатое, будто тисками, горло:

— Не надо. Это… случайно вышло.

— Так же случайно, как и десяток раз до этого? — шипит он. — Ты ведь прекрасно знала, к чему это приведёт, Ниса?

Киваю. Кислорода в воздухе катастрофически мало. Опускаю глаза в пол. Разглядываю серую в крапинку плитку, собственные ботинки и папины, начищенные до блеска туфли. Он говорит и говорит: отчитывает меня, в красках описывает позор, который я раз за разом навлекаю на него своими проделками. Его слова, словно гул поезда по рельсам. Вроде слышу их, а вроде понимаю, что вообще ничего не сумею теперь изменить.

— Сегодня же, после школы собирай вещи. И не вздумай ерепениться, Ниса. Ты переезжаешь в любом случае. С вещами или без них…

Он прерывает гневную тираду, когда рядом с его ногами в туфлях и моими в розовых гетрах и грубых чёрных ботинках появляются ещё одни. На них белые кроссовки и светло-голубые джинсы.

29. Долг

14 ноября, четверг

Heavy Is The Crown — Daughtry

Я узнаю́ подошедшего до того, как поднять голову, чтобы удостовериться, а он произносит:

— Александр Викторович, — Лис смело встречает удивлённый взгляд собеседника и торопится объяснить: — Прошу прощения, что вмешиваюсь.

— Приветствую, Князев-младший. — Папа удивлённо поднимает брови. Он недоволен тем, что нас прервали, но всё же подаёт руку для рукопожатия. — И по какой же причине ты решил, что я не обойдусь без твоего вмешательства?

— Ниса не виновата. — Лис не смотрит на меня, только на собеседника.

Председатель городского суда скептически склоняет голову к плечу:

— Она не ломала нос этому вашему… Кирюше?

— Ломала, — Князев кивает. Он говорит уверенно и чётко, понимая, что любое сомнение будет истолковано не в мою пользу. — Но Крапивин сам её спровоцировал. И удар тоже хотел нанести первым.

— Правда? — Папа переводит взгляд с Князева на меня, и обратно.

Но я до боли в лёгких затаила дыхание, проглотила все свои бунтарские навыки, испугавшись угрозы, и вопреки обыкновению не могу сказать ничего в своё оправдание. Не будь здесь Лиса, я бы уже давно вещи паковала, но своим своевременным вмешательством Князев дал мне надежду. Держусь за неё, как утопающий за соломинку. Поняв, что я потеряла дар речи, Лис отвечает сам:

— Правда, Александр Викторович. И каким бы ни было обещанное вами наказание, я прошу на этот раз не приводить его в исполнение, и дать Нисе шанс.

Про наказание он зря. Не любит папа, когда ему указывают. Даже вот так, мягко, в форме просьбы. По глазам, по мимике, по резким жестам, я уже знаю — он откажет.

— Ты даже осведомлён о наказании. — Отец снова хмурится. Откуда ему знать, что Князев такой догадливый, а не я ему рассказала. — Когда-нибудь у тебя появятся собственные дети, и ты поймёшь, что каждая невыполненная угроза равносильна приглашению сесть на шею и кресту на родительском авторитете.

Он мог бы просто отмахнуться от Лиса, как от назойливой мухи, но прикрывается воспитательным процессом, объясняет. Из уважения к Князеву-старшему, не иначе. Надежда на спасение угасает так же быстро, как и появилась. Но Лис не собирается сдаваться:

— После перевода в «А» класс, связанный с «В» классом давним конфликтом, Нисе и без того непросто. Ваша дочь старается, поверьте. Она виртуозно избегает драк. Но вам ли не знать, что в некоторых случаях без конфликта не обойтись, как его ни избегай. Наказание сейчас будет несправедливым и незаслуженным.

Чувствую, как сердце подскочило к горлу и бьётся там болезненно и гулко, словно огромный барабан. Секунды тянутся вечность, пока отец снова смотрит то на Князева, то на меня, решая, что предпринять. В конце концов он с сомнением выговаривает:

— Ладно. У меня сейчас всё равно времени нет с этим разбираться, но в следующий раз я не уступлю ничьим уговорам, поняла, Ниса?

Я несколько раз быстро киваю, потому что способность говорить ещё не успела вернуться в полной мере.

— Под твою ответственность, Князев, — добавляет папа и, не прощаясь, покидает коридор, оставив нас у директорского кабинета.

Мы смотрим друг на друга и молчим. У меня в голове скачут безумными белками сотни мыслей, но ни одну из них не получается поймать за хвост.

— Спасибо, — сама свой голос не узнаю́.

По ощущениям я только что не переезда к Полуяновым избежала, а ужасной и мучительной гибели в лапах чудовища. Хочется броситься Лису на шею. Хочется, чтобы он обнял меня и сказал, что всё будет хорошо так, как только он умеет.

— Мне не нужна благодарность, — холодно отзывается Князев. — Но если хочешь, можешь вернуть желание, которое я тебе должен.

Это было бы правильно и честно, он ведь в очередной раз спас меня и, наверное, заслужил ответную услугу такого рода. Но мне нужна эта связующая нас нить.

Я ведь прямо сейчас могу попросить его исполнить желание и обнять меня. Почувствовать аромат лета, который ощущается ярче всего, если уткнуться носом между его шеей и плечом, там, где из-под выреза белого пуловера выглядывает край тонкого шрама. Но я не попрошу. Лучше сберегу желание для чего-то более важного.

— Не хочу, — тихо произношу я, отводя взгляд. — Благодарность ты заслужил, а желание — всё ещё моё.

— Не обольщайся, Романова. — Князев недовольно щурит зелёные глаза. — Если бы твой отец исполнил это таинственное наказание, которого ты боишься до чёртиков, ты запорола бы игру с бэшками, а я не могу тебе такого позволить.

— Вот, значит, в чём причина твоего благородства? — фыркаю я.

Постепенно прихожу в норму. Лис задаёт правила, а я им следую. У нас снова почти вражда, а моё спасение — лишь ход с целью защиты собственных интересов. Он подтверждает:

— Расчёт. Не благородство. — Отворачивается и бросает уже на ходу: — Иди переодевайся, игра через десять минут.

Естественно, после такого в матче с бэшками я выкладываюсь на полную. До неистово колотящегося сердца, до болезненно сбившегося дыхания, до мокрых от пота ладоней. Эмоции, успевшие немного улечься после произошедшего в директорском кабинете, снова накатывают штормовыми волнами.

Болельщики кричат:

— Лис!

— Боря!

— Ксюша!

— Ник!

Кажется даже, что в нашей команде четыре игрока, а не пять. Но их признание мне не нужно. Зато желание доказать Князеву, что не зря включил меня в команду, что не зря спас от наказания за Крапивинский нос, ослепляет и не даёт остановиться ни на секунду. Я контролирую поле, задаю темп игры, распределяю мяч по площадке. Роль разыгрывающего защитника — одна из самых сложных, но я выполняю её так умело, как не смог бы никто другой.

С позиции центрового под кольцом Лису это прекрасно видно, тем не менее в перерыве между вторым и третьим таймом он находит слова для каждого из игроков команды, кроме меня. Князев даже подбадривает Полуянову, чьё нарушение правила трёх секунд[1] в самом начале игры стоило нам двух очков в пользу бэшек. Я же не удостаиваюсь похвалы даже за эффектный трёхочковый и данк[2], от которого до сих пор неприятно тянет икроножную мышцу.

А когда после победы Ксенька от радости бросается Лису на шею, и он её не отталкивает, хочется разреветься от обиды и незнакомого, неприятного чувства, кислотой разъедающего душу. Не хочу их видеть, но вижу, даже когда на секунду зажмуриваю глаза — картинка отпечаталась на сетчатке, яркая и выпуклая, её теперь ничем не стереть.

— Пойдёмте в Карамель, отмечать⁈ — смеясь, предлагает Лукин, но я уже отворачиваюсь и шагаю в раздевалку.

Это приглашение не для меня. Да и смотреть на то, как Ксенька теперь вешается на Князева — то ещё удовольствие. Её он легко простил, а на меня всё ещё злится. И я на него злюсь. В таких случаях сто́ит поговорить, чтобы разобраться, кто прав, а кто виноват, но разговор — это слишком сложно. Сложнее проекта по праву про постановку приговоров судами.

Потому что есть некоторое слова, вроде простые, но если их сложить вместе — совершенно непроизносимые. Это «я виновата», «прости меня» и «ты мне нравишься». И для того, чтобы разобраться с Лисом, я должна выговорить не одну из этих фраз, а комбо их всех трёх сразу. Блин-малин. Про это можно снять отдельную часть фильма «Миссия невыполнима».

— А ты чего с нами не идёшь? — усмехается Полуянова.

Она входит в раздевалку, когда я уже переоделась и складываю спортивную форму в сумку. Вижу её хорошее настроение и понимаю, чем именно оно обусловлено (явно не тем, что она шесть раз мячом мимо корзины промазала). Злюсь.

— Сладкое вредно для фигуры, — хмыкаю я, не собираясь вестись на явную провокацию. — И я бы на твоём месте не налегала на пирожные, когда игра с вэшками на следующей неделе.

— Вот и не налегай. — Она бесстрашно стягивает футболку и швыряет её на скамейку. — Ты же понимаешь, что суть вообще не в пирожных.

Ещё как понимаю. Здесь только мы вдвоём, и мне ничего не стоит разок вмазать ей по печени. И больно будет, и следа не останется. Но если вмажу — покажу собственную слабость и обиду. Поэтому сдерживаюсь.

— Не в пирожных, — согласно киваю я и дёргаю замок сумки. — Но вместо того, чтобы вешаться на Князева, присмотрись к Крапивину. Он, конечно, дурак, но в отличие от Лиса, искренне в тебя влюблён.

Ксенькины пальцы, застёгивающие пуговицы блузки, на мгновение замирают, а потом она выдаёт мелодичный, но слишком уж злорадный смешок:

— И оставить Лиса тебе? Сейчас? Когда я почти его заполучила? Нетушки.

— Никого ты не заполучила. Он просто слишком вежлив, чтобы объяснить, что ты перепутала его с турником.

— Ты что ревнуешь? — Кажется, от удивления Полуянова даже пуговицы на блузке застёгивает на неподходящие петли. — Ревность — первый признак любви!

— Не любви, а неуверенности в себе и низкой самооценки, — поправляю я, потому что была готова к такой реакции.

— У тебя-то низкая самооценка, Романова? Не смеши!

— Нормальная у меня самооценка. Просто Лис — не трофей. — Закидываю ремень сумки на плечо и, прежде чем выйти из раздевалки, успеваю с усталой усмешкой добавить: — А с Крапивиным вы друг друга стоите.

Ксенька отвечает что-то, но за захлопнутой дверью её слова звучат глухо и неразборчиво.

Лис, Боря и Никита уже переоделись и ждут Ксеньку у входа в школу.

— Романова, ты с нами? — спрашивает Шумилов, когда я прохожу мимо. — Ты, вообще-то, тоже в команде.

Скажи это Князев, я бы пошла. Даже перечеркнула бы все свои обиды. Но Лис молча переписывается с кем-то по телефону и вообще в мою сторону не смотрит.

— Не могу, у меня дела, — отмахиваюсь я, не собираясь вдаваться в объяснения, а уговаривать, разумеется, никто не станет.

На самом деле планов никаких. Тренировок сегодня нет, рейда — тоже, а к проекту мы теперь готовимся по отдельности. Поэтому, быстрым шагом миновав школьный двор, я бреду в сторону дома, скользя по обледенелым тротуарам и пиная комки успевшего слежаться первого снега.

На следующей неделе вэшки выиграют у бэшек. Не нужно быть экстрасенсом, чтобы это предугадать. Сегодняшние противники показались слабоватыми, а своих бывших одноклассников я знаю настолько хорошо, что легко могу предположить, из кого Шестаков наберёт команду.

Мысли о будущей игре хорошо отвлекают. Не дают думать о том, что же я на самом деле чувствую к Князеву. Не дают представлять его рядом с Полуяновой. Не дают погрузиться в меланхолию и упаднические настроения по поводу того, как бесповоротно моя жизнь в последние недели изменилась в худшую сторону.

Компанию подростков впереди, я сначала планирую обойти. До того, как их разговор случайно привлекает моё внимание:

— … Быть не может, чтобы родаки не давали тебе на карманные расходы! — дерзко заявляет мальчишка в тёмно-синем пуховике.

Он и без того достаточно крупный, а дутый пуховик делает его похожим на надувного человечка из популярной рекламы автомобильных шин. Стоя́щие рядом друзья — такие же монументальные и бойкие, в отличие от девочки в белой куртке, что застыла напротив:

— Нет у меня ничего. Было немного, но я на булочки в столовой потратила, — она разводит руками и, кажется, собирается расплакаться.

— Какие тебе булочки? — гогочет один из вымогателей. — Ты себя в зеркале видела?

А ещё один со злостью в голосе предлагает гениальнейшую идею:

— Спорим, если мы перевернём тебя вниз головой и потрясём, то деньги сразу найдутся?

Вообще-то, меня это совершенно не касается. Несмотря на то что я знаю этих ребят: все они учатся в нашей школе, а вот этот, идейный, ещё и ходит на карате в среднюю группу. Все они — вэшки, только помладше. Кроме девочки в белой куртке, что испуганно пищит «не надо». Месяц назад я точно прошла бы мимо. Но сейчас кое-что должна брату этой девочки, поэтому останавливаюсь.

— Сомнительные у вас методы заработка, ребят, — произношу я, оглядывая каждого из возможных противников по очереди. — Особенно ты, Ерохин, удивил. Тебя разве сэмпай не учил, что достойный соперник лишь тот, кто равен или сильнее?

Мальчишка тушуется, но совсем ненадолго. Мы не раз пересекались на соревнованиях, он знает кто я. Но в присутствии друзей, Ерохин гораздо смелее, чем был бы в одиночку:

— А ты что, Романова, ябедничать собралась? Тебя сэмпай не учил, что ябедничать не хорошо?

Хмыкаю и пытаюсь решить, будут ли пятеро семиклассников считаться одним достойным противником? К такому ни жизнь, ни Андрей Владимирович, меня не готовили.

— Я в состоянии разобраться с тобой и без сэмпая. А свой фингал и недостаток зубов ты Андрею Владимировичу сам на тренировках объяснишь.

Будь Ерохин один — сбежал бы, но чувствуя поддержку одноклассников, хорохорится и передаёт одному из них свой рюкзак. Встаёт в боевую стойку. Ухмыляется.

Я успеваю сунуть собственную сумку опешившей девчонке. Она беспомощно смотрит на происходящее такими же зелёными, как у брата, глазами, а из-под пушистой белой шапки выглядывают рыжие косички. Не помню, как её зовут. То ли Лена, то ли Лиза. Когда на меня бросаются сразу трое, она вскрикивает и закрывает лицо руками.

Прежде чем упасть на снег под чужим весом, суммарно сильно превосходящим мой, успеваю садануть Ерохину в живот. Уже лёжа бью одного из его друзей в пах, а другого — головой в нос (кажется, второй сломанный за сегодня). Под аккомпанемент чужих криков и нытья переворачиваюсь и, взобравшись на обидчиков сверху, бью Ерохина в плечо. Куртки сильно смягчают удары, приходится постараться, чтобы сделать их более ощутимыми и болезненными. Едва успеваю увернуться от удара в челюсть и отползаю, пытаясь встать. Драться в пуховике, да ещё и на снегу — то ещё удовольствие.

— Ну её нафиг, — стонет тот, что получил в пах. — Романова ж ненормальная. Это ж она в школе шашку дымовую взорвала! А теперь ещё и к ботаникам перевелась!

Какой-то из этих аргументов оказывается действенным. И через минуту мы остаёмся на тротуаре вдвоём.

— Я — Лиза, — представляется спасённая и протягивает мне упаковку влажных салфеток. — А ты — Аниса, подруга Ели.

От последних слов настроение, только успевшее подняться от короткой драки, мимом падает до прежнего уровня беспросветной тоски.

— Не подруга, — нехотя поправляю я и, взяв салфетку и принявшись оттирать ею огромное пятно на пуховике. — Просто одноклассница. Твой брат знает, что они тебя достают?

Поняв, что пуховик спасёт только стирка, я убираю салфетку в карман и забираю у Лизы свою сумку. Дальше мы идём вместе — всё равно по пути.

— Не знает. И ты не говори ему, пожалуйста, ладно?

— Почему?

Правую ногу неприятно тянет. Мышцы и так были напряжены после баскетбольных прыжков, а сейчас я, кажется, ещё и неудачно ударилась голенью об заснеженный бордюр. Но посвящать в это собеседницу не хочется. Она и так выглядит виноватой и подавленной.

— Ему и так не до того. Я же вижу, как Еля разрывается между домашними обязанностями, папиной политикой, школой, подготовкой к экзаменам и поступлением. А тут…ещё и я.

То, что Лис всё время занят, я и без неё знаю. Это Лиза ещё рейды не упомянула, в которые он ходит, исполняя данное мне обещание. Но он ведь сам решил выжимать из каждой минуты как можно больше. При этом, за что бы Князев не брался, всё ему удаётся и всё получается. Это даже бесит иногда. Но чаще — восхищает.

— Думаю, он хотел бы знать, — произношу я, когда развилка между нашими домами уже видна за рядом засыпанных снегом деревьев. Если бы знал, Лис точно не дал бы сестру в обиду. В том, что он — идеальный старший брат, я почти уверена. — Но, если эти придурки продолжат тебя доставать, скажи мне. А о сегодняшнем Еле не рассказывай, ладно?

Это милое домашнее сокращение его имени почему-то отзывается в груди приятным теплом и остаётся на языке сладким привкусом жвачки. Интересно, смогла бы я назвать его так в глаза? Вряд ли.

— Почему? — Сестра Князева озадаченно поправляет пушистую шапку.

Это сложно объяснить. Слишком много личного придётся раскрыть, да и то не факт, что Лиза поймёт. Поэтому отвечаю расплывчатое:

— Так будет лучше.

Она кивает, и на тропинке между тремя панельными пятиэтажками мы прощаемся короткими кивками.

— Постой, Ниса, — вдруг вспоминает Лиза и возвращается. А потом тараторит так быстро, что я едва разбираю слова: — Я, наверное, зря это говорю, но ты для Ели точно не просто одноклассница.

Вообще-то, с момента того откровенного разговора на крыше сам Князев упорно доказывает обратное. Поэтому я с сомнением любопытствую:

— Почему ты так думаешь? Он говорил что-то обо мне?

— Нет, не говорил. У нас не настолько доверительные отношения, — Лиза усмехается, и ямочки на её щеках в этот момент точно такие же, как у брата. — Но фантик от твоей жвачки десять лет хранится во Властелине колец, а это его любимая книга.

Я вспоминаю об увесистом томе на прикроватной тумбочке Князева и тоже усмехаюсь.

— С чего ты взяла, что это тот самый фантик?

— Тот самый, можешь мне поверить, — улыбка Лизы становится лукавой. — И ещё: если не считать моих подруг, ты первая девушка, которая заходила к нам в гости.

После этого Лиза Князева уходит, посчитав долг за своё спасение выплаченным. А я какое-то время стою и смотрю ей вслед, пытаясь вспомнить тот фантик, жвачку, испуганного и раненого Лиса, но отчего-то не получается.

[1] Правило трёх секунд: атакующему игроку, запрещается находиться в штрафной зоне противника более трёх секунд без мяча.

[2] Данк — бросок сверху, когда мяч выпускается из рук над кольцом и движется строго вниз.

30. Игра

26 ноября, вторник

Shout — Zayde Wølf, IVESY

Просыпаюсь за двадцать минут до будильника и лежу, не в силах больше уснуть. Натягиваю одеяло до самых глаз. Рассматриваю танцы рассветных теней на потолке. Собираю мысли, что спросонья бродят в голове сонно зевающими призраками.

Фантик от жвачки иногда может быть символом чего-то большего. Символом памяти о важном дне. Или чувств, которым сложно дать объяснение. Символом того, как важная каждая минута. Но в нашем с Князевым случае фантик — это просто фантик. Может, у него просто за десять лет другой подходящей закладки для книги не нашлось?

Прошедшая неделя почти ничего не изменила. Крапивину вправили обратно сломанный нос, но сам он всё ещё на больничном. Бэшки с позором продули вэшкам со счётом сорок шесть — двадцать три. Лис занял первое место в городской олимпиаде по праву и не перемолвился со мной ни единым словом. Если бы за лучшее соблюдение тактики тотального игнорирования давали медаль, он бы точно её получил.

А ещё Князев больше не появляется в старой музыкалке. За эти недели — ни разу. В то время как я сама стала приходить чаще, и ввиду отсутствия иных занятий торчать на крыше часами, несмотря на ветер и холод.

В город пришла зима. Укрыла снегом крыши домов. Превратила деревья в белые статуи. Улицы стали тихими, а воздух скрипучим и морозным. Он жжёт кожу и рисует румянец на щеках, каждый раз, когда я с наступлением сумерек клею замёрзшими пальцами очередную жвачку на стену и ухожу. Несколько дней назад я заметила, что из хаотичных розовых клякс получается что-то похожее на сердце, и с каждой новой жвачкой я зачем-то только увеличиваю эту схожесть.

И не то напряжение перед предстоящей игрой, не то демонстративное равнодушие Лиса делают меня нервной и беспокойной. Я словно натянутая струна и, кажется, устала настолько, что готова сказать Князеву то самое невыговариваемое комбо из трёх фраз. Но этого мало. Нужно, чтобы он ещё и готов был выслушать. Чтобы готов был понять. Чтобы не рассмеялся и не ранил в ответ. А он не готов.

Звонкая трель будильника заставляет вздрогнуть. Арт, спящий на одеяле у ног, вздрагивает одновременно со мной, но, поняв, что тревога ложная, лениво потягивается и зевает. Глядя на него, тоже зеваю и встаю с постели. Надеваю пушистые розовые тапки с котами. Умываюсь и чищу зубы, а потом обосновываюсь на кухонном диване, подтянув под себя ноги. Лениво смотрю на то, как мама суетится у плиты, готовя завтрак.

— Как ты поняла, что любишь папу? — интересуюсь я, хотя и боюсь реакции на подобный вопрос, всё-таки после развода ей вряд ли приятно говорить на эту тему.

Но мама с утра в хорошем настроении и, помешивая омлет на сковородке, отвечает, не оборачиваясь:

— Просто Саша казался мне особенным. Вокруг было столько других мужчин, но я не могла смотреть ни на кого, кроме него. Остальные виделись пресными, скучными и неинтересными, а он прямо притягивал взгляд. И, в конце концов, я не устояла.

Я хорошо знаю историю знакомства родителей. Они встретились на пароходе, когда мама добиралась домой на институтских каникулах, а отец направлялся к месту службы. После той встречи они больше не расставались, поженились, завели ребёнка и жили долго и счастливо. Пока не развелись.

— А как поняла, что не любишь? Потом, после развода, — уточняю я, а мама выкладывает приготовленный завтрак на тарелки.

Омлет с помидорами и беконом, посыпанный свежей зеленью, пахнет умопомрачительно и источает полупрозрачный пар. Осторожно беру вилкой кусочек и дую, чтобы остудить.

— А я до сих пор этого не поняла, Ниса, — признаётся мама, подтверждая мои худшие опасения. — Просто любовь бывает разная. Сначала была яркая, романтическая, искрящаяся, словно фейерверк. Потом — спокойная, как река, что неторопливо течёт, журчит, огибая гладкие камни. Потом стала как пожар, который сжёг дотла всё хорошее, ценное и важное. Сейчас осталось обугленное пепелище, чёрное и безжизненное, по которому ветер носит золу. Но это тоже любовь. Просто вот такая.

Я вздыхаю одновременно с ней и кладу в рот кусочек омлета, который к тому времени совсем остыл. Если с родителями всё более-менее ясно, то с чувствами к Князеву — нет. Может, меня вообще тянет к нему только потому, что Лис так настойчиво меня отталкивает?

В школе понять этого наверняка так и не выходит. Класс слишком возбуждён перед игрой с вэшками, запланированной после уроков. Все галдят, делают прогнозы, сыпят предостережениями и ненужными советами. Князев и остальные ребята из команды напряжены так же, как и я. Кажется, что впереди не соревнование по школьному баскетболу, а бой насмерть с опаснейшим противником.

Может, эта собранность и не зря. На перемене между химией и историей получаю подножку от Канина. Такую точную и умелую, что я точно пропахала бы носом коридорный линолеум, если бы не уткнулась в спину впередиидущего верзилы из одиннадцатого «Б».

— Под ноги смотри! — рычит он, потому что тоже едва не упал, а Канин усмехается, разводит руками и исчезает в толпе.

Посмотрев на верзилу как на придурка (так обычно смотрит на всех Арт), и фыркнув так же, как он, тороплюсь в класс.

— Вэшки попытаются вывести команду из строя, — предупреждаю Шумилова, а тот, нахмурившись, машет остальным, чтобы подошли.

— Старайтесь держаться вместе, — советует Лис, услышав предупреждение. — Нужно продержаться до игры.

Он очень тактично избегает разговоров о том, что будет на игре и после игры, хотя это кажется куда более важным. Между тем Полуянова воспринимает совет держаться вместе буквально и снова приклеивается к Князеву, как муха к липкой ловушке, которыми летом украшают кухонные люстры, чтобы избавиться от насекомых. Хотя нет, если брать этих двоих, то несчастная муха — это Лис. Но несчастным он не выглядит, он выглядит… (блин-малин, классно он выглядит. Он ещё и сегодня вместо очков линзы надел, и теперь у него глаза такие… ну его, лучше буду думать об игре).

На переменах вместе с командой по коридорам передвигается весь класс, делая новые диверсии вэшек невозможными. Вижу, как Ефименко, Тимофеев и Попов с тоской наблюдают за нами со стороны, но ни один из них не решается приблизиться.

Уроки проходят слишком быстро, и я не запоминаю ни единой темы, рассказанной учителями. Ни старательно живописанные Трофимом подробности какой-то битвы, ни эффектные реакции Оксида Петровича, ни чьи-то стихи, которые Валерьянка на литературе заунывно зачитывала вслух.

— Держи тетради, перепишешь то, что мы сегодня прошли, — понимающе разрешает Катя, от которой не укрылась моя невнимательность.

Решив не спорить, я складываю тетради Ватутиной в сумку к своим. Сейчас не до споров. Мы даже с Полуяновой в раздевалке не ругаемся. Кажется лишним тратить энергию на что-то кроме предстоящего сражения. Каждая из нас молча надевает спортивную форму, а потом мы в окружении одноклассников шагаем в зал, где оба враждующих класса расходятся по разным сторонам, а команды занимают место на поле.

— Будь осторожна, — негромко произносит Лис, а я, опустив глаза на облупившуюся краску деревянного пола, так же тихо отзываюсь:

— Ты тоже.

Потому что я уже пересеклась взглядом с Тимом. И в этом взгляде бушует такой знакомый хаос, что мне страшно становится. Не за себя. За Князева. Потому что где Лис, а где Шестаков? Один — ботаник, а другой — каратист с шириной плеч, вдвое превышающей мою. Не нужно долго гадать кто из них сильней и опасней.

Оба короля выбрали роли центровых, чтобы удобнее было наблюдать за игрой и защищать кольца. Это к лучшему, и сильно снижает вероятность того, что эти двое пересекутся на поле. Проблема в том, что не один Шестаков настроен воинственно — тот же огонь плещется в глазах Константиновской, Ефименко, Канина и Тимофеева. Любой из них достаточно агрессивен, чтобы причинить вред.

Нирван Порваныч едва успевает поднести свисток к губам, как начинается бой. Эта игра кардинально отличается от той, что была с бэшками. Мяч движется по полю с такой скоростью, что не то, что играть — даже уследить за ним сложно. Игроки бьют с таким остервенением, что после каждого гулкого «бум» крошится краска на полу, а в воздухе порхает мелкая пыль.

Первые два очка забивает Константиновская. Она победно ухмыляется и звонко хлопает по услужливо подставленной ладони Канина. Вэшки уже ощущают себя победителями, и как бы мы ни старались, к концу первой четверти удаётся забить всего два мяча, и противники лидируют со счётом семь — четыре.

Вижу, как хмурится Лис и ликует Шестаков. Как Ксенька отскакивает, испугавшись ухмылки Константиновской, и без боя упускает мяч. Как незаметно для судьи Тимофеев толкает бедром Лукина. Блин-малин. Каждый из нас мобилизует все ресурсы организма, выжимает из себя все силы полностью, до предела. Но второй период завершается ничьей, потому что каждая из команд получает по шесть очков.

Пятнадцатиминутный перерыв начинается с того, что каждый из игроков пьёт воду, словно все мы только что телепортировались из пустыни. Пить хочется так сильно, что капли проливаются мимо, скатываясь по шее и теряясь где-то в вороте футболки, мокрой от пота. И даже напившись, мы дышим как загнанные псы, разве что языки на плечи не складываем.

— Тактика, которая сработала с бэшками, против них бесполезна, — первым признаёт Лис, восстанавливая дыхание, когда мы впятером склоняем головы друг к другу, обсуждая предстоящую игру. — Вэшки другие. С ними не получается агрессивной игры в нападении, но можно попробовать агрессивную тактику в защите.

Я тоже с трудом привожу дыхание в норму не столько потому, что устала, сколько потому, что Князев сам не заметил, как легко игра стёрла границы, которые он старательно выстраивал между нами с момента ссоры. Сейчас, когда его самого волнует лишь победа, а все мы склонили друг к другу головы, словно участники какой-то секты, рука Лиса так естественно оказывается на моём плече, а запах лета от пышущей жаром кожи уже пробрался в лёгкие.

Тепла его ладони и одного взгляда горящих азартом зелёных глаз уже достаточно для того, чтобы у меня открылось второе дыхание. Но Князев ещё и произносит:

— На тебя вся надежда, Ниса.

В его словах снова магия. Потому что в третьем периоде я играю так, словно за спиной выросли крылья. Почти вижу их: сильные, с блестящими, чёрными перьями. Они помогают носиться по полю ураганным вихрем, заманивая форвардов противника в ловушки, перехватывать мяч и блокировать броски вэшек. И пока я отвлекаю внимание на себя, Шумилов забивает красивый трёхочковый.

Не удержавшись, бросаю на Шестакова победный взгляд. Посмотрим ещё, кто кого. Азарт Лиса оказался заразен, и теперь мне само́й хочется утереть вэшкам нос. Хочется показать Тиму, как он ошибся, посчитав, что чёрную королеву сумеет заменить выскочка-Константиновская. Хочется победить. Для него.

На Лиса я целенаправленно не смотрю, потому что кожей чувствую — сейчас он на меня смотрит. Поэтому второй трёхочковый мяч, ещё эффектнее первого, Шумиловского, забрасываю в корзину вэшек я.

Внутри всё дрожит и ликует. До окончания третьей четверти игры считаные секунды. У вэшек три очка, у нас — шесть. Счёт так и останется таким, забить новый мяч Тим уже не успеет, особенно с того места, где он сейчас стоит.

Но он всё же предпринимает попытку, или делает вид. Шестаков с силой швыряет мяч в нашу сторону так, что он отскакивает от пола и резко ударяет мне по лицу через секунду после того, как звучит свисток, обозначающий, что время третьего периода истекло.

Удар приходится по челюсти и в глазах на мгновение темнеет. К носу приливает тепло и неприятно щиплет внутри. В голове гул, сквозь который прорываются чужие голоса и крики. Кто-то ругается, оглушительно вопят команды болельщиков из обоих классов, а с губ физрука, кажется, даже слетает что-то матерное. Но я вычленяю из этого шума всего один голос:

— Ниса?

Лис рядом, его рука поддерживает за талию. Открываю слезящиеся глаза и фокусирую на нём расплывающееся зрение.

— Всё в порядке, — бормочу я, постепенно приходя в себя.

— Не в порядке. — Князев хмурится, смотрит с беспокойством.

— Романова, ты как? — гаркает подошедший Нирван Порваныч так, что даже если бы я вдруг умерла, то от этого резкого крика пришлось бы воскреснуть.

Лис переводит взгляд с меня, на физрука:

— Иван Михалыч, у нас замена.

Вздрагиваю и тут же нахожу в себе силы, чтобы недовольно воскликнуть:

— Нет! Я же сказала, я в порядке!

Удар вышел больше неожиданным, нежели болезненным. В голове всё ещё неприятно шумит, но я, в конце концов, стою на ногах и могу продолжить игру.

— Тебя сменит Цветаева, у неё форма с собой. Вдруг у тебя сотрясение… — начинает Князев, но я перебиваю:

— Нет у меня сотрясения! Лис, я хочу продолжить игру!

— Чтобы было сотрясение, должен быть мозг, — ревниво вставляет Полуянова, хотя её никто не спрашивал.

Видя моё нежелание уступать, Князев с мрачным видом ворчит:

— Действительно.

И я хмыкаю. Кто знал, что Ксенькино ехидство способно разрядить ситуацию.

— Я справлюсь, правда, — серьёзно обещаю я Лису, пока он, касаясь моего подбородка, продолжает внимательно вглядываться в моё лицо, словно где-то на нём можно найти какой-нибудь диагноз мелкими буквами. Но это прикосновение такое мягкое, ласковое, что я ловлю себя на том, что мне хочется растянуть эти секунды подольше. Отогнав прочь ненужные мысли, добавляю с уверенностью: — И сотрясения у меня нет.

Князев вздыхает и отпускает мой подбородок. Наверное, я согласилась бы стерпеть ещё один удар мячом, чтобы он снова вот так меня коснулся.

— Хорошо, — Лис отводит взгляд от меня, чтобы встретиться им с ухмыляющимся Шестаковым, который, скрестив руки на груди, наблюдает за результатом собственных трудов. — Но ты играешь за центрового.

Это он зря. Нельзя менять роли в такой ответственный момент, когда счёт между командами сравнялся до цифр шестнадцать — шестнадцать и четвёртый период будет решающим. Центровой должен быть высоким и физически сильным (я не подхожу ни по первому пункту, ни по второму). Его задача — блокировать броски, подбирать мячи и стоять под кольцом. Тем не менее Князев даёт понять, что я смогу продолжить игру либо так, либо никак и уходит на позицию разыгрывающего защитника.

Заметив эту рокировку, Шестаков хмыкает и делает ход: почти без раздумий меняется позицией с Косей, чтобы сравняться с Князевым в ролях. В спортивном зале воцаряется тишина, в которой свисток, знаменующий начало четвёртого периода, звучит оглушительней пароходного гудка.

И игра начинается.

31. Секрет

26 ноября, вторник

Paint It, Black V2 (RS Cover) — AG, MILCK

Мне только кажется, или весь зал затаил дыхание вместе со мной и наблюдает за тем, как эти двое, после стольких лет холодной войны, встретились друг с другом лицом к лицу?

Всю мою браваду и ликование как ветром сдуло. Больше не хочу выигрывать у вэшек. Я, кажется, вообще больше ничего не хочу, лишь бы эта игра поскорее закончилась. Лишь бы сердце перестало так бешено колотиться от иррациональной тревоги.

И ведь переживаю я вовсе не за того, кого последний десяток лет привыкла называть другом, а за того, кого все эти годы считала если не врагом, то тем, от кого следует держаться подальше — за рыжего парня в белой футболке, такого отчаянно-правильного и такого своего.

Не могу не думать о том, что Шестаков всё заранее просчитал. Что знал, что умышленно ударил меня, чтобы вывести Лиса на открытое противостояние. Что это начало той самой войны, к которой он так стремился. И боюсь за Князева неимоверно. А ещё как-то играть надо.

Канин пытается под шумок забить переданный Тимом мяч, но промазывает мимо кольца, где я отбираю инициативу, и с отскоком пасую Шумилову. Тот, в свою очередь, делает результативную передачу Лису, который завершает её метким броском, принёсшим команде два очка. Я не знала спокойного и рассудительного Князева таким азартным и рисковым. Оказывается, он нравится мне любым.

— Лис! — взрываются криками болельщики ашек, а вэшки отвечают им громким недовольным «у-у-у-у-у».

Но череда везения заканчивается, потому что Лукин умудряется удержать мяч дольше положенного, и команда получает штрафной, а противник — одно очко.

Потом удача покидает обе команды разом. Попыток забить мяч предпринимается много, но все они отчего-то оказываются провальными. Игроки злятся. Ефименко хватает за руку Полуянову, и следующее очко наша команда получает за штрафной удар после фола[1] в нападении.

Уведя мяч из-под носа у Князева, Шестаков забивает трёхочковый, но обрадованные перевесом в их сторону вэшки тут же пропускают следующий мяч от Лиса и счёт становится четыре-пять.

Напряжение на поле обостряется тем, что до окончания матча остаются последние минуты, в течение которых очки получаются исключительно после штрафных. Упустив мяч, Ефименко показывает Шумилову оттопыренный средний палец, сопровождая жест несколькими ругательствами. Лукин делает подножку Тимофееву. Канин толкает меня, Кося хватает Полуянову за волосы, а Тим с размаху бьёт Лиса по голени. Это не игра — это драка, но за каждый забитый штрафной мы получаем очки.

Когда Нирван Порваныч свистит об окончании игры, у него дёргается глаз, а у меня подрагивают руки. Игроки дышат как после стометровки. Болельщики молчат в ожидании объявления победителей, лишь изредка слышны шепотки и разговоры. В воздухе витает смесь волнения и тревоги.

— Превратили игру в побоище, — негромко ворчит физрук, и мне кажется, что он с трудом сдержался, чтобы не добавить к сказанному слово «придурки» или что-то вроде него. Но через секунду он откашливается и объявляет торжественно, как положено: — Победу одержала команда одиннадцатого «А» класса со счётом двадцать три — двадцать один!

Теоретически напряжение после этого должно было стихнуть, но этого не происходит. И руки команды друг другу не пожимают, хотя положено. Мы остаёмся на местах, сверля оппонентов взглядами. Молчат болельщики. Гудят лампы дневного света. Кажется, весь мир замер в ожидании.

Я же понимаю, что это явно не конец. Уж точно не конец противостояния между классами. Больше похоже на начало нового витка войны.

Тим не выдерживает первым. Кажется, он готов броситься в драку, прямо здесь и сейчас. Он сжимает и разжимает кулаки и хмурится, но потом, чертыхнувшись, первым выходит из спортивного зала. В тишине слышен шелест его спортивных штанов и кроссовок. Я знаю Тимура, сейчас он явно зол и продумывает следующий ход. Месть. Какой она будет?

Тем не менее ход делает не он. В несколько шагов Лис тоже преодолевает расстояние до двери и выходит следом за Шестаковым, опередив даже следующую за ним команду. Это оказывается настолько неожиданным, что вэшки останавливаются и переглядываются друг с другом.

— Это… — я поворачиваюсь к Шумилову и пытаюсь подобрать нужные слова. — Это было запланировано?

Никита мрачнеет и качает головой, а я уже почти бегу к выходу из зала. Расталкиваю замерших на входе Косю и Лерку Ефименко, чтобы оказаться в коридоре как раз тогда, когда закрывается дверь в раздевалку вэшек. И закрывается она за Лисом. Блин-малин. Это ведь так похоже на ловушку, правда? Я понятия не имею, что думать, и собираюсь рвануть туда же, но Никита, подоспевший следом, удерживает меня за локоть.

— Не лезь, Романова.

Но разве я могу не лезть? Они же там один на один, а в таких условиях у Лиса против Тима нет шансов! Внутри всё леденеет от мысли, что Тимур умышленно заманил Князева за собой и о том, на что он способен. На всё. Особенно если зол. Я слишком хорошо знаю Шестакова.

— Пусти, — я вырываю руку, но Шумилов оказывается сильнее и вместо того, чтобы отпустить, деловито интересуется:

— Ты за кого переживаешь?

Теперь в коридор высыпали не только все члены команд, но и болельщики, возбуждённо галдящие и шумные до тех пор, пока Канин не прикрикивает на них. И воцаряется тишина.

— Лис же твой друг! Как ты можешь просто стоять? — возмущённо шиплю я, не оставляя попыток высвободиться и прекратить это позорное бездействие, когда там… (мне страшно настолько, что я даже плохо могу представить, что же за дверью раздевалки может происходить. Фантазия рисует такие картинки, от которых внутренности сжимаются в тугой узел).

— Неужели за Князева? — хмыкает Шумилов. — Занятно.

В наступившей тишине слышно, что драки за дверью нет. Лишь разговор, правда, иногда на повышенных тонах. Но слов не разобрать. Никто из стоя́щих в коридоре не вмешивается, и я тушуюсь, смущаясь собственного порыва. Поняв, что я больше не рвусь спасать ни Лиса, ни Тима, Шумилов разжимает стальную хватку.

Катя Ватутина подходит ближе и шёпотом спрашивает у Никиты:

— И о чём они там разговаривают?

— Не знаю. — Он пожимает плечами. — Но что бы ни случилось, Лис сам разберётся.

Обнимаю себя ладонями за плечи. Теперь, когда влажной от испарины кожи касаются щупальцы сквозняка из коридорных окон, становится прохладно.

— Почему ты в этом так уверен? — интересуюсь я у Шумилова.

— Ну это же Лис, — усмехается Полуянова, присоединяясь к ожидающим.

Ашки привыкли верить в Князева точно так же, как вэшки привыкли верить в Тима, но есть существенная разница. Авторитет Шестакова держится на страхе и силе, а на чём основан авторитет рыжего? На этой его правильности? Непогрешимости? Рассудительности? Нет, здесь что-то другое.

Никита всё же отвечает на мой вопрос, посчитав Ксенькины слова слишком расплывчатыми:

— Ты совсем его не знаешь. — Шумилов качает головой. — То, что обычно Лис не хочет конфликта, вовсе не означает, что когда конфликт произойдёт, он не сможет за себя постоять.

Этот ответ тоже никуда не годится. Какая разница, чего хочет Князев, если Тим рвётся в бой и желает получить эффектную битву, особенно сейчас, когда его команда продула давним противникам? Тем не менее вэшки сейчас стоят рядом с нами, и никто не начинает драку без прямого указания тех, кто сейчас разговаривает за закрытой дверью.

— Почему король — Лис, а не ты? — задаю я Шумилову вопрос, мучивший меня с самого перевода к ашкам. — Если бы им был ты, было бы логично, а так… не понимаю.

— Ты не знаешь, — повторяет Никита. — И просто привыкла считать Елисея слабым. Потому что этот тебе так сказал.

То, что Тим для ашек как Волан де Морт — тот-кого-незьзя-называть, всё ещё меня раздражает. Словно одно упоминание о Шестакове способно замарать их белые футболки, лонгсливы и худи.

В этот момент лёгкие улыбки появляются на губах Ксеньки, Кати, и Бори Лукина. И я понимаю, что они все знают что-то, чего не знаю я. Какой-то важный секрет, сделавший Князева королём. Но чего, блин-малин, я не знаю? Что Лис супергерой, по ночам спасающий мир и сейчас за дверью превратился в невероятного Халка? Сложно найти другое объяснение, поэтому я лишь раздражённо сдуваю с лица выбившуюся из хвоста прядь.

— Некоторые вещи положено знать только ашкам, Романова, — с добродушной усмешкой объясняет Лукин, хотя понятнее не становится.

Это лишь подтверждает тот факт, что несмотря на мою формальную принадлежность к одиннадцатому «А», никто из них не считает меня частью класса. Пусть так. Я ведь тоже не считаю.

Так проходит минута за минутой. Напряжение спадает и сменяется пониманием, что драка за дверью так и не начнётся. Полуянова и Лукин уходят переодеваться. Вэшки остаются, поскольку именно их раздевалка внезапно стала местом важных переговоров.

— Сегодня опять с нами отмечать победу не пойдёшь? — лениво интересуется Никита.

Но несмотря на то что говорит Шумилов со мной, всё его внимание сосредоточено на Кате. Пока мы стоим, он то осторожно поправляет перекрутившуюся лямку от сумки на её плече, то почти случайно касается ладони, то легонько дёргает за фиолетовую прядь волос. Она ему нравится. Раньше я не обращала внимания на подобное, а сейчас почему-то стала замечать.

— Нет, не пойду.

Не потому, что не хочу пирожных или не хочу проводить время в одной компании с ашками. Причина в другом.

— Ждёшь, что он тебя позовёт, — хмыкает Шумилов.

Он не спрашивает, а утверждает. Ну не конь ашек, а прямо хранитель тайных знаний.

— Ничего я не жду. — От этих расспросов, вынуждающих копаться в себе, недовольство нарастает как снежный ком, катящийся с горы.

— А Лис не позовёт, — ещё больше раздражает новым заявлением собеседник. — Он не менее гордый, чем ты.

— Как в Гордости и предубеждении, — добавляет Катя.

И одновременно с тем, как Шумилов интересуется, что такое Гордость и предубеждение, дверь раздевалки открывается. Лис выходит в коридор. Один.

Он недоверчиво оглядывает присутствующих, словно не понимает, зачем мы все здесь собрались. И если вэшек можно понять — у них как-никак раздевалка занята, то все остальные сочувствующе-переживающие, без вариантов.

Удостоверившись, что Князев жив и здоров, я тоже ухожу переодеваться и делаю это минут на двадцать дольше необходимого, чтобы не пересекаться с идущими отмечать победу одноклассниками.

Хватит с меня на сегодня душевных потрясений. День выдался нервным, и теперь, когда тревога отпустила, ощущаю себя пустой цедрой от выжатого лимона. Тем не менее сегодня я кое-что поняла. Во-первых, что Шумилов не такой идиот, как мне раньше казалось. А во-вторых, что нам с Князевым суждено до конца года воротить друг от друга носы, несмотря на то, что я, кажется, тоже ему нравлюсь. Потому что, когда два человека соревнуются в гордости, победителя не бывает, но мы оба слишком упрямы, чтобы уступить.

[1] Фол — наказание в баскетболе, замечание, фиксируемое в протоколе.

32. Перемирие

7 декабря, суббота

Love Is War — Power-Haus, Christian Reindl, Dream Harlowe

С заднего сиденья междугороднего автобуса я разглядываю заснеженные поля и сопки за окном. Весь последний ряд в моём распоряжении, потому что кресла в начале для меня не нашлось. Зато здесь свобода и комфорт. Почти как места для поцелуев в кино, только без три-д очков и попкорна. Ну, и без поцелуев, разумеется, тоже.

Я всерьёз подумывала о том, чтобы не ехать. Ну и что с того, что я тоже была в команде? Ну и что, что забивала очки и даже получила мячом в челюсть? Я ведь делала это совсем не для того, чтобы в компании ботаников отправиться в планетарий.

Сейчас причины участия в игре кажутся мне ещё более непонятными, чем раньше. Лис всё ещё старательно воротит от меня свой веснушчатый нос, одноклассники ехидничают, а учителя в преддверии зимних каникул задают столько, что не до развлечений. И все вокруг жужжат о подготовке к экзаменам.

На сиденье впереди Левакова с Хмыловским обсуждают количество верных ответов в ЕГЭ по обществознанию, которые необходимы для проходного балла в какой-то вуз. Вместо того чтобы слушать этот бред, я бы лучше в Варкрафт дома поиграла.

Прислоняю голову к прохладному стеклу и смотрю, как оно тут же запотевает от тепла. Хочется нарисовать на этом импровизированном холсте что-нибудь, но в таких случаях пальцы сами рисуют сердечки, а мне и без того слишком сложно даётся не думать о Князеве.

Сначала казалось, что игра с вэшками и то, как искренне мы переживали друг за друга, что-то изменили в наших отношениях, но я ошиблась. Мы просто оба были на эмоциях, и беспокойство Лиса за меня объяснялось лишь беспокойством за члена команды — звено, обеспечившее победу.

Не знаю, о чём Лис и Тим в тот день говорили в раздевалке, но ни мести, ни эффектной битвы так и не случилось. Не то Шестаков решил сдаться, не то Князев проявил свои хвалёные дипломатические навыки, но факт остаётся фактом: ашки и вэшки вернулись к холодной войне, которая десятилетие устраивала и тех и других. А наши отношения с Лисом вернулись к старательной демонстрации того, что нас друг для друга не существует.

Сегодня он специально сел рядом с довольной Полуяновой. Знал, что это меня разочарует. Они с Ксенькой снова общаются близко, как раньше. У них снова полно общих тем для разговоров. Нас же теперь связывают лишь проект по праву, игра и желание, которое я до сих пор не придумала.

— Осторожнее, одиннадцатый «А»! Пока автобус не остановится, с мест никто не встаёт! — строго вещает Валерьянка с сиденья рядом с водителем.

Не то, чтобы это предупреждение было кому-нибудь нужно и кто-то рвался выпрыгнуть на ходу, но автобус как раз въезжает на огромную парковку пред планетарием — целью нашей поездки (и наградой за игру-побоище, за которую Нирван Порваныч полчаса отчитывал команду на прошлом занятии, трижды выматерившись и попросив не сообщать об этом Чиполлино).

Архитектура почти неспособна меня впечатлить, но от взгляда на новый планетарий сердце всё равно бьётся чуточку быстрее. В огромном здании есть что-то волшебное. Высокий стеклянный купол, освещаемый лучами зимнего солнца, будто парит в воздухе. Как волшебный замок из сказки.

Мы горошинами рассыпаемся по парковке и, подняв головы, смотрим заворожённо. Всё вокруг новое, чистое, сверкающее. Планетарий открыли только позавчера, и наш класс — одни из первых посетителей.

— Ксенька, рот закрой, а то муха залетит, — не удерживаюсь я, проходя мимо Полуяновой, но та не ведётся на провокацию и лишь возмущённо фыркает в ответ.

Мне всё время хочется поддевать её, цеплять, задирать. Без общения с Князевым вода в моём стакане снова чёрная, и я становлюсь прежней — ехидной и резкой. Чтобы уменьшить соблазн, плетусь за одноклассниками в самом конце, совершенно не слушая разодетого в яркий костюм гида.

Внутри планетарий тоже выглядит впечатляюще: просторный холл с мягким освещением, яркие постеры звёздных систем и галактик на стенах, а в углах уютные кресла и интерактивные информационные стенды. Даже у меня внутри просыпается любопытство.

Оказывается, купол — это экран, на который проецируются звёзды, планеты и галактики, и ночное небо оживает прямо над головой, настолько яркое и красивое, что, кажется, будто звёзды совсем рядом, и до них можно рукой дотронуться.

Я здесь впервые, но ощущение мне знакомо. Оно напоминает о том поцелуе в раздевалке, когда целая вселенная, искрящаяся и завораживающе-прекрасная принадлежала только нам двоим. Тогда мы с Лисом тонули в ней, а весь мир вокруг был поставлен на паузу. Чувство, что было между нами, казалось таким же безграничным, как космос, и не умещалось в груди. Неужели оно теперь останется только в воспоминаниях и никогда больше не повторится?

— Романова, у тебя шнурок развязался, — отвлекает меня от размышлений голос Лукина. Он протягивает руку, чтобы взять у меня стакан с бабл ти[1], — Давай, подержу.

Я кивком благодарю его и, вручив свой стакан и сумку, завязываю шнурок. Не хватало ещё упасть зазевавшись. После этого Боря шагает рядом со мной. Мы даже разговариваем о чём-то незначительном, комментируя происходящее. Лукин ведь в отличие от большинства ашек, изначально не был настроен против меня. Он один из тех, с кем легко сохранять полудружеский нейтралитет.

— Один день на Венере дольше её года, — самозабвенно вещает гид. — Эта планета вращается так медленно, что один полный оборот вокруг своей оси занимает больше времени, чем оборот вокруг Солнца.

— Если бы мы так жили, каникулы были бы каждый день или каждый год? — комментирует Лукин, и я усмехаюсь.

То, что есть с кем поговорить — это здорово. И от мыслей о Князеве хорошо отвлекает. А когда выясняется, что Боря тоже играет в Варкрафт, меня даже планетарий интересовать перестаёт:

— Серьёзно? И давно? — искренне удивляюсь я, и тут же получаю замечание от Валерьянки за то, что перебила гида.

Лукин, наученный моим горьким опытом, отвечает почти шёпотом, склонив голову к моей:

— Лет с тринадцати ещё. У меня брат играл, и я тоже как-то втянулся. Но я за орду, а не за альянс.

— А почему? — удивляюсь я.

В моём понимании альянс — добро, а орда — зло. Но не так давно я и ашек абсолютным злом считала, а теперь выяснила, что ботаники — тоже люди, только другие. Как инопланетяне из далёкой галактики.

— У орков пассивный бонус к урону и хорошая регенерация, — пожимает плечами Боря. — Да и вообще, у орды гильдии более сплочённые, ты не знала?

Вообще-то, не знала и считаю, что всё обстоит совершенно наоборот, поэтому до конца экскурсии мы спорим, но так и не приходим к консенсусу. Дискуссия продолжается и в гардеробе, во время ожидания курток, и на парковке, пока класс в полном составе топает к остывшему за два часа автобусу.

— Зато ни один орк не может быть паладином, потому что орки не верят в свет, а для паладина свет — основной источник силы! — привожу я очередной аргумент, поднимаясь в автобус следом за Борей.

За то время, что мы провели в планетарии, успело совсем стемнеть. Дни давно перестали быть длинными, и сумерки отвоёвывают положенное им зимой время.

— А зачем им свет? — оборачивается Лукин. — Ты видела, какие из орков чернокнижники?

— Видела, — фыркаю я. — Даже, между прочим, била парочку в ПВП[2].

Боря, разумеется, тоже бил паладинов, чем тут же хвастается, чтобы опровергнуть моё мнение о неполноценности расы орков на фоне людей. Продолжая спорить, он даже добирается вместе со мной до задних сидений. Обсуждение игры продолжается ещё полчаса, но потом сходит на нет, и Лукин возвращается на своё место впереди, где его уже заждалась Юля Власова, а я остаюсь одна.

Одноклассники беспрестанно и очень заразительно зевают. Водитель гасит свет в салоне, чтобы дать уставшим за день школьникам вздремнуть в дороге. После такого количества ярких впечатлений я тоже не отказалась бы уснуть, но на задних сиденьях холодно. Сую руки в карманы и смотрю, как за окнами автобуса мелькают дорожные фонари и яркие точки дорожной разметки.

Большинство ашек засыпают почти сразу же, словно попугайчики, клетку которых накрыли тканью. Откуда-то с передних сидений доносится негромкое похрапывание Валерьянки. Впереди, положив голову на плечо Леваковой, сопит Хмыловский. Кажется, вообще все, кроме меня и водителя, видят сны. Шуршат колёса, и автобус покачивается, как пароход на морских волнах.

Если уснуть сейчас, мне, наверное, приснятся галактики, планеты и звёзды, о которых рассказывал гид. Млечный путь, движущийся со скоростью 600 километров в секунду. Туманность Гелика, образованная умирающей звездой, похожая на огромный глаз, или туманность Ориона, где образуются новые звёзды. Зеваю. От холода спать хочется ещё сильнее. Даже белый пар изо рта виден в темноте на фоне света фонарей по обеим сторонам трассы. Так же хорошо виден, как силуэт того, кто поднимается со своего сиденья рядом со спящей Полуяновой и направляется ко мне.

— Не спишь, — скорее констатирует, чем спрашивает, Князев, прежде чем сесть рядом.

От его появления сон улетучивается, настолько я удивлена тем, что Лис вдруг изменил своей тактике игнорирования.

— И ты не спишь, — отзываюсь я шёпотом, еле слышным за шорохом колёс.

Огни фонарей позволяют выхватить из темноты то его глаза с поблескивающими зрачками, то веснушчатые щёки, то губы — серьёзные, без улыбки.

— Перемирие? — предлагает Князев одними этими губами, от которых я не могу отвести взгляд даже тогда, когда свет на них больше не падает.

Эта атмосфера: темнота, тишина, автобус, полный спящих одноклассников, очень волнующая. В груди подрагивает от предвкушения чего-то важного, значимого, переломного. Изображать безразличие слишком сложно, но, может, и не нужно, раз Лис сдался первым?

— Надолго? — глухо интересуюсь я. — Начнём воевать с завтрашнего утра, как те, кто вместе пели «Тихую ночь» во время Первой мировой?

Но Князев вряд ли подошёл просто так, спустя месяц безразличия и молчания. А раз подошёл, я должна выторговать предложение повыгодней.

— Нет. — Он качает головой и шуршит расстёгнутой курткой — там, впереди, откуда Лис пришёл, тепло, и он ещё не успел замёрзнуть так, как я. — Не начнём. Просто дадим друг другу спокойно доучиться этот год, ладно? Без войны.

Замираю на мгновение. Спокойно доучиться? Звучит заманчиво, но это совсем не то, чего бы мне хотелось. Фыркаю, стараясь никого не разбудить:

— А я, значит, тебе спокойно учиться не даю?

— Не даёшь, — шепчет Князев, и тепло его дыхания обжигает щеку. — Ты специально сегодня так улыбалась Лукину? Мне впервые хотелось вмазать кому-то сильнее, чем Шестакову.

Это странное и такое наивное признание вызывает у меня усмешку и приятное чувство злорадного триумфа. Я ему не безразлична. Долг, о котором он говорил, не заставил бы его ревновать. Что я там Ксеньке говорила про ревность и самооценку? Прямо сейчас забираю свои слова назад.

— Мы обсуждали Варкрафт, — невинно признаю́сь я, но Князев со вздохом произносит:

— Мне от этого не легче, Ниса. Оказывается, это больно.

Надеюсь, моя улыбка в темноте не видна, потому что я не собираюсь его жалеть. Но для того чтобы торговаться самое время:

— Примерно так же, как когда ты позволяешь Полуяновой к тебе клеиться?

— Она не клеится… — начинает Лис, но, кажется, я от этой фразы ощетинилась настолько, что он сразу капитулирует: — Понял, больше не буду. Извини.

Блин-малин. Когда он говорит вот так, искренне и прямо, у меня сердце замирает. Может, он всё-таки солгал в тот день? Может, между нами не просто долг? Может что-то другое?

Сейчас самое время, чтобы сказать ему то невыговариваемое комбо. Князев готов слышать. Но слова почему-то всё равно застревают где-то на уровне солнечного сплетения и отказываются произноситься. Я открываю рот, а потом закрываю, потому что с губ не срывается ни звука. Поэтому я вытаскиваю руку из кармана и нахожу на сиденье его тёплую ладонь. Иногда прикосновение может сказать даже больше, чем слова. Князев на пару секунд задерживает дыхание, и, сочтя это поощрением, переплетаю наши пальцы.

Раз я не могу ничего сказать, может, Лис сумеет? Пусть скажет, что всё ещё хочет ошибиться со мной, а я соглашусь. Произнести «да» ведь гораздо проще, чем выговаривать все эти невозможные слова. Но, кажется, у Князева теперь тоже сложности с признаниями. Он ведь уже был инициатором и что из этого вышло? Теперь он боится. Тот, кто смело вошёл в раздевалку к разъярённому Шестакову — боится меня.

— Давай просто закончим этот год без вражды, — предлагает Лис и задаёт совершенно не тот вопрос, который нужен: — Замёрзла?

Князев накрывает наши руки второй ладонью, а я отвечаю то, что хотела бы ответить на тот, другой, не заданный им вопрос.

— Да.

Закрываю глаза от удовольствия просто оттого, что Лис рядом, что с ним тепло, что аромат лета окутал меня, словно кокон — гусеницу, а мне так хорошо, что я готова превратиться в бабочку. Завтра придумаю как переубедить Князева и дать ему понять, что разбивать его сердце в мои планы больше не входит. А сейчас просто хочется побыть с ним. И чтобы он поцеловал меня, превратив эти сиденья в настоящие места для поцелуев (я даже готова потратить на это желание, но вовремя передумываю, решив оставить его для чего-то более важного).

— О чём ты говорил с Шестаковым? — интересуюсь я шёпотом, чувствуя, как жар от его пальцев растекается по телу густым и сладким мёдом.

Лис бархатно усмехается:

— Пусть это останется между ним и мной.

Впервые то, что дорога до краевой столицы тянется несколько часов, меня так радует. Я бы даже не отказалась, чтобы путь занял больше времени. Чтобы день длился дольше года, как на Венере. Потому что, когда автобус въезжает в город, моя голова лежит на коленях Лиса, и он сонно перебирает пальцами волосы, а я сама нахожусь в состоянии восхитительной полудрёмы, выходить из которой не хочется.

Дома, ночью, мне снятся вовсе не галактики и планеты. Мне снится Князев и его улыбка, от которой ямочки на щеках. Я уверена, что обязательно найду способ, чтобы заставить его передумать.

Мы закончим этот год без вражды. Вражда — это слишком мало. С ним я хочу гораздо большего. А того, чего хочу, я добиваюсь. Всегда.

[1] Бабл ти (от bubble tea) — напиток, состоящий из чая, смешанного с молоком и фруктовыми ароматизаторами, и желейных шариков.

[2] Player versus player или PvP («игрок против игрока») — вариант конфликта между несколькими пользователями, происходящий в игровом мире между персонажами.

33. План

13 декабря, пятница

Love into a Weapon — Madalen Duke

— До свидания, Аниса.

Князев определённо надо мной издевается. Оказывается, безразличие было ещё ничего. Гораздо хуже его демонстративная дружба. Лис так старательно исполняет план спокойно доучиться, что тошно становится. Да, он держит границы с Полуяновой, но со мной ведёт себя так же подчеркнуто вежливо. Он даже общается теперь так, словно мы на светском рауте, и при каждом «здравствуй, Аниса» и «до свидания, Аниса» мне хочется его придушить.

— Подожди, минутку, — прошу я, потому что во что бы то ни стало нужно с ним поговорить, а делать это в присутствии навостривших любопытные уши ашек, я не намерена.

Но у Князева, очевидно, другие мысли на этот счёт. Он прощается с Шумиловым, кивает Крапивину в ответ на какой-то вопрос, а мне, закидывая на плечо рюкзак, бросает:

— Извини, Аниса, я тороплюсь.

Блин-малин. Кажется, я всё-таки его придушу.

— Я не собираюсь отнимать много времени. — Хмурюсь и вынужденно шагаю следом, потому что ждать меня Лис, разумеется, не станет. — По крайней мере, прямо сейчас.

— А когда собираешься? — на ходу интересуется он, не глядя на меня.

За Князевым сложно угнаться, потому что пока он делает один широкий шаг, мне приходится сделать два с половиной.

— Ровно через неделю, — честно отвечаю я, понимая, что разговор пошёл совсем не по сценарию, но, судя по всему, иной возможности подобраться к Князеву может не представиться. — В следующую пятницу, сразу после уроков.

Лис останавливается. Неужели у меня получилось его заинтересовать?

— Не выйдет. Я буду занят.

Блин-малин. План Князева дать друг другу спокойно доучиться, совершенно не вяжется с моим планом снова завоевать его расположение. Тогда, на заднем сиденье автобуса казалось, что его сопротивление — тонкая веточка, сломать которую будет проще простого, но я забыла про его упрямство, превратившее веточку в прут стальной арматуры.

— Чем? — Не удержавшись, раздражённо закатываю глаза.

Догоняя его, я уже переступаю через себя. Не говоря уже о том, на какие жертвы пришлось пойти ради всего остального.

— Двадцатого декабря начинается подготовка к новогодним праздникам. — Не обращая внимания на моё недовольство, Лис мысленно сверяется с календарём. — В Молодой гвардии будет суета с подарками для детских домов, у меня не останется времени ни на что, кроме школы.

Наверное, это уважительная причина: дети, подарки, Новый год. Кто-то другой на моём месте отступил бы. Кто-то, но не я:

— Лис, пожалуйста, — мне приходится снизойти до просьбы.

Кажется, это первый раз, когда я о чём-то его прошу. Князев вздыхает и всё-таки снисходит до того, чтобы выслушать. Уже результат.

— Для чего? — спрашивает он, и под настороженным взглядом я внезапно тушуюсь, а Лис серьёзно добавляет: — Будет лучше, если мы сведём любые свидания за пределами школы до минимума.

— Это не свидание, — тут же с уверенностью заявляю я, и даже не вру, ведь то, что я придумала назвать свиданием, несмотря на формальную схожесть, можно лишь с огромной натяжкой. При этом рассказать подробности Лису я тоже не могу, по крайней мере, пока. — Это… сюрприз.

Князев хмурится и скрещивает руки на груди. Мы стоим на крыльце школы, и здесь нас сверлят заинтересованными взглядами не только ашки, но и вэшки, учителя, и вообще все кому не лень. Стараюсь не думать об этом и напоминаю себе, насколько важно заставить Лиса согласиться.

— Не люблю сюрпризы, — отвечает, тем временем он и качает головой. — А сюрприз от тебя, Ниса, страшен вдвойне.

Зато я теперь «Ниса», а не «Аниса» — уже прогресс. Стальная арматура плавится, хоть и очень медленно. Так и до «Ниса-киса» недалеко. О том, что Лис боится меня, я и без того знала. Приходится снова жертвовать ради него.

— Это — моё желание. — Вздёрнув подбородок, я сверлю упрямца пристальным взглядом. — Хочу, чтобы в следующую пятницу после уроков ты уделил мне три часа своего драгоценного времени, Князев!

В голосе досада. Можно ведь было потратить желание на что-нибудь более приятное и полезное. На поцелуй, например. А я трачу на то, чтобы Лис согласился пойти со мной туда, где ему, скорее всего, будет интересно, а мне — точно нет. Это кажется одновременно и глупым, и правильным.

Князев делает глубокий вдох, как перед прыжком в ледяную воду. На мгновение прикрывает веки, решаясь, и отвечает.

— Хорошо. — Лис кивает, убеждая самого себя в том, что поступает правильно. — Я исполню желание и больше не буду тебе должен.

После этого он всё-таки выдаёт по привычке это отвратительное «до свидания, Аниса», и уходит, оставив меня на крыльце, украшенном к празднику еловыми ветками. Ветер играет ниточками сверкающей мишуры на окнах, а разноцветные шары бликуют в лучах тусклого зимнего солнца.

Только что я вроде бы победила, но счастья это почти не прибавило. На самом деле я чувствую себя сейчас так же неуверенно, как растрёпанный серебристый дождик на школьных окнах. Для того чтобы придумать план завоевания Князева, сравнимый по сложности с планом захвата Ледяной короны[1], мне понадобилась почти неделя. Ещё сутки я собиралась с силами, чтобы перешагнуть собственную гордость и впервые после развода обратиться за помощью к отцу.

Его удивлённое лицо, когда я ни с того ни с сего вчера заявилась в суд, определённо того стоило.

— Ниса? — ошарашенно проговорил папа, поднимая голову от дела, которое до этого читал. — Ты что здесь делаешь?

Вообще-то, когда-то я бывала в его кабинете достаточно часто. Особенно в начальной школе. Любила сидеть за журнальным столиком у окна и рисовать принцесс в розовых платьях на оборотах протоколов и приговоров, слушая приглушённые голоса, доносившиеся из зала заседаний. Была в этом какая-то своя, особая атмосфера — деталь, которой мне недостаёт теперь для полного счастья.

— Зашла в гости, — невозмутимо ответила я, втайне наслаждаясь его растерянностью. — А что, нельзя?

— Можно, конечно, но у меня процесс через пять минут. Ненадолго, правда. Скорее всего, отложимся под разрешение ходатайства. Подождёшь? — После моего кивка, хозяин кабинета с усталой улыбкой добавил: — Вероника сделает тебе чай.

Несмотря на папино обещание, ждать пришлось почти час, пока кто-то из участников зачитывал ходатайство, а остальные — свои возражения. Судебные заседания — вещь непредсказуемая, даже для судьи.

Всё это время я, устроившись за журнальным столом, как в детстве, черкала карандашом на позаимствованном из принтера листе. Выяснилось, что принцесс я за это время рисовать разучилась, зато научилась — принцев, подозрительно похожих одновременно на Артаса и на одного моего знакомого с веснушками и в очках. Выругавшись, скомкала рисунок и швырнула в корзину для бумаг, констатировав, что ту неповторимую атмосферу из детства всё равно уже не вернуть.

— Ну, рассказывай, — произнёс папа, неаккуратно скидывая мантию на диван, когда заседание закончилось и из судьи Романова он перевоплотился в обычного человека.

— Что рассказывать?

Часа оказалось мало для того, чтобы подготовиться к тому, что я собиралась сказать. В горле пересохло несмотря на полную кружку чая, которую я успела выпить.

— То, зачем пришла. Как-то не верится, что дочь, превращающая каждую нашу встречу в повод для скандала, просто соскучилась и зашла меня навестить.

Встав с дивана, я принялась бродить по кабинету, чтобы не выдать волнения. Можно было соврать, что я действительно пришла просто так и удивить его ещё больше, но я не стала. Тем более, моя просьба была не менее необычной:

— Мне нужна твоя помощь, — выговорила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Эти слова вместо удивления вызвали нечто похожее на шок. Ещё бы. После развода я не только впервые стала инициатором нашей встречи, но ещё и впервые попросила о помощи. Кажется, для одного дня потрясений слишком много.

— Мне нужно спрятать чей-нибудь труп? — пошутил отец, но почти без улыбки — вероятность того, что я отвечу «да», он не исключал. — Или похищенный миллиард?

— Не смешно. — Я досадливо фыркнула и предпочла не держать интригу, а то мало ли что ещё он успеет придумать в силу судейского опыта: — Мне нужно, чтобы ты организовал присутствие в судебном заседании на оглашении приговора по какому-нибудь интересному делу для меня и ещё одного человека.

Вопреки ожиданиям, папа улыбнулся и выдал в ответ задумчивое «хммм».

— Кажется, я даже догадываюсь, о каком человеке идёт речь.

— У нас совместный проект по праву. — Получилось слишком похоже на оправдание, и я торопливо добавила: — Представь себе, как раз про приговоры.

Ответом стало ещё одно «хммм», но на этот раз другое — многозначительное, и ехидный вопрос:

— Я должен поверить, что тебя стала интересовать учёба?

— А ты разве меня не для этого к ашкам переводил? — поинтересовалась я тем же тоном. — Можешь считать, что получил то, что хотел, и радоваться.

Радоваться папа не стал, но помощь пообещал. И даже рассказал о назначенном на двадцатое декабря процессе по громкому мошенничеству, пообещав, помимо приговора, ещё и интересные прения сторон.

И раз уж мне, хоть и не без труда, удалось заручиться согласием Князева, теперь остаётся только ждать и надеяться на то, что за неделю мы не найдём с ним поводов в очередной раз рассориться.

— Уши не отморозь, Романова, — возвращает меня к действительности голос Тима.

Действительно, на улице холодина, и я, заметив это только сейчас, накидываю на голову капюшон.

— Надо же, кто снова снизошёл до разговоров, — хмыкаю я, стараясь скрыть настороженность.

Уподобившись Князеву, Тим игнорировал меня с момента проигрыша вэшек в баскетбол. Видимо, тот разговор двух королей всё же возымел какой-то эффект. На какое-то время бывшие одноклассники даже прекратили строить ашкам козни, но мне отчего-то кажется, что они просто затаились перед тем, как обрушить на ботаников нечто грандиозное и запоминающееся.

— Решил уточнить, не передумала ли ты насчёт стороны, в которой участвуешь в нашей войне? — интересуется Тим, подтверждая мои догадки.

Ему, кажется, холод нипочём: куртка расстёгнута, а шапка на взъерошенных светлых волосах отсутствует, хотя я вообще не припомню, чтобы Шестаков когда-нибудь её носил.

Он знает, что моё мнение не изменилось, и вряд ли затеял разговор ради этого, но для того, чтобы добраться до сути, как до сладкой начинки в печенье, придётся ответить.

— На своей. — Я меланхолично пожимаю плечами, давая понять, что ничего не изменилось. — Так же, как и раньше.

— Да ладно, — недоверчиво хмыкает собеседник. — На игре я заметил, где она, эта твоя сторона.

Фыркаю, кладу в рот кубик сладкой жвачки и спускаюсь с крыльца, понимая, что, если задержусь, нарвусь ещё на какого-нибудь желающего поговорить. Понимаю вдруг, что дружеских чувств к Тиму не осталось. И несмотря на то что вражеских тоже не появилось, колоть его в ответ поразительно легко:

— А ты бы поменьше на Князева смотрел, а побольше — на мяч. Глядишь, и не проиграл бы.

— В том, кто больше смотрел на Князева, мы с тобой могли бы посоревноваться, — хмыкает он, не скрывая язвительности, и я, кажется, начинаю понимать, к чему этот разговор.

Вот только начинка у этого печенья, кажется, будет совсем не сладкой.

— Так хочется в чём-нибудь со мной посоревноваться?

Оказывается, когда я преследую цель от кого-нибудь избавиться, то могу ходить почти так же быстро, как Лис. Тиму приходится стараться, чтобы идти со мной в ногу.

— Хочется понять, что такого ты нашла в нём, чего не нашла во мне?

Действительно. Я ведь и сама задавала себе этот вопрос, но так и не нашла однозначного ответа.

— Может, он просто помог, хотя не должен был, а ты не помог, хотя должен был? — предполагаю я, выдувая из жвачки розовый пузырь, и замедляю шаг, чтобы не поскользнуться на замёрзшей луже.

— С чего это я не помог? — искренне возмущается Шестаков. — Дымовую шашку тебе кто раздобыл? А ещё я пытался помочь тебе расставить правильные приоритеты.

— Ой, ну извини, Тим, я как-то не оценила.

Хохочу, но немного истерически. Блин-малин. Приоритеты он помогал расставлять. Удалив меня из классного чата? Натравив на меня пешек? Поставив Косю на моё место? Спевшись с Полуяновой против меня?

Шестков серьёзен. Судя по ярости, сверкнувшей в синеве глаз, мой смех его даже злит.

— Я заметил. Как и то, на чьей ты стороне на самом деле…

— Хватит, Тим, — раздражённо обрываю я, радуясь тому, что до развилки, на которой нам предстоит разойтись, остался десяток метров, потому что этот разговор меня напрягает. — Ты уже или угрожай прямо, или исполняй свои угрозы, а ходить вокруг да около не надо. Достал, если честно! Давай уже просто доучимся спокойно!

Блин-малин. Слова вырываются как-то автоматически и так же автоматически заставляют задуматься: неужели Князев ощущает ко мне такое же раздражение? Неприятное, зудящее, словно надоедливый комар в тёмной комнате, которого приходится слушать и ловить на ощупь. Если это так, то никакой план, даже самый гениальный, не поможет вернуть Лиса.

Но Шестаков внезапно останавливается, и я понимаю, что теперь его ярость практически неконтролируемая. Он зло выплёвывает:

— Говоришь, как он.

Застываю, оказавшись от Шестакова на расстоянии нескольких шагов, и новые неправильные слова слетают с губ так же безотчётно, как и предыдущие:

— Он и тебе сказал доучиться спокойно?

Но Тим, кажется, не сумел понять, что смысл сказанного мной несколько глубже — не то слишком зол, не то недостаточно догадлив. Снова бессознательно провожу параллели между ним и Лисом, забыв, что обещала себе этого не делать.

— Нет, — бросает Шестаков слишком резко даже для него. — Он сказал дать спокойно доучиться тебе.

Минуту назад мне казалось, что опешить сильнее невозможно, но вот, пожалуйста, я чуть не выронила изо рта жвачку и стою, не веря своим ушам. Смотрю на удаляющуюся спину Тима. Теперь ясно, о чём они говорили в раздевалке в тот день.

Я верю, что Лис сказал ему дать мне спокойно доучиться. Это приятно, и даже немного льстит. Но теперь меня мучает другой вопрос: почему Тим, злющий после проигрыша и обуреваемый идеями мести, решил его послушать?

[1] Операция по захвату Ледяной Короны для уничтожения короля-Лича — стратегический прорыв через ледяные земли Нордскола с целью уничтожить источник зла и спасти земли Азерота в World of Warcraft.

34. Несвидание

20 декабря, пятница

You? — Two Feet

«Возьми с собой паспорт», — пишу я Лису с самого утра и с тех пор, как на сообщении отобразились две галочки, подтверждающие, что Князев его не только получил, но и прочёл, с нетерпением жду ответа.

В этом ожидании мне некомфортно. Приятному предвкушению несвидания сильно мешает неуверенность. Вдруг ему не понравится? Вдруг всё закончится тем, что Лис просто в очередной раз назовёт меня ненормальной? После наполовину-бессонной ночи кажется, что эти слова не так уж далеки от истины.

— Ты какая-то нервная, — подмечает мама за завтраком, пока я тревожно поглядываю на экран телефона чаще, чем в собственную тарелку.

Арта содержимое моей тарелки интересует гораздо больше. Он уже заприметил на самом краю кусочек плавленого сыра и определил его своей целью. Внимательно смотрю за ним, чтобы не наелся вредностей и вру первое, что приходит в голову:

— Сегодня контрольная по химии.

— Надо же, — вздыхает мама. — Сначала я сомневалась, что Сашин план даст какие-нибудь плоды, но теперь вижу, что он в очередной раз оказался прав.

Покачивая головой, она отпивает кофе из своей кружки, разглядывая меня так, словно у меня на голове внезапно выросли рога, как у демона Иллидана[1]. И хотя признание чужой правоты (особенно папиной) меня обычно бесит, в этот раз я не собираюсь её переубеждать.

— Угу. — Киваю и макаю в густой желток кусочек хлеба, наколотый на вилку.

Отодвигаю морду Арта, настойчиво миллиметр за миллиметром приближающуюся к сыру.

Экран телефона оживает новым сообщением, но секундное воодушевление тут же сменяется меланхолией: это всего лишь реклама приложения доставки пиццы, а Князев так и не ответил. С другой стороны, моё сообщение ведь не содержало ни вопроса, ни даже приветствия. На что ему отвечать?

Легче от этого осознания не становится. Волнение, наоборот, нарастает в геометрической прогрессии. Мысли скачут разноцветными мячами, высыпавшимися из корзины. К щекам приливает жар. Дыхание, то замирает, то учащается. Все эти непривычные и совершенно несвойственные ощущения вызваны чувствами к Князеву — такими же непривычными и несвойственными. Той самой влюблённостью, которую я слишком поздно сумела распознать и принять.

— Блин-малин!

Воспользовавшись задумчивостью хозяйки, Арт всё-таки хватает сыр и успевает утащить его под комод. Он ощущает себя победителем и быстро, с урчанием, принимается есть, но поскольку под комодом помещается лишь кошачья голова и часть туловища, я вытаскиваю шипящего зверя за оставшуюся часть и отбираю остаток добычи.

— Нельзя тебе такое! — ругаюсь я, хотя понимаю, что мне само́й идти на несвидание с Князевым тоже нельзя, но некоторые желания бывают слишком сильными, чтобы от них можно было отказаться.

В школе четыре урока сверлю спину Лиса взглядом, прежде чем на перемене между физикой и химией он сам подходит ко мне.

— Я взял паспорт Романова, но теперь боюсь твоего сюрприза ещё сильней, — признаётся он с неподдельной тревогой в голосе.

Очевидно, за эту неделю он успел напридумывать себе такое, что не поддаётся даже моей фантазии. Пытаюсь угадать примерные варианты:

— Не переживай, не потащу тебя в ЗАГС, а кредит нам всё равно не дадут.

— Я переживаю не об этом, — усмехается Князев, кажется, у меня получилось немного разрядить обстановку.

Но узнать, о чём именно он переживает, не успеваю — в класс входит Оксид Петрович, и с началом урока Лис возвращается на своё место за первой партой.

Класс химии к приближающемуся празднику почти не изменился, лишь к портрету Менделеева на огромной, во всю стену, таблице, скотчем приклеен ярко-красный колпак.

— Ты пойдёшь на новогоднюю дискотеку в этом году? — шёпотом интересуется Катя под шелест открываемых на нужной странице учебников.

— Не знаю. — Неопределённо пожимаю плечами. — Вряд ли.

Дискотека — привилегия для учеников из десятых и одиннадцатых классов. В прошлом году вэшки, под предводительством Тима решили коллективно проигнорировать утренник для придурков, но потом Кося втихаря рассказывала, что видела чужие фотки в соцсетях и жалела, что не пошла.

— Почему? — Ватутина, кажется, всерьёз собралась меня убедить.

— Не очень люблю шум и всё это коллективное веселье.

Тем не менее мысль, что я могла бы пойти на дискотеку, окончательно отвергать не хочется. Зависит от спрашивающего. И спрашивать должна не Ватутина.

Но Лиса волнуют совершенно другие вопросы, к примеру:

— И когда ты собираешься рассекретить место, в которое мы идём?

Князев всё ещё насторожен. После химии мы вместе выходим из раздевалки, на ходу натягивая куртки. Моё же настроение беспричинно приподнятое: поняв, что перед смертью не надышишься, я решила привычно пустить ситуацию на самотёк. Теперь почти напоминаю себя прежнюю: немного бесшабашную, отчаянную и дерзкую. Ту, какой была до перевода к ашкам и противоречивых чувств к Князеву.

— На остановку, — усмехаюсь я, шагая спиной вперёд, чтобы удобнее было наслаждаться растерянностью спутника — не всё же мне одной страдать и волноваться.

На крыльце разбросаны разноцветные конфетти из хлопушки. Они увязли в подтаявшем к обеду снегу и поблёскивают в тусклых зимних лучах, словно звёзды в туманном небе.

— А поконкретнее? — любопытствует Князев, но тут же подхватывает меня за локоть, не дав поскользнуться. — Осторожнее, Ниса. Твой сюрприз останется нереализованным, если ты сейчас сломаешь ногу.

Кажется, его любопытство всё же пересиливает страх.

— Ты больше не мой хил чтобы следить за уровнем моего ХП[2]. — Теперь уже я тяну его за рукав куртки. — Быстрее, а то на автобус не успеем.

Вынужденный исполнять желание, Князев бежит вместе со мной, ведо́мый за рукав куртки. Это вовсе не означает, что он при этом не ворчит, и не мечет взглядами молнии, но чем больше в нём недовольства, тем громче я смеюсь в ответ. Веселье оказывается заразительным, и в автобус мы влетаем перед самым отходом, запыхавшиеся и хохочущие, но отчего-то счастливые.

Время обеденное, и салон переполнен. На сиденьях мест нет, и мы обосновываемся у поручня. Князев в силу роста легко цепляется за него одной рукой. Я так высоко не достаю, но, когда автобус трогается, заставив набившихся в него пассажиров синхронно качнуться, Лис удерживает меня свободной рукой за плечи.

— Ты… — начинает он и внезапно разражается новым приступом неудержимого беспричинного смеха.

— Ненормальная? — подсказываю я, потому что сейчас легко угадываю ход его мыслей.

От куртки Князева пахнет летом, и сам он так близко, что его дыхание щекочет висок, а я могу рассмотреть созвездия веснушек на щеках. Он повёрнут ко мне левой, и там — Орион, а правую я пока ещё не определила.

— Нет. Ты как химическая реакция, которая каждый раз выходит из-под контроля, — произносит Лис и его рука на моём плече притягивает крепче.

На смену смеху приходит ощущение серьёзности и важности момента. Князев легко подобрал для него правильные слова, он это умеет. Мне тоже нужно сказать что-то столь же ёмкое, идущее от сердца, как те три невыговариваемые фразы. Мобилизую всё мужество, чтобы признаться:

— Я не хотела тебя обижать тогда. — Первые слова уже сказаны, говорить дальше получается проще: — А Полуянову — хотела. Потому что она заслужила. Моё обещание ей не должно было тебя коснуться, но коснулось. А потом всё запуталось, завертелось так, что не остановить, понимаешь?

Вряд ли из моих спутанных объяснений можно добраться до сути, но губы Лиса подрагивают, готовые вот-вот расплыться в улыбке, когда он отвечает:

— Понимаю. Я тоже… не хотел.

Зато теперь не понимаю я. Значит, дело было не в долге? И всё было по-настоящему не только для меня, но и для него? Кажется, переполненный автобус — не то место, где следует выяснять подробности. Сейчас достаточно того, что Лис улыбается, и у него на щеках ямочки. Что аромат лета перебивает для меня миллион чужих запахов. Что рука Князева крепко прижимает, не давая упасть, а внутри такое приятное ощущение окрылённости, всемогущести и уверенности в собственных силах, что хочется на месте подпрыгнуть. Только, кажется, если я подпрыгну сейчас, то взлечу, как воздушный шар, тонкую ленту которого упустил неуклюжий ребёнок.

Из автобуса выходим молчаливые и немного смущённые. Словно только нам двоим теперь известен какой-то важный секрет, неведомый всему остальному миру. От него кровь мчится по венам с первой космической скоростью и так жарко, что хочется расстегнуть куртку. Это в городе вокруг конец декабря, а внутри меня — весна: тёплая и солнечная, заставляющая зеленеть листья и расцветать нежные розовые цветы.

— Мы идём… в суд? — догадывается Князев за два поворота до места назначения.

Судя по расстёгнутому вороту белой куртки, Лис чувствует то же самое, что и я. Он не выпускает мою руку из своей и улыбается. У меня само́й, если честно, от улыбки губы болят, но привести их в серьёзное положение всё равно не получается.

— Да, — признаю́сь я.

Слежу за его реакцией. Пытаюсь угадать, нравится ему мой сюрприз, или нет. Но на лице Лиса сейчас столько эмоций, что одну конкретную не вычленить.

— Почему?

— Потому что ты как-то обмолвился, что хотел бы побывать в настоящем судебном заседании, посмотреть, почувствовать его атмосферу. Потому что я видела, с каким восхищением ты смотрел на стопку приговоров, — это всё тоже ответы, но не совсем точные. Главный из них совсем другой: — Потому что мне хотелось сделать что-то… для тебя.

— Спасибо, — тихо отвечает Князев.

Я слышала, как он дыхание затаил, когда я говорила. Чувствую, как сильно Лис сейчас уязвим передо мной, но и я уязвима ничуть не меньше. Я ведь никогда ещё так сильно не хотела, чтобы кто-то другой был счастлив. Это сравнимо с какими-то старыми, трогательными воспоминаниями, о том, как радовались родители, когда я в детстве приносила им собственноручно нарисованные открытки в подтёках клея. Это так странно, что и радует, и обескураживает одновременно.

Когда входим в стеклянные двери суда, руки нехотя приходится расцепить. Чинно подаём приставам паспорта и сообщаем, что пришли к судье Романову, послушно разрешаем проверить сумки. Поднимаемся на четвёртый этаж. Лифт такой же полный, как автобус, и мы переглядываемся, едва удерживаясь от того, чтобы не хихикать от серьёзности поднимающихся с нами взрослых.

Я была в суде много раз, а Лис не скрывает восхищённого любопытства. Он вертит рыжеволосой головой во все стороны и надел очки, чтобы ни одна деталь не ускользнула от внимательного взгляда. В судебном заседании он, кажется, вообще перестаёт дышать, моргать, двигаться и превращается в каменную статую, в то время как я, глядя на него, не могу сидеть спокойно и верчусь заведённой юлой.

Мы занимаем места в последнем ряду скамеек, но поскольку других слушателей нет, видно хорошо, слышно — тоже. Папа не солгал, дело о многоэпизодном мошенничестве и правда интересное, а спор участников в прениях жаркий и захватывающий. Князев наблюдает с таким интересом, словно это не заседание, а остросюжетный боевик. Судья Романов в чёрной мантии, величественный и надменный, ведёт процесс безупречно и лишь раз отвлекается, чтобы смерить убийственно-строгим взглядом собственную дочь. А я что? Просто увлеклась, а пузырь из жвачки сам выдулся, по привычке.

Но если сначала мне нравится то, с каким благоговением Лис, не отводя взгляда, следит за происходящим, потому что я принимаю это исключительно на счёт собственных заслуг, то на втором часу заседания начинаю немного ревновать.

Суд — дело интересное, не спорю, но как же я? Неужели из-за этих готовых передраться взрослых, Князев уже потерял ко мне всякий интерес? Чтобы проверить собственную теорию, принимаюсь вырисовывать сердечки на его бедре. Шершавая ткань джинсов приятно щекочет подушечки пальцев, а Лис, наконец, вспоминает, что может дышать — его дыхание становится резче, глубже и тяжелей.

— Ниса! — шепчет он одними губами и ловит мои пальцы.

Хорошо, что спинки скамеек достаточно высокие, и папе этого не видно, иначе плакали все мои оправдания про заинтересованность учёбой и проектом. Хотя что-то подсказывает, что он и так мне не поверил.

Князев так и не разжимает ладонь, продолжая удерживать в ней мои пальцы, чтобы не мешали ему слушать. А мне так хорошо, что хочется прямо сейчас признаться ему в любви. Просто, чтобы узнать его реакцию. А может, и не просто.

К счастью, прения заканчиваются, и судья объявляет перерыв до вынесения приговора. Он предупреждал, что ждать придётся не меньше получаса, но я всё равно не сумею утащить отсюда Князева до окончания процесса. Тем более, приговор — тема нашего проекта и то, ради чего мы сюда пришли.

Поэтому мы остаёмся у дверей вместе с теми участниками процесса, что не разбежались нервно курить на улице. Я утаскиваю Князева в другой конец коридора, чтобы не стоять в компании незнакомцев. Здесь, среди ветвистых папоротников в огромных горшках можно поговорить нормально.

— Тебе что, совсем не интересно, Ниса-киса? — лукаво интересуется Лис, а от радости, что он снова обратился ко мне так, как раньше, я чуть не переворачиваю цветочный горшок.

— Интересно, конечно. Просто в детстве я часто слушала судебные процессы из папиного кабинета и воспринимаю их как обыденность. Это ты смотришь на них, словно на волшебство. Представляешь себя одним из них? — Ловко стаскиваю с Лиса очки и, водрузив лёгкую оправу на собственный нос, хмурюсь, и старательно делая голос ниже, выдаю: — Уважаемый суд, уважаемые участники процесса! Я — государственный обвинитель Князев, прошу суд вынести в отношении подсудимого обвинительный приговор…

Пародируя то, каким Лис станет в будущем, хмурю брови и поправляю очки на переносице, но он, не сильно впечатлённый представлением, отбирает своё имущество и возвращает на собственный веснушчатый нос. Кстати, на правой щеке — созвездие Центавра. Я рассмотрела его, пока наблюдала за Лисом в судебном заседании. Он любовался работой судьи, прокурора и адвокатов, а я — любовалась им самим, разглядывая альфы, беты, гаммы и метеоритные потоки Омикрон-центавриды.

Теперь он ворчит:

— Не похоже. А что, думаешь, у меня не получилось бы? — Князев хмурится с сомнением, а я знаю, что всё у него получилось бы, как обычно.

И пока мы, стоя слушаем приговор, я не слышу ничего, кроме собственных мыслей о том, что Лис знает, кем будет. Он точно добьётся своего. А кем буду я? И буду ли рядом с ним? Найдётся ли мне место рядом с ним, таким важным и значимым? Почему-то это сейчас кажется первостепенным. Я даже не запоминаю, сколько лет условного осуждения получают участники, и не замечаю взволнованного шёпота Лиса — он комментирует происходящее, пока остальные участники заседания расходятся.

— Ну как? — интересуется папа, когда в зале остаёмся только мы. — Могу предложить чаю, процессов на сегодня у меня больше не запланировано.

Я бы отказалась, но ради того, чтобы Князев мог выпить чаю с самим судьёй в святая святых, приходится кивнуть, а потом ещё час слушать их околоюридические разговоры. Лис в основном вдохновенно спрашивает, папа — с охотой отвечает, а я — чувствую себя лишней на этом празднике жизни. Тем не менее терплю и ем печенье — своё любимое, чёрно-белое. Отец такое не ест, и понятия не имею, зачем вообще хранит в собственном кабинете.

Спустя минут сорок они меняются, и Лис рассказывает о нашем проекте, а папа, наоборот, слушает, периодически вставляя ценные замечания. Оба получают удовольствие от беседы, а я жду.

Папе нравится Князев. Это делает мои чувства ещё более противоречивыми. Обычно, если папе что-то нравится, мне это не нравится просто ему назло. Но Лис слишком нравится мне само́й. Настолько, что я даже не злюсь из-за того, что вынуждена сидеть и слушать рассуждения о приговорах, ходатайствах, кодексах и справедливости, пока и чай, и печенье не заканчиваются.

— Давайте я вас до дома докину? — спрашивает папа, заметив, что на город за окном опускаются сумерки.

— Мы прогуляемся лучше. — Лис отвечает то, что ответила бы я сама — не хочется расставаться, когда в голове играет Шопен, а в груди щекочут хрупкими крыльями разноцветные бабочки.

Обратный путь на остановку мы проделываем так же: держась за руки и улыбаясь. По обеим сторонам дороги зажигаются фонари и вальсируют длинные тени. Небо сыпет на землю крупные пушистые снежинки, и они звонко поскрипывают под ногами.

Лис всё ещё молчит, переваривая впечатления сегодняшнего дня, а я переосмысливаю что-то в само́й себе. Мне даже кажется, что внутри всё движется: кости, вены, мышцы и сухожилия, перекраивая меня в кого-то совершенно нового.

Дразнясь мигающими стоп-сигналами, только что уехал автобус, и на остановке мы теперь совсем одни. Мимо проезжают редкие машины, а большинство прохожих уже разбежались по домам, чтобы зажечь свет в окнах. За некоторыми из них уже мигают разноцветными огоньками ранние новогодние ёлки.

— Это определённо лучшее свидание из всех, на которых я был, — признаётся Князев.

— Это не свидание. — Пробираюсь ладонями под его расстёгнутую куртку и сцепляю пальцы за спиной. Утыкаюсь носом в ямочку между ключиц, где летом пахнет настолько нестерпимо, словно оно спряталось где-то под кожей Лиса и пережидает там зиму. — Я же тебе говорила.

Князев смеётся. Не то от щекотки, не то от моих слов:

— Из несвиданий это первое. Но тоже, определённо, лучшее. Спасибо, Ниса-киса.

— Судебные заседания гласные, — я отворачиваюсь смущаясь. — Ты мог прийти на любое из них и сам.

Отстранившись, Лис поднимает моё лицо пальцами за подбородок, смотрит в глаза, качает головой:

— Без тебя мне это даже в голову не пришло.

— Ещё бы, я же ненормальная, мне в голову приходит такое, что тебе и не снилось, — ехидничаю я, но Князев, вопреки ожиданиям, не смеётся.

Заворожённо смотрю на его волосы, засыпанные снегом.

— Ты восхитительная, Ниса-киса, — тихо произносит Лис, прежде чем его губы касаются моих.

Он целует так мягко и бережно, словно я состою из хрупких льдинок и могу растаять или рассыпаться в любой момент. Касания его пальцев к лицу, шее, талии, полны нежности и трепета, я дрожу от каждого из них, словно от холода, хотя мне не холодно, а, наоборот, жарко.

Но до того, как растаять в этом долгожданном поцелуе, я почти слышу щелчок невидимого переключателя внутри, знаменующий момент, после которого я больше не буду такой, какой была раньше.

[1] Иллидан Ярость Бури — персонаж World of Warcraft. Ночной эльф, ставший первым в истории охотником на демонов. После слияния с демонической силой у него появились не только рога, но ещё и крылья и копыта.

[2] ХП (сокращение от английского health points) — уровень жизненной силы игрового персонажа, его снижение означает получение урона. Когда ХП падает до нуля, персонаж считается побеждённым или умирает.

35. Улыбки

27 декабря, пятница

Royal Blood — Richlin

За всё хорошее приходится платить. Всегда. Это правило не имеет исключений. За тот волшебный вечер на пустой остановке я плачу обветренными губами, а Лис — ангиной. На следующий день он слёг с высокой температурой и наше общение перетекло в плоскость сообщений в мессенджерах с непривычными смайликами, стикерами и селфи. Да, теперь мне есть кому всё это отправлять. Это странно, но довольно мило.

Об учёбе снова совершенно не думается, но я старательно переписываю у Кати лекцию по алгебре, чтобы отправить Лису — для него это важно.

«Сейчас дождусь приёма, и, если повезёт, сегодня выпишут», — сообщает он и присылает довольное селфи из поликлиники.

На нём Князев всё ещё бледный, под глазами тёмные круги, а лицо осунулось, чётче очертив высокие скулы. За эту неделю мне впервые хотелось жалеть кого-то, кроме себя и кота. Я даже бесстрашно рвалась навестить Лиса, наплевав на необходимость объясняться с его родителями, но он сам остановил, сказав, что не хочет меня заразить. Вообще-то, на заразность ангины мне тоже всё это время было плевать, но переспорить Елисея с его благоразумием и правильностью мне так и не удалось.

«Я соскучилась» — печатаю я в ответ, но тут же стираю — слишком навязчиво.

Исправляю на «Мы сегодня увидимся?», но удаляю снова — не то. Тем не менее ничего оригинального в голову не приходит.

К тому времени, как от Князева приходит новое сообщение, я так и не успеваю ничего придумать.

«Скучаю по тебе, Ниса-киса, безумно. Не знал, что так можно, — пишет он, и мои губы расплываются в довольной улыбке, когда следом приходит ещё одно сообщение: — Меня выписали».

— Романова, чего ты светишься, как новогодняя ёлка? — ворчит Рупор, каким-то чудом вычленив из толпы одноклассников именно моё счастливое лицо. — Выходи к доске, будем радоваться вместе.

Блин-малин. Улыбка тут же гаснет, словно кто-то выключил рубильник. Сунув телефон в пенал, плетусь к доске. Получаю от математички листок с заданием и принимаюсь решать систему уравнений. Пытаюсь на время отодвинуть мысли о Князеве в дальний угол сознания, но это сложно. Пальцы выводят решение мелом на доске, а я раздумываю, пригласит меня Лис на сегодняшнюю дискотеку или нет?

— Как ты это решила? — хмурится Рупор и, поднявшись из-за учительского стола, подходит ближе.

— Выразила одну переменную через другую, а потом подставила найденное значение во второе уравнение.

За эту неделю, исключительно от скуки, я немного разобралась в теме, но математичка недоверчиво обходит меня вокруг, пытаясь найти какую-нибудь шпаргалку.

— Руки покажи! — сурово приказывает она, а я с недоумением демонстрирую ладони, на которых лишь белая пыль от мела. Рупор поджимает губы и заявляет: — Графики уравнений на координатной плоскости построй.

А я строю, но мысли заняты другим. Для сегодняшнего вечера уже готово платье. Раньше у меня не было таких, но позавчера в магазине мне захотелось именно его. Потому что цвет воды в моём стакане больше не серый, а розовый. Не бледный, как носит Полуянова, считая, что он ей идёт, а яркий, как фуксия. В чёрном стакане такого было бы не смешать, а серый он легко перекрыл.

— Ты что, с репетитором занимаешься? — находит объяснение математичка, когда графики тоже оказываются верными.

Беззастенчиво вру, понимая, что в правду она всё равно не поверит:

— Ага.

Взрослым для всего нужны логичные обоснования, но в причинах тех изменений, что произошли со мной, нет логики. В них есть любовь. Розовая, как платье, что терпеливо дожидается сегодняшнего вечера в моём шкафу. Именно из-за неё я стала такой непривычно мягкой и сговорчивой. Из-за неё я улыбаюсь в сто раз чаще обычного. Из-за неё к розовым гетрам добавились того же цвета браслеты и заколки.

— Ну что решила, пойдёшь сегодня на дискотеку? — шёпотом интересуется Катя, когда я возвращаюсь за парту, получив за ответ у доски честно заработанное «отлично».

Кошу взгляд на телефон. Новых сообщений от Лиса нет. Но ведь он сам написал, что соскучился. Захочет увидеться — придёт. Отвечаю Ватутиной:

— Пойду.

И одновременно пишу Князеву:

«Сегодня буду на дискотеке. Надеюсь, увидимся».

Он в сети, и ответ приходит почти незамедлительно:

«Вряд ли получится. Я и так пропустил неделю. Сегодня у отца мероприятия в администрации города, и мне до самого вечера придётся быть там вместе с ним».

Блин-малин. Не всем надеждам суждено сбываться. Но разве может быть иначе, когда имеешь дело с человеком, привыкшим выжимать максимум из каждой секунды?

— А Елисей? — интересуется Катя у меня так, словно знает о нас, и я хмурюсь, отчего Ватутина тут же с улыбкой раскрывает причины своей осведомлённости: — Мне Ник сказал, что, когда Лис выйдет с больничного, ты вернёшься за первую парту, а он, соответственно, вернётся ко мне.

Обсуждать эту новость со мной Князев, как обычно, не стал. Но привычного раздражения это почему-то не вызывает. Я и сама хочу, чтобы он поскорее вернулся. И снова сидеть с ним за одной партой — хочу ещё больше. А, поскольку Лис доверяет Шумилову, я признаю́сь Кате:

— Он сегодня занят.

Но она настойчиво уговаривает меня пойти с ними, убеждая, что будет весело. Поэтому после уроков я пишу сэмпаю, что пропущу тренировку, и долго гипнотизирую взглядом ярко-розовое платье, перевешенное для этого на дверцу шкафа. Арт сидит на кровати рядом и наблюдает за рукавом — его колышет ветерок из открытого для проветривания окна.

— Любовь — странная штука, — признаю́сь я коту. — Это игра, правила которой сложней Варкрафта или шахмат. Это музыка — иногда Шопен, а иногда реквием. Это желание отдавать всё, и не ждать ничего взамен, когда чужое счастье становится важнее своего собственного, понимаешь?

Кот явно далёк от понимания сложных человеческих чувств, и я едва успеваю поймать его до того, как он, подобравшись и прижав к голове уши, решается прыгнуть на рукав, за которым всё это время охотился.

— Ещё затяжек мне наставишь, — легонько щёлкаю пушистого дуралея по носу и принимаюсь переодеваться.

Впервые выбрала для себя что-то настолько женственное: с тонкими бретельками, вытачками и спущенными с плеч рукавами из тонкой, струящейся ткани. Мне не нужны чужие комментарии, чтобы убедиться в том, что выгляжу я прекрасно. Но когда верчусь перед зеркалом, рассматривая идеальные складки на подоле, сама набираю номер Князева и подключаю кнопку видеозвонка.

— Вау, — говорит Лис вместо приветствия, когда я, глядясь во фронтальную камеру, как в зеркало, поправляю волосы. — Какая ты…

Пока он подбирает слова, я улыбаюсь. В принципе, он может вообще ничего не говорить — этого восхищённого взгляда уже достаточно. Сам Князев тоже занят сборами на то самое мероприятие, ради которого жертвует школьной дискотекой. На нём белая майка и, кажется, светлые брюки, а взъерошенные волосы он уже в третий раз пытается аккуратно убрать назад, но пара коротких прядей всё равно непослушно свешиваются на лоб.

— Захотелось тебя увидеть, — сообщаю я невинным тоном, не собираясь уточнять, что ещё сильнее мне захотелось, чтобы Лис увидел меня такой, как сейчас, чтобы смотрел на меня вот так — как неделю назад на судебное заседание. — Я тоже соскучилась.

— Ниса. — Лис нервно сглатывает и произносит: — Я постараюсь успеть на дискотеку, хотя бы к концу. Дождись меня, ладно?

— Дождусь, — обещаю я с улыбкой.

Предвкушаю, как мы будем танцевать вместе: он будет обнимать меня и праздничные гирлянды будут красиво сиять вокруг. У меня не было таких желаний раньше, до него. Кажется, у меня вообще никаких желаний не было, кроме краткосрочных и расплывчатых: «выиграть в рейде» или «победить в соревнованиях». Сейчас мне хочется так много, что обеими руками не обхватить.

Но Лис внезапно мрачнеет:

— И будь осторожна, пожалуйста, — добавляет он со вздохом. — Надеюсь, вэшек там не будет. А если они появятся — лучше вернись домой.

— Ага, как же, — фыркаю я, легкомысленно накручивая на палец локон (откуда у меня вообще взялась эта привычка? Или так делают все, кто носит такие платья?) — Поверь, я способна сделать так, чтобы первыми по домам разбежались они.

Лис усмехается, но глаза остаются серьёзными:

— Ниса, пообещай мне. Пожалуйста.

К счастью, вытянуть из меня обещание подобного рода Князев не успевает — в дверь его комнаты стучит отец и торопит со сборами. Поэтому я даю совсем другое обещание — то, которое нравится мне гораздо больше:

— Я дождусь тебя.

Изобразив губами воздушный поцелуй, завершаю звонок, посчитав его цель выполненной. Вызываю такси — для того, чтобы добраться на бал, Золушке, привыкшей к куртке-косухе сильней, чем к платьям, нужна карета. Больше не хочу ассоциировать себя с антигероями. В глубине души теперь мечтаю соответствовать одному сказочному королевичу. Слишком многое во мне изменилось, но мне нравятся эти изменения, и новая Ниса — не хулиганка и бунтарка, а девушка самого классного парня на свете. Не ненормальная, а восхитительная.

Именно такой я и ощущаю себя, когда выхожу из такси и направляюсь к освещённому огнями гирлянд школьному крыльцу. На ступеньках придерживаю подол платья, чтобы не зацепить тонкий розовый атлас грубыми ботинками — единственным, что осталось сегодня от меня прежней. Я так и не сумела сменить их на мамины туфли, несмотря на то, что она выделила мне подходящие, брендовые и жутко дорогие — у нас с ней один размер.

Сверкает огнями ёлка в фойе. Смеющиеся старшеклассники — до этого момента я и не подозревала, что их в школе так много — собираются в стайки и смеются, щебечут, словно разноцветные птицы. Из спортзала доносится громкая музыка — основное веселье сегодня там.

— Ниса! — зовёт Катя под руку с Шумиловым. — Пойдём, скоро начнётся. Тебя не узнать сегодня!

Ватутина тоже очень хорошенькая в белом сверкающем платье с бледно-лиловым кружевом на подоле. Она улыбается мне вполне искренне, но Никита всё ещё насторожен и не очень-то рад моей компании. Конь ашек хмурится и, не собираясь сыпать комплиментами, тут же утыкается в экран телефона.

Пока мы шагаем к спортзалу, ведо́мые музыкой, взгляд выхватывает из толпы Левакову и Сёмина, Цветаеву, Власову и Хмыловского. У входа в очередной раз выясняют отношения Полуянова и Крапивин. За порядком следят физрук и химик, а у столов с лимонадом сияет улыбкой Валерьянка в золотистом жакете и белых брюках-палаццо.

Большинство ашек тоже предпочли белое, а бэшек легко узнать по нарядам кислотных оттенков. Меня можно было бы причислить именно к ним, но я предпочитаю считать себя кем-то отдельным. Я всё ещё на своей собственной стороне.

Спортзал преобразился. В нём не узнать то самое баскетбольное поле, ставшее не так давно полем битвы: на стенах сверкают снежинки и мишура, баскетбольные кольца увешаны мигающими гирляндами, в углу искрится огнями ёлка. Даже я, не особенно любящая праздники, ощущаю эту атмосферу куража и заразительного веселья.

Музыка грохочет так, что сложно перекричать. Пахнет лимонадом и мандаринами. Кто-то уже танцует, кто-то не отходит от столов с фруктами и закусками, кто-то снимает видео для соцсетей. Пара композиций даже меня выманивают на танцпол, где мы вместе с Ватутиной танцуем, подпевая знакомым песням.

— Ниса, прекрасно выглядишь. — К нам с улыбкой подходит Боря Лукин, и я сдержанно киваю в ответ на комплимент.

Понимаю вдруг, что реакция всех, кроме Лиса, на мой внешний вид — совершенно неинтересна. Скорее бы он закончил со всеми своими делами и приехал. Без него здесь недостаточно хорошо, которое вскоре снижается до отметки «терпимо», потому что к нашей компании зачем-то присоединяется Крапивин:

— Сама Романова решила почтить нас своим присутствием? Траур шёл тебе больше, — он проходится по мне полным презрения взглядом.

Будь Кирилл девушкой, я бы решила, что он завидует, но мотивы его обид и без того не являются для меня тайной:

— А тебе больше шёл сломанный нос, Крапивин, но я всегда могу сломать его обратно. — Я улыбаюсь почти искренне.

В новой Нисе хаоса гораздо меньше, чем в прежней, а достоинства и уверенности — больше. Теперь я не взорвусь от обидного замечания и не вспылю от глупых провокаций. Это ощущается как броня в игре, надев которую обретаешь непобедимость.

— Кирь, прекращай, — устало отмахивается Шумилов и отпивает глоток лимонада. — Не порть вечер.

— Разве этоя́его порчу? — Крапивин не собирается сдаваться.

В отличие от моей, его броня сломана — он какой-то нервный и дёрганный. Не удивлюсь, если Полуянова опять его отшила, но мне нет до этого дела. Новое сообщение от Лиса интересует меня гораздо больше:

«Как ты, моя Ниса-киса? Успела повеселиться?»

Улыбаюсь тому, что сейчас не только я не перестаю думать о нём, но и он обо мне. От этих мыслей внутри становится тепло и спокойно, а броня увеличивается ещё на слой — теперь Крапивин точно может говорить всё что угодно.

«Неплохо, но для настоящего веселья всем не хватает тебя».

Не то чтобы все мне об этом сообщали. Но признаться, что его не хватает именно мне — сложно. Отношения, кокетство и романтика — это интересно, но пока слишком ново, незнакомо и неясно. Тем не менее Князев снова понимает меня без лишних слов:

«Я постараюсь освободиться через полчаса и сразу приеду к тебе».

Глупая улыбка снова меня выдаёт, но мне всё равно, кто и что обо мне подумает. Как и то, что Крапивин всё ещё спорит с Шумиловым и Лукиным, внезапно принявшими мою сторону. Всё, кроме Лиса не важно. И до встречи с ним осталось всего полчаса. Или целых полчаса, если учесть скуку.

Внезапно моё внимание привлекает знакомое лицо в толпе десятиклашек, и я понимаю, что скучно в эти полчаса мне не будет.

Кося. Приходится несколько раз моргнуть, чтобы удостовериться: это именно она. Хотя других вэшек нет — я бы заметила новые чёрные пятна в цветной толпе. Константиновская невозмутимо грызёт печенье у столика с закусками, поглядывает по сторонам и ухмыляется так довольно, что мне внезапно становится не по себе.

С другой стороны: о чём переживать? Скорее всего, Ирка просто собралась повеселиться, не зря ведь она в прошлом году расстраивалась, что пропустила дискотеку. На ней чёрная блузка с пайетками и узкие кожаные штаны. И ботинки, очень похожие на мои. Удобно, если хочешь затеять драку. Но разве она когда-нибудь надевала платья? Нет. Так же, как и я.

Это тревожный голос Князева раз за разом повторяет в моей голове настойчивым эхом: «если они появятся — лучше вернись домой». Ерунда. То, что он беспокоится за меня — приятно, но я собираюсь его дождаться. Вряд ли за эти полчаса Кося обрушит школу. Ирка, конечно, хороша, но её одной для этого недостаточно.

Усмехаюсь собственным мыслям, но Кирилл, проследив за моим взглядом, язвительно выплёвывает:

— Что, подружку увидела?

— Уймись, Кирилл, — напряжённо отзываюсь я, продолжая наблюдать за Константиновской.

Почувствовав это, Кося с улыбкой салютует мне пластиковым стаканчиком и в этот момент становится ясно, что Ирка здесь явно не просто так. Она — личность творческая, не берусь даже представить, на что хватит её фантазии, но пить лимонад с того стола, где она только что крутилась, пожалуй, пока поостерегусь.

В зале царит веселье. Музыка становится громче, а танцы — развязней и веселей. Бит бьёт синхронно ударам сердца. Свет приглушён. Огни гирлянд делают разноцветными лица и наряды танцующих.

В отсутствие Лиса ашки медленно стекаются к нам как к концентрации основных фигур — ладьи, слона, коня и… меня, кем бы я сейчас ни была. Вскоре рядом появляются Цветаева и Власова, Хмыловский, Левакова и Сёмин. Даже королева Полуянова впервые не брезгует моим обществом. Теперь не только я, но и все ашки в открытую пялятся на Косю, а та, совсем не тушуется. Ощущая себя суперзвездой, Ирка улыбается во весь рот.

Нет, я никуда не уйду. Пусть уйдёт Константиновская. Что бы она ни задумала, я с этим разберусь. К приезду Лиса даже следа её здесь не будет.

— Постарайтесь ничего не пить и не есть. — Склоняю я голову к Кате, чтобы не перекрикивать музыку. — И будьте осторожней.

Ватутина говорит что-то в ответ, смотрит встревоженно. Хмурится Шумилов. Крапивин морщит свежевправленный нос, а Левакова выдаёт что-то вроде «скатертью дорожка», но я уже пробираюсь к фуршетным столам сквозь танцующую толпу. Как и я, Ирка не собирается сбега́ть. Она встречает меня такой ослепительной улыбкой, что становится ясно — мой ход был просчитан и предугадан. Блин-малин.

— С наступающим, Ниса, — Константиновская беззаботно хохочет, откинув назад голову с мышиного цвета хвостом. — Как много у тебя теперь новых друзей!

Ирка теперь тоже другая. Словно подражает кому-то. Не сразу понимаю, что косплеит Кося прошлую версию меня само́й. Дерзкую, развязную, задиристую, с искорками лёгкого безумия в глазах. Пытается соответствовать новому титулу так сильно, что лезет из кожи вон. Поэтому выглядит ненатурально и глупо. Она не поняла ещё, что чёрной королевой нужно быть, а не казаться. И я это умею гораздо лучше неё.

— Друзей? — Мой оскал не уступает её. Делаю шаг ближе, нарушая безопасное пространство между нами. — Ты ведь знаешь, что врагов я люблю коллекционировать гораздо больше. Они у меня, как марки — никчёмные и бесполезные.

Ирке отступать некуда — позади стол, но я вижу, что могла бы она сделать шаг назад — сделала бы. Мой голос пропитан такой угрозой, что она не могла этого не заметить, хотя, надо признать, продолжает держать лицо и страха не выдаёт. Поэтому я продолжаю придерживаться избранной тактики:

— Вижу, ты пришла развлечься. — Приближаюсь к ней настолько, что носок моего правого ботинка касается Иркиного. Улыбка гаснет — ей некомфортно, но теперь я ещё и склоняюсь её уху: — Расскажешь по старой дружбе, в каком графине слабительное, а какая тарелка с печеньем перцем посыпана?

Во взгляде Константиновской мелькает беспокойство. Неужели вэшки оказались настолько предсказуемы? Вряд ли.

— А ты сама попробуй, Ниса, — заявляет Ирка, растерявшая, оказывается, не всё нахальство. — И узнаешь.

От неё пахнет сигаретным дымом, так похоже на запах Тима. Но помимо него есть ещё один, резкий, горьковатый.

— Ты ещё и пила? — хмыкаю я и с улыбкой интересуюсь: — Неужели прийти пакостить ашкам на трезвую голову смелости не хватило?

— А с чего ты взяла, что я пришла пакостить? — изображает Константиновская святую невинность. — Может, мне просто халявного лимонада захотелось?

Мысленно прикидываю, в какой из графинов она могла что-нибудь подлить и наливаю из него лимонад в чистый пластиковый стаканчик. Протягиваю Ирке:

— Ну так пей, пока не закончился, — при этом я смотрю на неё так, что вариантов не выпить у неё нет. — Давай, Кось. За мир, за дружбу, за… жвачку, которой ты, спевшись с Полуяновой, заклеивала шкафчики в раздевалке, надеясь меня подставить.

36. Обезболивающее

27 декабря, пятница

This Ends Tonight — burnboy, Cece And The Dark Hearts

Тост получается хорошим. Я прикасаюсь краешком своего стаканчика к её, озвучивая свои действия недостающим «дзынь». Отпиваю глоток и, дожидаясь, пока это сделает оппонентка, не свожу с неё взгляда. Ирка подносит стакан ко рту и делает вид, что пьёт, но на самом деле, даже не касается содержимого губами. Поняв, что оказалась права, я продолжаю усугублять ситуацию:

— А знаешь, кто мне про ваш с Каниным план рассказал, Кось? Догадайся с трёх раз, — мой голос превращается в шипение, но такое отчётливое, что Ирка точно слышит меня, даже сквозь грохот музыки. — Тим не умеет ни дружить, ни любить, ни командовать. Зато очень хорошо умеет манипулировать и вселять в людей уверенность в собственной значимости. Но что бы он ни пообещал тебе за сегодняшнюю провокацию, Кось, лучше откажись от этой идеи. Прямо сейчас. По старой дружбе советую.

— Он ничего мне не обещал, — отвечает Константиновская, а улыбки на её губах больше нет.

— Иногда даже обещать не надо. Мы сами отлично справляемся с тем, чтобы додумать нужное, — понимающе вздыхаю я, убирая из голоса агрессию. — Уходи, Кось. Просто уходи.

Мы молча смотрим друг на друга почти минуту. Потом я разрываю эту дуэль взглядов, чтобы поймать за руку со стаканчиком девчонку из десятого «Б». Предупреждаю её:

— Не стоит это пить.

А оставленный старшеклассницей стакан вручаю Ирке во вторую свободную руку со словами:

— Халявного лимонада много не бывает.

И она уходит. Правда, уходит. Так, словно послушала моего совета, хоть это и кажется странным. Я обвожу пристальным взглядом спортзал. Школьники всё так же танцуют и веселятся. Ашки смотрят на меня, делая вид, что смотрят на самом деле на всё что угодно кроме. Так же ритмично мигают гирлянды, и сверкают снежинки. Оксид Петрович куда-то испарился, а физрук, пытаясь услышать кого-то по телефону, тоже направляется к выходу из зала. Присматривать за праздником остаётся одна мечтательная Валерьянка. Блин-малин.

Сделав из увиденного собственные выводы, иду следом за Иркой. Взгляды ашек на моей спине физически ощутимы, как будто это не взгляды, а стрелы. Представляю, о чём они думают, но когда меня интересовали их мнения? Просто удостоверюсь в том, что Константиновская правильно меня услышала.

Свет в зале полностью гаснет в тот момент, когда я застываю от выхода в двух шагах. Оборвавшаяся музыка сменяется ропотом, а потом возмущёнными голосами. Одновременно зажигается почти сотня телефонных фонариков, и глаза выхватывают лишь силуэты и тени в темноте.

В прошлом году такого не было. Потому что вэшек тоже не было. И я всё-таки выхожу в коридор, а в следующий миг мне в лицо выливаются те самые два стакана лимонада, которые я вручила Ирке перед уходом. Слышать она не умеет. Отплёвываюсь от липкой дряни, заливающей глаза, на ощупь выключаю фонарик и инстинктивно выбрасываю кулак в тёмный силуэт перед собой. Обрывки света из зала вырисовывают, как длинная тень хватается за подбородок — значит удар попал в цель.

— Ничему тебя жизнь не учит, — фыркаю я, стараясь, чтобы смесь из лимонада и непонятно чего ещё не попала в рот.

Вытираю мокрое лицо рукавом, но из-за этого пропускаю болезненный тычок в живот — Ирка освободила руки от стаканчиков и явно не собирается отступать.

— Как и тебя, Ниса, — шипит она в ответ.

Следующее мгновение знаменует начало ожесточённой и молчаливой борьбы. Пальцы с треском рвут тонкую ткань и тянут за волосы. Ногти царапают до крови. Кулаки, колени и локти бьют, не зная жалости и сострадания. Зубы оставляют выпуклые следы. Боли нет, есть только бешеная ярость, застилающая глаза, и желание разорвать Константиновскую на мелкие клочки. За это ощущение нелепости и несправедливости происходящего. За то, что она всё испортила. За то, что она так слепо верит тому, кто всё это затеял, и, ощущая себя кукловодом, наверняка наблюдает откуда-то, предпочитая не вмешиваться.

То, что нас растаскивают в стороны, понимаю не сразу. Слишком плотная пелена перед глазами. Я тяжело дышу и рвусь продолжить бой, но меня удерживает за плечи Боря Лукин, а Шумилов отталкивает Ирку так сильно, что она отлетает к стене коридора.

— Пошла вон, — выплёвывает Никита и оборачивается ко мне. — Ты в порядке?

Знаю, что Шумилов меня терпеть не может, а его беспокойство обусловлено тем, что Лис попросил оберегать меня. И всё же благодарно киваю. Бормочу, с треском отрывая левый рукав платья, болтающийся на нескольких нитках:

— Спасибо.

— Пойдём, отведу тебя к остальным, — не отпуская мои плечи, предлагает Лукин. — Там запасной выход. Кирилл сейчас отправит тебя с девчонками домой на такси.

Ещё одно принципиальное отличие ашек и вэшек: первые привыкли драться в защите и предпочитают первым делом обезопасить тех, кто слабее. Но судя по всему, далеко не вся женская половина класса собирается уезжать. Здесь Ватутина, Цветаева и Полуянова — ладья, конь и королева. Ещё свет фонарика выхватывает в толпе парней силуэт Леваковой — верной Ксенькиной прилипалы, хоть и пешки.

Бэшки и десятиклассники остались в зале, привычно сохраняя нейтралитет. В воздухе витает ощущение назревающего конфликта, от которого те, кто в нём не задействован, предпочитают держаться подальше. Но я так не могу. Я — его эпицентр.

Хорошо, что здесь темно и нет зеркала. Хотя я и без него понимаю, что моему красивому наряду пришёл конец. Отрываю второй рукав и кусок недооторванного Косей подола. Так немного лучше, но лицо всё ещё в лимонаде и потёках косметики. Кожу на правой щеке и левом локте неприятно саднит, но из другого конца коридора уже доносится топот несущихся на помощь Константиновской вэшек.

— Никуда я не поеду. — Скидываю с плеч Борины руки и, чувствуя, как в предвкушении напряглись мышцы, разминаю шею.

А пока Ирка осторожно движется вдоль стены к своим, ярость внутри меня выходит на новый виток. Она бушует в груди неуправляемым цунами. Тим хотел яркой и эффектной войны? Он её получит. Пусть всё закончится этой ночью. Я не собираюсь ни бежать, ни прятаться за чужими спинами. Я — танк, вообще-то. Тот, кто в рейде ведёт остальных за собой и принимает на себя основной урон.

— Ну, что встали? — На моих губах усмешка. — Вперёд!

Тим прав: я выбрала сторону. Я защищаю ашек не потому, что я за них. Потому что за них Лис, а я — за него. Это просто и правильно. И мне не важно, что ашки к такому не привыкли. Не важно, последует ли кто-то из них за мной — не королевой, не ладьёй, не конём и не пешкой. Но, судя по тому, что топот бегущих ног теперь не только впереди, но и позади — следуют. Отлично. Во мне сейчас такая жажда драки, что я заранее не завидую тем, кто встанет на пути.

Первой несусь вэшкам навстречу, радуясь, что догадалась надеть любимые ботинки вместо неудобных красивых туфель. В темноте и окружающем хаосе меня ведут инстинкты. Здесь нет ни правил, ни ограничений, ни тренера, готового в любой момент остановить схватку. Никто из присутствующих не думает, к чему это приведёт, да и вообще, наверное, не думает — думать некогда.

Я с разбега влетаю в кого-то из вэшек, снеся плечом на ходу. Того, кто бежал следующим, успеваю ударить коленом. Врываюсь в ровный строй, внося суматоху. Несмотря на то что бывшие одноклассники знают меня десять лет, они давно списали меня со счетов и не ожидали подобного. Сама я тоже получаю тычки и пинки, но бурлящий в крови адреналин не даёт почувствовать боль.

Несмотря на то что коридор освещает лишь свет фонарей с улицы, ровными полосами улёгшийся на полу, противников определять легко. Ашки — в светлом, вэшки — в чёрном, я — в ярко-розовом. Глухие звуки ударов, крики, стоны, ругательства и громкое дыхание, смешиваются в один сплошной гул, чем-то напоминающий грохот поезда, несущегося по рельсам. Пахнет потом, сигаретами, лимонадом, землёй и папоротником из горшка, которому не посчастливилось стоять посреди коридора. В темноте цветок сносят в первые же секунды драки. По стенам пляшут зловещие тени, среди которых я пытаюсь найти Шестакова, но не нахожу.

Трое вэшек пытаются меня окружить, но одного из них тут же берёт на себя Хмыловский, другого — Сёмин. Напротив меня остаётся лишь Лерка Ефименко, мгновенно растерявшая часть боевого духа. Она напряжённо сжимает кулаки, но в ней нет и сотой доли моего азарта, а страха слишком много. Ладья вэшек пытается напасть первой, но я ловко уворачиваюсь от летящего в лицо кулака и бью в живот, заставив соперницу согнуться пополам. Следующий удар Лерка получает по спине локтем и падает на колени, на какое-то время выбывая из драки.

Вэшки превосходят количеством, но ашки не собираются уступать. В коридоре безраздельно царят анархия и разгром. Справа слышен звон разбитого стекла, слева — оглушительный треск, а чуть дальше — чей-то крик о помощи. В спину прилетает случайный удар, но нанёсшего его Тимофеева, тут же оттаскивает Лукин. Сердце стучит так неистово, что грозит разорвать грудную клетку. Это не драка, а настоящая бойня, которую Шестаков так жаждал. Так где же он сам?

Нахожу в толпе дерущихся светлую макушку Тима, лишь когда резко зажигается свет и все на мгновение замирают, щурясь от сияния гудящих ламп. Но через несколько секунд битва продолжается с прежним пылом, не давая времени толком оценить масштаб разрушений.

Шестаков тоже видит меня и довольно усмехается. Он бьётся одновременно с Хмыловским и Крапивиным, но делает это играючи и постепенно подбирается ко мне. Он — единственный в этой толпе, кто равен мне по ярости и злости, поэтому нас и тянет друг к другу, как детские варежки на резинке.

— Ниса! — окликает Шумилов и, резко обернувшись, я вовремя успеваю прикрыть руками голову от летящего в него кулака Вити Тимофеева.

Наклоняюсь и сбиваю его с ног ударом по голени, но на месте Вити тут же появляется Канин.

— Не думал, что когда-нибудь придётся драться с тобой, Романова, — хмыкает он, но одновременно со сказанным выбрасывает вперёд кулак, от которого я едва успеваю уклониться.

— Так не дерись. — Дыхание сбилось, и голос звучит глухо.

Где-то визжат сирены, не то скорой, не то полиции. Кажется, ситуация выходит из-под контроля. Бью Сергея локтем с разворота, но тут же получаю ощутимый пинок коленом в бедро. Шиплю от боли и ударяю его ребром ладони по шее.

В этот момент за спиной Канина оказывается Тим:

— Уйди, Серый, — усмехается он, и конь вэшек послушно шагает в сторону, потирая ушибленное горло.

— Этого ты хотел? — интересуюсь я, когда мы стоим друг напротив друга, по привычке приняв стойку для кумитэ.

Губы Шестакова расплываются в довольной улыбке:

— Разве не здорово?

Тим — вот кто по-настоящему ненормальный, и это не комплимент. Первый удар делает он, а я отскакиваю в сторону, чтобы успеть лягнуть Шестакова. Он морщится, но тут же замахивается в попытке поймать меня за шиворот. Будь на мне куртка от доги, у него бы получилось, но в том, что осталось от моего платья, пальцы лишь скользят по влажной от испарины коже.

— Не лезь, — удерживает Канин собравшегося вмешаться в нашу схватку Шумилова и я боковым зрением отмечаю, что драка стихла так же стихийно, как и началась.

Ашки и вэшки замерли, наблюдая теперь за мной и Тимом, так, словно исход нашей борьбы решит исход всей битвы в целом. Как поединок между Пересветом и Челубеем на Куликовом поле. Вот только, если свет уже зажёгся, значит, и учителя появятся здесь с минуты на минуту, так что вероятность того, что бой закончится вничью слишком велика. Отвлёкшись на эту мысль, едва успеваю уклониться от нового удара.

Кулак Шестакова вскользь задевает лицо, и привкус сладкого лимонада во рту сменяется солоноватым привкусом крови. Блин-малин. Подхваченная новой волной адреналина, бью Тима коленом в пах, а когда он сгибается пополам от боли — добавляю локтем по спине. Он сам мечтал биться без правил.

Теперь каждый из ударов толпа сопровождает то свистом, то улюлюканьем. У драки появились болельщики.

— Разве не здорово? — шиплю я, собираясь добавить боковой в корпус, но противник выпрямляется, перехватывает и до боли выворачивает мне руку.

Сил выдернуть запястье нет, приходится изо всех сил лягнуть его ногой, чтобы отпустил. Отскакиваю, пытаясь отдышаться. Я легче и быстрей, в этом моя сила, но неудобное платье не обеспечивает нужного простора для манёвров. Тим же одет удобно и, кажется, почти не устал. На его щеке лишь небольшая ссадина, а у меня кровь из разбитой губы только что капнула с подбородка.

Шестаков пристально смотрит в глаза, и я готовлюсь вовремя уклониться корпусом в нужную сторону, но вместо того, чтобы выбросить вперёд кулак, Тим бьёт ногой в голень с такой силой, что я отшатываюсь к стене коридора. Пытаюсь понять, послышался ли мне только что этот неприятный хруст или просто померещился, потому что левую ногу пронзает такой острой болью, что перед глазами темнеет. Наступать на неё невозможно, и, не сумев сохранить равновесие, я по стене оседаю на пол. Кажется, у Золушки бал закончился получше, чем у меня.

Тим с ухмылкой делает шаг ближе. Его лицо триумфально сияет — ещё бы, он только что победил, и такой исход битвы его устраивает. Но торжествующего Шестакова отвлекает короткий окрик и чужая ладонь на плече. Если бы не пульсирующая боль в ноге, от которой до сих пор темнеет в глазах, я заметила бы Лиса раньше. Хотя разве эта секунда что-нибудь изменила бы?

В следующий миг кулаком в лицо получает Тим, едва ли вообще успевший понять, что произошло. Только что он ликовал, а теперь, держась за голову, сползает по стене рядом со мной. Пересвет и Челубей, кажется, закончили бой так же. Кто из нас кто? Это не так уж важно. Важнее другое. Мат белого короля чёрному. Неожиданный, не по правилам, но мат. В этот же момент в противоположном конце коридора появляются учителя — тогда, когда они, в общем-то, и не нужны уже.

Но я могу смотреть только на Лиса сейчас. Такого красивого в светлых брюках и белой рубашке. Такого встревоженного и расстроенного. Примчавшегося сюда с этого своего мероприятия, чтобы потанцевать со мной, а я… А я с ним точно сегодня не потанцую. При мысли об этом из груди вырывается короткий всхлип, и становится так паршиво, что я морщусь.

— Больно? — Князев опускается на корточки рядом, и с опаской осматривает мою голень.

То, что она моментально опухла и покраснела заметно даже через тонкий капрон порванных в двух местах колготок. Представляю, как я сейчас выгляжу. Паршивость ощущений возрастает во сто крат, когда новую каплю крови на моём подбородке Лис стирает своим платком. Я сразу же замечаю оборванный подол, грязный пол, на котором сижу, отсутствующие рукава платья. Испачканная в лимонаде прядь волос липнет к лицу. Я прикрываю веки, но под ними остаётся картинка того, что сознание успело выхватить: оборванные плакаты на стенах, разбитый цветочный горшок и комья земли на полу вперемешку с кусками мишуры. И лицо Лиса, а во взгляде вместо восхищения — жалость.

Адреналин исчезает, и на его месте образуется пустота: тёмная-тёмная, как чёрные дыры космоса. Хочется зажмуриться посильней и исчезнуть в ней, прямо сейчас, чтобы не было так обидно и больно. Болельщики предпочитают ретироваться, учителя — охать и причитать, врачи — задавать дурацкие вопросы и предлагать спиртовой тампон, чтобы приложить к губе.

— Как ногу травмировали? — скептически щурится фельдшер. — Этот результат удара?

— Это результат того, что свет отключили и я упала неудачно, — отчётливо произношу я, потому что слышала, как Тим, у которого подозревают сотрясение, только что сказал примерно то же самое.

Нас здесь много таких — неудачно упавших, словно как только погасло освещение, мы посыпались на пол боулинговыми кеглями. Но у остальных дела обстоят получше, чем у меня.

— Насчёт госпитализации не знаю, но к травматологу в любом случае нужно, — хмыкает врач, не собираясь выяснять подробности моего неудачного падения. — Здесь без рентгена видно, что перелом.

Блин-малин. До этого заявления у меня ещё оставались надежды на ушиб, хоть и сильный, но судя по тому, что наступить на ногу до сих пор не получается, а каждое движение превращается в пытку на дыбе, доктор не врёт.

— Не хочу в больницу, — устало бормочу я, хотя и понимаю, что это ничего не изменит.

Вообще, больницы терпеть не могу с их стерильностью, криками из регистратуры и запахом спирта, смешанного с хлоркой. Лис хмурится, прикладывая стерильный тампон к моей разбитой губе. Сдерживаюсь, чтобы не зашипеть — щиплет неимоверно.

— Я поеду с тобой, — произносит Князев и изображает ободряющую улыбку, но во взгляде боль и досада, словно это ему только что ногу сломали.

Когда меня погружают на носилки, он шагает рядом, изредка касаясь пальцами моей руки, и пока есть это прикосновение — я держусь.

— Тебе нельзя с нами, ты же не родственник, — качает головой врач.

— А вы знаете, чей я зато родственник? — интересуется Лис холодно и приподнимает правую бровь. — Князев — моя фамилия.

Я раньше не знала Лиса таким твёрдым и бесстрастно-высокомерным. И впервые вижу, чтобы он прикрывался отцовским именем, но, когда он переводит взгляд на меня, становится прежним. И с этим человеком я в настойчивости соревновалась? Прав Шумилов: о Елисее я знаю не так много, как стоило бы.

В машине скорой Князев снова не отпускает мою руку, выводит бо́льшим пальцем на ладони что-то похожее на знак бесконечности.

— Всё будет хорошо, — тихо произносит он, склоняя своё лицо к моему.

Хорошо уже то, что Лису всё-таки разрешили поехать со мной и теперь он рядом, пока в окне машины мелькают огни дорожных фонарей.

— В твоих словах магия, — признаю́сь я слабым голосом. — У меня нога теперь почти не болит.

Лис усмехается. Наклоняется ещё ниже, шепчет:

— Потому что я твой хил. — Он легко касается губами моей щеки и добавляет с мягкой усмешкой: — Но, вообще-то, тебе просто ногу зафиксировали и кеторол вкололи.

Может быть. Но вряд ли от укола так тепло и спокойно. И мурашки на ладони тоже не от него. И улыбаюсь я точно не от фиксирующей ногу повязки.

Просто любовь — это обезболивающее.

37. Подарки

31 декабря, вторник

Royal Blood — Richlin

— Нехорошо как-то получается, — с сомнением произносит мама, и это уже в пятый раз за сегодня. — Моя дочь останется здесь совсем одна, а я пойду развлекаться.

Она всплёскивает руками и качает головой, выражая муки совести. Притом что делает она всё это в элегантном платье, с высокой причёской и макияжем, выглядит оригинально. Хихикнув, я шевелю ногой, нечаянно потревожив спавшего поверх пледа Арта.

— Но я ведь и так осталась бы одна, мам, мы же это ещё две недели назад обсуждали.

Раз уж кот всё равно больше не уснёт, осторожно приподнимаюсь, укладываясь на диване поудобней.

— Две недели назад у тебя не было перелома, — резонно замечает мама, а я, в свою очередь, замечаю, что она украдкой поглядывает на себя в зеркало на противоположной стороне коридора, оценивая, сидит ли платье так же хорошо сзади, как спереди.

Она уже всё решила и всё равно поедет отмечать Новый год с подругами — в центре города недавно открыли новый ресторан. Сейчас ей просто нужно немного поторговаться с совестью в ожидании такси. Я не прочь поучаствовать в этом театре одной актрисы, мне не жалко:

— А разве это что-то меняет? С переломом или без него я всё равно планировала встретить Новый год в компании Арта, поэтому ничего не изменилось.

— Уверена, что справишься? — вздыхает мама. — Мало ли что, а ты на костылях.

Чувствую её нетерпение. Подружки уже заждались, а она ещё не выехала из дома. В такие моменты кажется, что ребёнок из нас двоих — мама, а взрослый я. Но я не жалуюсь. Такая демоверсия взросления куда интересней взросления настоящего.

— Справлюсь, мам, поезжай уже, а то опоздаешь, — я тепло улыбаюсь ей, а приложение такси уже пиликает сообщением о том, что машина подъехала.

Несмотря на перелом, настроение у меня прекрасное. На столе остывает пицца, в углу мигает огнями ёлка, мурлычет кот, снова свернувшийся клубком на краю дивана, а на экране телевизора поставлен на паузу мультфильм Разочарование. А ещё Лис только что прислал сообщение, в которое я пока не заглядываю, с нетерпением дожидаясь, пока мама уговорит саму себя уехать.

«Зайду часов в десять, можно? — читаю я, когда дверной замок, наконец, щёлкает, знаменуя мамин уход. — Ненадолго».

Интересуюсь в ответ:

«Почему ненадолго?»

Потому что мне хотелось бы, чтобы надолго. Навсегда.

«Родители настаивают, что Новый год — семейный праздник и встречать его нужно всей семьёй», — Лис добавляет к сообщению смайлик, закатывающий глаза, но я знаю, что он согласен со сказанным.

Да я и сама согласна. Когда моя семья была, как у него, счастливой и полной, мы тоже встречали вместе не только Новый год, но и все остальные праздники. Это сейчас мама предпочитает в такие дни сбега́ть из дома, а я научилась находить удовольствие в одиночестве. Но от памяти не сбежать и не спрятаться. Она всегда с нами, как рюкзак, днём и ночью закинутый за спину. Воспоминания следуют за хозяином везде, куда бы тот ни пошёл. Поэтому каждый праздник вызывает в голове картинки накрытого белой скатертью стола, блюда с домашними закусками и лимонада, который папа наливал мне в бокал, чтобы было «как у взрослых».

За просмотром любимого мультсериала час пролетает незаметно. Проголодавшись, осторожно ковыляю на костылях в кухню, чтобы принести оттуда любимого печенья. Как назло, Орео не осталось ни одного. Арт, притопавший к столу вместе со мной, принюхивается к вазочке с песочным, но я ни он, ни я, такое не едим. Решив, что в таком случае придётся довольствоваться пиццей, я одной рукой наливаю в кружку чай, когда раздаётся дверной звонок.

Надежды на то, что это Лису удалось вырваться пораньше, не оправдываются: за дверью папа — как всегда куда-то спешащий:

— С наступающим, Ниса, — он уверенно шагает через порог так, словно всё ещё здесь живёт. — А мама где?

— Отмечать уехала.

Если выбросить из памяти последние года три, можно легко представить, что отец просто задержался на работе — в суде найдутся дела даже в предпраздничный день — и сейчас мы встретим Новый год всё вместе, как раньше. Я выбрасываю. Ощущение настоящей семьи и того, что вот сейчас папа скинет на вешалку тяжёлую дублёнку, обнимет и сядет за накрытый в гостиной стол, длится почти десять секунд, пока гость не произносит:

— Хорошо. Я на пару минут всего.

— Ещё бы, — фыркаю я, сразу вспомнив, что последние три года стол в гостиной не накрывали — для семьи из двух человек в этом не было смысла. — Мог и не утруждаться.

— Мог. — Он кивает и всё же снимает дублёнку. — Пойдём присядем, тебе же сложно на костылях.

Понимая, что спорить бессмысленно, плетусь на кухню, пока Арт с интересом принюхивается к папиным туфлям. Шепчу коту «кыш» — с него станется пометить незнакомую обувь, а мне потом объясняйся.

— Зачем приехал тогда? — Глядя на то, как папа по-хозяйски наливает чай в свою кружку, тоже отпиваю глоток.

— Что случилось в школе три дня назад?

Интерес отца понятен — ему не могли не доложить о произошедшем. Более того, я ведь из-за перелома в школе больше не появлялась, а там однозначно был какой-то разбор полётов. Лис на вопросы о том, кого в произошедшем признали козлом отпущения, уклончиво ответил, что всё в порядке и со всем разобрались. Но что было на самом деле?

— Ничего особенного, пап, — отвечаю я таким ровным тоном, что сама бы себе поверила. — На дискотеке выключили свет, а я неудачно упала с лестницы, когда собиралась уехать домой.

Но собеседник не верит. Он скептически хмыкает, отпивает горячий чай, сдув с него привидение полупрозрачного пара, и достаёт песочное печенье из вазочки. Интересуется, откусывая кусочек:

— И много вас таких упавших оказалось?

— Достаточно. Но ногу сломала я одна. Остальные отделались ссадинами и синяками. — Я задумчиво постукиваю пальцами по столу. — А почему ты спрашиваешь?

— Потому что я смотрел записи с камер видеонаблюдения.

Блин-малин. Об этом я как-то не подумала. Пытаюсь вспомнить, что из случившегося было до включения света, а что — после.

— И как?

— Я когда-то любил боевики, — хмурится папа. — Гладиатор, Терминатор, Крепкий орешек. Оказалось, все эти фильмы сильно отстают от того, что устроила моя собственная дочь. Ты знаешь, что родители твоих одноклассников позавчера затеяли у директора новый митинг с требованием перевести тебя в любой другой класс, потому что ты дурно влияешь на их детей?

Новый вдох получается судорожным и рваным. Внутри холодеет. Блин-малин. Ну не увезёт же он меня к Полуяновым прямо сейчас, на костылях, правда? Переезжать вот так — поверженной и уязвимой, без возможности попрощаться с мамой и забрать с собой Арта? Но Александр Романов — тот, от кого можно ожидать всё что угодно. Он вполне может так поступить в воспитательных целях. Испуганно подскакиваю из-за стола, забыв о переломе:

— Пап, я всё тебе объясню!

— Сядь, Ниса, — со вздохом просит отец, а я опускаюсь обратно на стул и сижу, вцепившись пальцами в кружку так, будто я утопающий, а она — спасательный круг. — Я приехал не за этим.

А зачем тогда? Не за песочным же печеньем. Смотрю на него во все глаза, ожидая объяснений. Под тиканье кухонных часов минута тянется медленней обычного. Папа, так же пристально глядя на меня, продолжает:

— Представить себе не можешь, какой был скандал, ведь большинство твоих одноклассников явились домой в синяках и ссадинах. На видео начала драки нет, и понять, кто зачинщик невозможно — каждый додумал в меру своей фантазии. Я тоже.

То, к каким выводам он успел прийти, представить получается легко, даже слишком. Да и вопли родителей ашек я тоже уже слышала. Осторожно интересуюсь:

— Сильно злишься?

Но отец, кажется, успел уже остыть после произошедшего, потому что голос у него спокойный:

— Я готов был не просто исполнить свою угрозу, но и придумать наказание посущественней до тех пор, пока посреди скандала в кабинет директора не ворвались твои одноклассники. — Он усмехается, заметив, как мои брови поползли вверх. — И они, вопреки заявлениям родителей, стали требовать оставить тебя в их классе.

— Что? — недоверчиво бормочу я.

Может, я что-то неправильно поняла? Я думала, что выше моим бровям уже не подняться. Ашки. Требовали. Меня. Не переводить. Блин-малин. Но папа кивает, подтверждая, что я не ослышалась:

— Такой эпической ругани у меня даже в судебных заседаниях не было, — хмыкает он. — Чтобы толпа детей в синяках угрожала родителям, что не будет учиться, если Романову переведут обратно в «В» класс. Я даже не знаю, кто обалдел больше: директор, родители или я.

На самом деле больше всех обалдела я. Если бы эту историю рассказал не папа, который в принципе не умеет шутить, а кто-то другой, я бы не поверила. Но внезапно меня поражает догадка о причинах этого неожиданного поворота:

— Князев?

Прежде чем ответить, папа откусывает сразу половину печенья и старательно пережёвывает, а потом делает сразу несколько глотков чая, дав себе время для раздумий. Я всё это время смотрю на него, не моргая и рассеянно почёсываю за ухом Арта, запрыгнувшего на колени.

— Вот о нём я и хочу с тобой поговорить, — отвечает он, наконец. — То, что врачам и ты, и Шестаков догадались солгать — прекрасно, вот только видео никуда не делось. И если того, откуда взялись синяки у твоих одноклассников, из него не понять, то насчёт тебя, твоего дружка-каратиста и Князева всё достаточно однозначно.

— Пап…

— Подожди. Видео попало в полицию, Ниса. — После этих слов ужас настолько явно отпечатывается на моём лице, что папа торопится объяснить. — Оно не могло туда не попасть. Из него следует, что ты — потерпевшая сторона, но чтобы привлечь к ответственности Шестакова, придётся привлечь и Елисея тоже.

Моих знаний достаточно для того, чтобы понять: и Тим, и Лис того достигли возраста, с которого могут нести уголовную ответственность. При этом я сама — несовершеннолетняя и решать, быть ли мне потерпевшей, буду не я, а родители. Папа. Резкий в суждениях, неумолимый и безжалостный. Но если для Тима уголовное дело — ерунда, и, возможно, даже повод для гордости, то для Князева… блин-малин.

— Нет. — Слёзы заволакивают глаза стеклянной пеленой. Я качаю головой так, что Арт, недовольно фыркнув, спрыгивает с коленей. — Ему нельзя, пап! У него же поступление, он в прокуратуре мечтает работать! Можно что-то сделать? Ты же можешь, правда?

Остатки печенья в папиных пальцах превращаются в мелкие крошки, засыпая столешницу. Он смотрит на меня, задумчиво склонив голову, словно впервые видит:

— У него поступление, — эхом повторяет он мои слова, и я не сразу понимаю смысл, но когда понимаю, торопливо, с мольбой в голосе тараторю:

— Я тоже поступлю, куда скажешь, пап, и учиться буду, и в школу тебя больше не вызовут никогда, обещаю, только помоги Лису, пожалуйста!

Это ведь всё из-за меня. Блин-малин. И если из-за меня Лис лишится того будущего, о котором мечтает, он никогда мне этого не простит. Нет. Это я никогда себе этого не прощу.

— Правда что ли?

Он не скрывает удивления. Ещё бы. Я ведь даже себя не защищала с таким рвением, а ради Князева только что забыла и о гордости, и о принципах, и об обидах.

— Правда. — Я готова пообещать всё что угодно. — Ты поможешь, пап?

Отодвинув стул, отец вытирает салфеткой крошки, споласкивает кружку в раковине. Шагая в прихожую, ворчит на ходу.

— Не делай из меня изверга, Ниса. Я помог ещё вчера, когда меня об этом Витя Князев попросил. — Он обувается и надевает дублёнку. — А сейчас я просто хотел понять, правильно ли поступил.

К этому моменту я как раз успеваю доковылять за ним из кухни. Отбросив один из костылей, неуклюже обнимаю папу, и он обнимает меня в ответ.

— Спасибо, — бормочу я, уткнувшись в жёсткий мех воротника, пахнущий дорогим парфюмом.

— С наступающим, Ниса. — Свободной от объятий рукой папа достаёт из внутреннего кармана небольшую белую коробку и протягивает мне.

— Это … точно мне? — Это ведь Ксенька, как и обещала, на отлично окончила полугодие и заслужила айфон последней модели. Не я. — Кажется, это для твоей другой дочери.

— Дочь у меня одна.

Если бы папа вручил подарок сразу, как пришёл, я бы не только не взяла, а ещё и скандал устроила. Но за последние полчаса что-то изменилось.

— Спасибо, — благодарю я, принимая подарок.

И потом, после папиного ухода, ещё долго сижу, уставившись в экран телевизора с мультфильмом на паузе. Постукиваю пальцами по коробочке с телефоном. Прокручиваю мысленно наш разговор и думаю о Князеве, к которому накопилась масса вопросов.

Тем не менее когда он приходит, улыбающийся, с румянцем на щеках от мороза, я их не задаю. Все те сорок минут, что мы проводим вместе, не до разговоров. Сначала целуемся в коридоре, потом Лис, не разрывая поцелуя, несёт меня в гостиную, и мы продолжаем начатое уже на диване. Перерывов хватает лишь на усмешки, полустоны-полувздохи и горячий шёпот.

Мысли отключаются, когда я забираюсь на колени Лиса, пытаясь надышаться запахом лета впрок, когда пальцы касаются тонкого шрама на шее и зарываются в рыжие волосы на затылке. Теряюсь, растворяюсь и тону, полностью отпуская контроль над ситуацией. Он тоже отпускает, кажется, впервые, и не знаю, куда бы это нас привело, если бы не звонок его телефона.

— Блин-малин, — шёпотом комментирую я.

Мы соприкасаемся лбами, а его ладони всё ещё сжимают мои бёдра, обжигая даже сквозь ткань широких пижамных штанов, скрывающих гипс. Князев недовольно морщится, произносит нехотя:

— Я отцу обещал.

Знаю, почему он теперь такой покладистый и послушный. Потому что его отец попросил моего помочь вытащить Лиса из неприятностей. Потому что он чуть было не перечеркнул из-за меня собственное будущее. Потому что я теперь тоже отцу много чего наобещала. Вздыхаю:

— Иди. Увидимся в следующем году.

— Подожди, я забыл совсем, — вдруг усмехается он и, осторожно спустив меня на диван, уходит в прихожую, чтобы вернуться с маленькой коробкой, обёрнутой в розовую подарочную бумагу. Улыбается: — В полночь откроешь, ладно?

Не успеваю смутиться, ведь сама не догадалась приготовить для него подарок, потому что за моим «ладно» следует новый поцелуй, долгий, сладкий и пьянящий. Он обрывается лишь с новым звонком от родителей Лиса, которые уже заждались сына домой.

Естественно, оставшись одна, я тут же забываю о своём обещании и, с минуту полюбовавшись упаковкой, разрываю подарочную бумагу. Она тут же достаётся Арту, для которого всё, что шуршит, само по себе лучший подарок. Мне же достаются новенькие беспроводные наушники. И пока пальцы бережно гладят белый зарядный кейс, щемящая нежность захлёстывает меня приливной волной. Улыбаюсь, а распухшие губы всё ещё щиплет от поцелуев. Лис знает меня гораздо лучше, чем я сама.

Сейчас бы написать ему «спасибо», но телефон переносит информацию из старого в новый. Решаю попытать удачу в Дискорде. В конце концов, не сейчас, так потом Князев прочтёт моё сообщение. Но как ни странно, Фоксхил как раз за компьютером и онлайн, поэтому, устроившись в кресле поудобнее, пишу:

«Спасибо за подарок».

«Знал, что ты не исполнишь обещание», — печатает Лис в ответ, но, кажется, его это совсем не расстроило, поэтому интересуюсь:

«Ты занят сейчас?»

«Нет, после ужина все заняты поздравлениями и каким-то старым фильмом по телеку. В нём мужик по пьяни попал в чужую квартиру с таким же адресом, но в другом городе».

Посчитав это знаком, прошу его зайти в голосовой чат, чтобы опробовать новые наушники. Арт до сих пор довольно шуршит подарочной бумагой, а я вхожу в игру. Заметив это, Лис присоединяется ко мне, любопытствует:

— Что делать будем?

В игре из наших больше никого нет и в рейд не сходить. Но я уже придумала кое-что:

— Пойдём за мной, покажу тебе кое-что. Нам нужно в выжженные земли, а оттуда в Запределье, через портал.

Поскольку всю игру Князев проходил исключительно рейдовыми группами в подземельях, он не избалован видами обычных локаций. Хочу отвести его в одну из них. И пока наши персонажи добираются до нужных точек, мы можем поговорить:

— Как вышло, что ты смог вырубить Тима с одного удара?

Глаза в глаза я бы этот вопрос точно не задала, а тут, пожалуйста, обстановка располагает. Но, даже не видя Лиса, чувствую, что он смутился:

— Ты сама видела как, — ворчит он. — Он просто не ожидал.

— Он десять лет занимается карате, — не желаю сдаваться я. Чувствую, что где-то рядом тот самый секрет, который знают все ашки, кроме меня. — А ты…

— А я по утрам подтягиваюсь на турнике с папой, соревнуясь, кто больше, — Князев усмехается и умышленно меняет тему: — Куда дальше идти?

Ладно, не хочет рассказывать — не надо. Выпытаю потом у Шумилова или Кати. Тем более мне есть, что выпытывать и без него.

— Садимся на грифонов[1], дальше нужно лететь, — Когда Лис послушно выполняет требуемое, продолжаю допрос: — А когда ты собирался рассказать мне о митинге у директора в твою честь?

— Я вообще не собирался тебе об этом рассказывать. А откуда ты знаешь? Катя рассказала?

Грифоны на мониторе уже пролетели над Зангартопью, внизу темнеет длинная горная гряда, а впереди виднеется рассветное небо над Награндом.

— Не Катя. — Отвечаю я, не собираясь раскрывать источник своей осведомлённости, потому что тогда разговор свернёт в то русло, в которое мне бы не хотелось. — Зачем ты попросил ашек вступиться за меня? Это было глупо и совершенно не нужно.

— Красиво здесь, — тихо комментирует Князев вместо ответа, когда его грифон, следом за моим, приземляется на парящий в небе остров.

Внизу раскинулись зелёные холмы и равнины. В озеро неподалёку от Телаара обрушиваются небесные водопады. Вокруг облака, похожие на беспорядочное смешение всех цветов сиренево-голубой гаммы. Отсюда игровой мир кажется прекрасным и бескрайним.

— Это место я и хотела тебе показать, — признаю́сь я с улыбкой, пока наши персонажи, отпустив грифонов, усаживаются на траве.

На улице кто-то нетерпеливый уже запускает фейерверки, но они звучат приглушённо, а голос Лиса в моих новых наушниках такой отчётливый, словно сейчас он со мной рядом:

— Я никого не просил, Ниса, — говорит он, и я уверена, что сейчас он улыбается. — После того, что случилось на пятничной дискотеке, они сами этого захотели.

— А что случилось на пятничной дискотеке кроме того, что Тим победил меня и я получила перелом, а ты победил Тима и получил проблемы?

От его негромкой усмешки у меня по рукам пробегают мурашки, а дыхание становится глубже и тяжелей. Его дыхание я тоже слышу — хорошие у меня всё-таки наушники.

— Ты повела их за собой, как настоящая королева, Ниса. Ты выбрала сторону, и они это почувствовали.

Как танк. Я вела как танк! И это была его сторона. Его. Не их. Почувствовали они, блин-малин.

— Полуянова — твоя королева, — фыркаю я и от непрошенной глупой ревности саму себя хочется пребольно стукнуть по лбу.

Князев снова усмехается:

— Ксенька никогда не была настоящей королевой. Тем более моей. С тобой всё иначе, Ниса. — Он говорит тихо, а на заднем плане голоса родителей, зовущих Елю и Лизу за стол. — Я люблю тебя.

Замираю. Молчу. Он произнёс это так легко, словно говорил уже сотню раз до этого. Лис не ждёт ответа — извиняется, что нужно идти и коротко попрощавшись, отключает микрофон.

Казалось, что тому, кто признаётся первым — сложней. Как прыжок с пирса в ледяную морскую воду. Но, оказывается, даже произнести «я тоже» не так уж легко. Оно неопределённое, недостаточное, слабое, не выражающее и малой доли моих чувств к Князеву. Я их только сегодня в полной мере осознала, когда обещания папе сыпались из меня практически неконтролируемо. Появление Лиса в моей жизни перевернуло приоритеты с ног на голову.

Смотрю на фиолетово-розовый рассвет над Награндом и фигурки игровых персонажей, застывших на парящем острове до тех пор, пока откуда-то из-за стены не раздаётся бой курантов. А когда беру в руки обновившийся, наконец, телефон, первым сообщением вижу, что Катя добавила меня в классный чат ашек, где одноклассники уже вовсю поздравляют друг друга с Новым годом.

[1] В игре World of Warcraft грифоны — это летающие существа, используемые Альянсом в качестве ездовых и боевых маунтов. Они представляют собой гибрид орла и льва, с туловищем льва и головой орла, крыльями и когтями.

38. Математика

21 января, вторник

Promises — EMO

— Это же целый двадцать один день будет, — хнычу я. — За это время с ума сойти можно.

Лис расслабленно перебирает мои волосы, пока голова так привычно лежит на его коленях. Он обещает с тёплой усмешкой:

— Я тоже буду скучать по тебе каждую минуту, Ниса-киса. И засыпать тебя сообщениями. Ты почти не заметишь моего отсутствия.

Через неделю Князев, как победитель олимпиады по праву, уедет во всероссийский детский центр «Океан», где будет не только отдыхать, но и соревноваться в знаниях с такими же ботаниками, как он. Из всей нашей школы едут лишь двое: Лис и ещё один мальчишка из бэшек. Это почётно, наверное, и я им даже горжусь, но скучать начинаю уже сейчас.

— Замечу, конечно. — Притягиваю его к себе за шею для поцелуя.

Раскрытый на нужной странице учебник по истории падает на пол, но ни один из нас не придаёт этому значения. Сейчас, пока я всё ещё передвигаюсь на костылях и остаюсь дома, Лис приходит почти каждый день, как только появляется свободная минута, и мне всё равно его мало. Вместе мы делаем уроки, готовимся к проекту, разговариваем. С Князевым никогда не скучно. У него есть ответ на любой вопрос, и он знает столько всего интересного, что в те моменты, когда мы не заняты поцелуями, я слушаю, восхищённо приоткрыв рот.

— Хочу тоже попробовать поступить в юридический вуз, — шёпотом признаю́сь я, на мгновение отрываясь для этого от его губ.

Эта идея не давала мне покоя ещё со дня нашего несвидания. Хотелось найти себе место рядом с Князевым, существовать в мире его приоритетов, видеть в его глазах не только восхищение, но и уважение. И данное папе обещание довершило начатое. Месяц понадобился для того, чтобы замысел полностью оформился в голове и вот, он облечён в слова и звучит не так страшно, как мне казалось.

Князев открывает глаза и недоверчивое удивление в них быстро сменяется нескрываемым восторгом. Я даже начинаю жалеть о том, что не сказала раньше.

— Попробуй поступить вместе со мной, — просит он, не отводя внимательного взгляда.

Притягивает ближе, помогая усесться к себе на колени, чтобы мы снова оказались лицом к лицу. Я осторожно сгибаю ногу в гипсе, на котором ровными буквами Князевского почерка написаны чёрным маркером буквы А и Е, объединённые знаком плюс. Такая у нас теперь математика.

— Это чересчур, Лис, у меня не получится. Сам говорил, какой там конкурс на каждое место, даже платное, — произношу я с сомнением, но он так смотрит, что мечта уже разрастается внутри — красивая, искрящаяся ослепительным новогодним фейерверком, слишком заманчивая, чтобы я могла найти достаточное количество сомнений и отказаться. Но я пытаюсь: — Не верю в то, что мечты сбываются.

— А я верю, — шепчет Князев и добавляет одними губами так, словно сообщает важный секрет: — Потому что моя — сбылась.

Когда он вот так держит моё лицо в своих ладонях, когда в зелёных глазах отражается то же обожание, что чувствую я сама, то слово «нет» просто физически невозможно выговорить. Ещё и Елисей продолжает проявлять хвалёную настойчивость:

— Перед отъездом я тебе все конспекты оставлю и подготовлю к экзаменам так, что у тебя просто не останется вариантов не сдать.

Это только у Князева подготовка к экзаменам вызывает восторг. У меня — исключительно приступы лёгкой, или не очень, паники. Без труда это заметив, лис применяет запрещённый приём, склоняется к моему уху:

— Ну давай же, Ниса-киса, соглашайся, — мурлычет он, вызывая обжигающую волну мурашек от шеи по самой поясницы, где их уже поджидает его ладонь. — Только представь, как здорово будет продолжить учиться вместе. Я буду писать за тебя все лекции, носить для тебя учебники и никому не дам тебя в обиду…

Представляю. Даже звучит очень соблазнительно. Воображение уже рисует все эти яркие и красивые картинки, в которых мне всё-таки нашлось место рядом с ним.

— Хорошо, — вопреки собственным привычкам, я даю обещание: — Я попробую.

— Мы попробуем, — поправляет Лис с ободряющей улыбкой.

От этого обещание сразу перестаёт казаться непосильной ношей, ведь Князев только что поделил ответственность на два. Такая математика мне тоже нравится. Благодарно касаюсь пальцами созвездия из веснушек, скольжу от одной другой, пока он с довольной усмешкой не прижимается щекой к моей ладони.

Лис ведь знал, что я этого захочу, сам осторожно подводил меня к этому решению намёками, говорил читать знаки и теперь рад, что всё идёт так, как задумано. Разозлиться бы за манипуляцию, но злиться на него не получается. Зато получается быть счастливой.

Никогда раньше не испытывала ощущения такого безграничного ликования, сравнимого по размеру с огромным океаном, простирающимся до самого горизонта. Это счастье, как пазл, состоит из нескольких частей: некоторая определённость с будущим, хорошие анализы Арта, поддержка ашек в классном чате, новые наушники… Но у важнейшего элемента этой мозаики я сижу на коленях, вдыхая аромат солнечного лета и ощущая тепло его кожи под кончиками пальцев.

В этот момент кажется, что во всём мире нет никого прекраснее Князева. Положив ладонь на его грудь, слышу, как под ней отбивает размеренный ритм сердце, с которым моё бьётся в унисон. В зелёных глазах столько пронзительной нежности, что я тону в ней, забывая обо всём остальном. Уроки, экзамены, поступление, его скорый отъезд — всё не важно, весь мир вокруг исчезает, а я полностью доверяю рукам, прижимающим меня к его телу.

— Ниса, — шепчет он так, словно это не имя, а заклинание.

Прикрываю веки, позволяя моменту поглотить меня целиком. Губы находят губы на ощупь. Поцелуй, сначала осторожный, нежный и трепетный, быстро превращается в нечто большее. Учащается сердцебиение. Дыхание становится рваным и хриплым. От каждого прикосновения жарко, как при температуре и когда я стаскиваю с Князева футболку, не встречаю абсолютно никакого сопротивления.

Тяжело дыша, он покрывает поцелуями мои виски, щеки, губы. Проводит языком по шее, заставив задрожать от удовольствия. Он и сам замирает и прикрывает веки, когда я веду пальцами по его груди и животу. Для Лиса всё это тоже ново, и его тело так восхитительно отзывается на каждое касание, словно я нажимаю кнопки, на клавиатуре, и запускаю программу, но результат каждый раз разный.

Мы исследуем друг друга, пробуем на вкус — кожа у Князева солоноватая, а поцелуи — сладкие, как розовая жвачка. Синхронно сходим с ума. Летим, уносимые ракетой, у которой уже отпали боковые и центральные блоки и осталась лишь третья, последняя ступень. Дальше — бескрайний космос, из которого ни один из нас уже не вернётся прежним.

Вскоре домашняя майка тоже оказывается на диване вместо того, чтобы быть на мне, и я теряю себя в невероятно чувственном ощущении от прикосновения кожа к коже. В голове нет ни единой мысли, нет стеснения и нет контроля, остались только инстинкты, подчинённые желанию двигаться в ритме, который слышим сейчас только мы двое: прижиматься, тереться, выгибать спину, подставляясь под его ласки. Поэтому когда Лис отстраняется, разрывая поцелуй, хочется негодующе застонать.

— Ель, пожалуйста, — шёпотом прошу я и тянусь губами к его губам, но Князев лишь легко касается моей щеки пальцами.

— Не сейчас, Ниса. — Лис пытается выровнять дыхание, шумное и тяжёлое, будто только что после стометровки. Приходится открыть глаза, чтобы встретиться с его взглядом: расфокусированным, с огромными зрачками, почти закрывшими собой зелёные радужки. — У тебя мама скоро домой вернётся. И я не хотел бы, чтобы наш первый раз был таким.

Наваждение не собирается отпускать слишком быстро. Мама? Это последнее, о чём я думаю. Хочется, чтобы наш первый раз был сейчас. И, всё ещё сидя на коленях Князева, я очень явственно ощущаю, что он тоже очень этого хочет, слишком уж его физиология выдаёт. Тогда зачем он отстранился?

— Каким таким? — интересуюсь я, с трудом вернув себе способность говорить и формировать из слов связные предложения — там, в бескрайнем космосе, из которого мы вернулись только что, слова были совершенно не нужны.

— Таким. — Он отвозит взгляд, но тут же скользит им по моим ключицам туда, где отсутствует майка. Кончики пальцев обводят выступающие позвонки на моей спине. — Торопливые полчаса? С переживаниями о том, что нас оборвут на самом интересном месте? Это не то, чего я хочу.

Туман желания в голове начинает рассеиваться только сейчас, и, неожиданно смутившись собственной наготы, я обнимаю себя за плечи. То, что хотя бы у одного из нас есть здравый смысл — это, конечно, хорошо. Плохо, что проявляет он его так не вовремя. Интересуюсь нахмурившись:

— А чего ты хочешь?

— Хочу, чтобы он был необыкновенным. И он будет.

Проблема в том, что в отличие от Князева, я ждать не умею совершенно. Мне нужно всё и сразу. И я привыкла это получать. Поэтому, вместо того чтобы согласиться, я, наоборот, прижимаюсь к нему. Шепчу прямо в ухо:

— Будет. — Осторожно прикусываю зубами мочку и скольжу языком вниз по шее.

Его длинный рваный вдох звучит приятнее любой музыки.

— Ниса, — выдыхает Лис. — Не надо.

Эта его внутренняя борьба, чистота и правильность сводят меня с ума. Говорят, в первый раз бывает больно, но я не боюсь боли. Рядом с Князевым я вообще ничего не боюсь. Осталось только перебороть его серьёзность и безукоризненность. Интересуюсь с сомнением:

— Это нормально, когда одни и те же качества в человеке одновременно и бесят, и восхищают до мурашек?

— У меня так с тобой, — отвечает Лис с улыбкой, касаясь пальцами моих губ.

Ещё бы. Могу себе представить.

— Пусть первый раз будет сейчас. — Ёрзаю на его коленях, позволяя и без того коротким шортам задраться непозволительно высоко. — А тот, необыкновенный, которого хочешь ты, тоже обязательно будет, но потом.

На минуту, в течение которой его ладони блуждают по моим бёдрам, Князев прикрывает веки, но потом ему каким-то образом удаётся взять себя в руки.

— Нет, — категорично заявляет он, немного смягчив собственный отказ вымученной улыбкой. После этого Лис целует меня в кончик носа, осторожно ссаживает с собственных колен и подаёт майку. Несколько раз моргает, чтобы отогнать искушение плюнуть на собственные принципы, и добавляет: — Не сейчас.

Подражая Арту, недовольно фыркаю. Смотрю на удаляющегося в сторону ванной Князева и любопытствую:

— А когда?

— Когда нам обоим исполнится восемнадцать, — доносится из ванной под шум льющейся из крана воды.

Я подскакиваю с дивана, как ужаленная. Стараясь поменьше задействовать загипсованную ногу, иду в ванную, на ходу натягивая майку. Переспрашиваю, надеясь, что мне послышалось:

— Ты это серьёзно?

Поскольку дверь не заперта, вхожу. Лис склонился над раковиной и с фырканьем умывает лицо холодной водой. Хорошо так умывает, качественно — по пояс. При виде того, как прозрачные капли стекают по подтянутому торсу, цепляясь за мурашки, сглатываю и понимаю, что мне само́й сейчас холодный душ не помешает.

— Абсолютно, — отвечает Князев, с благодарностью принимая из моих рук полотенце.

— До твоего — в апреле осталось немного, но ты предлагаешь ждать ещё и до моего — в июле? Ты в своём уме?

Прежде чем ответить, Лис вытирается так же обстоятельно, как и умывался, а потом с улыбкой возвращает мне полотенце.

— Ниса, я ждал десять лет. Несколько месяцев — почти ничего не изменят. — Он сгребает меня за плечи, вместе с полотенцем, крепко прижимая к себе. Негромко выдыхает куда-то в висок: — Я и так иногда не могу поверить, что ты со мной и однажды утром не выяснится, что всё это мне просто приснилось.

И, отпустив, Лис, как ни в чём не бывало шагает обратно в гостиную. Поглядываю на часы. Мама действительно должна прийти с минуты на минуту, а у нас с Князевым негласная договорённость, что с родителями лучше не пересекаться.

— Может, ты просто… переживаешь? — с сомнением предполагаю я.

К тому моменту, как я добираюсь в гостиную, Лис уже успел натянуть мятую футболку и теперь надевает худи, путаясь в рукавах.

— Немного, — признаётся Князев, пытаясь пальцами пригладить взъерошенные волосы, и добавляет с усмешкой. — У тебя отец — судья. Если он об этом узнает, я легко могу представить, с каким лицом он будет выносить мне приговор в том самом зале, куда ты водила меня на несвидание.

Не могу понять, серьёзно он, или шутит. Вообще-то, теоретически возраст согласия действительно — восемнадцать. Но фактически пока несовершеннолетними являемся мы оба — любые отношения между нами уголовно ненаказуемы, и Князеву об этом известно куда лучше меня.

— Долгое предвкушение порождает проблему завышенных ожиданий, — мрачно сообщаю я, когда Лис, наконец, выпутывается из рукавов худи и лукаво усмехается:

— Я сумею оправдать твои ожидания.

— А я твои? — Обнимаю его за талию, утыкаясь носом в ямочку между ключиц.

— И ты — мои, — Князев притягивает ближе и целует в висок, добавляет шёпотом: — Люблю тебя, Ниса-киса.

Потом смотрит на смарт-часы и нехотя отстраняется:

— Мне пора. Завтра принесу тебе конспекты, начнём готовиться.

Когда он уходит, накинув на влажные волосы капюшон, осторожно прикасаюсь пальцами к распухшим от поцелуев губам. Я ведь так и не решилась ему признаться, хотя в том, что люблю, у меня теперь нет никаких сомнений. Просто эти слова постоянно как-то не к месту. Но я обязательно выговорю их до его отъезда. Почему-то это кажется важным.

Сознание услужливо подбрасывает картинки Князева без футболки, ямочек на его пояснице и капелек воды, стекающих с плеч по груди. Ловлю собственный взгляд в зеркале: обалделый и говорящий сам за себя. И с тоскливым вздохом отправляюсь умываться, чтобы к маминому приходу привести себя в нормальный вид.

39. Честность

6 февраля, четверг

Call My Name — EMO, YOLO

Без гипса живётся хорошо. Можно выходить на улицу, потому что нога, наконец, помещается в ботинок. Можно вернуться в школу. Можно смело мыться в ванной. Можно носить узкие джинсы, и забираться на крышу старой музыкалки тоже можно.

Но без Лиса живётся плохо. Без него нет рейдов. Без него мне одиноко за нашей первой партой. Без него в школе скучно. Без него делать на крыше музыкалки нечего, привычные вещи перестали приносить удовольствие, а жизнь превратилась в ожидание звонков и сообщений.

И Князев звонит почти каждый день по вечерам, но разговоры слишком короткие, часто ограничивающиеся заверениями в том, что он тоже скучает. В «Океане» каждый его день расписан мероприятиями под завязку. Представляю, как ему это нравится — выжимать максимум из каждой минуты. Я по голосу слышу, что Лис в восторге, но не завидую, нет, просто хочу, чтобы он поскорее вернулся и исчезло ощущение, что от меня самой оторвали какой-то важный кусок, без которого я теперь неполноценна.

Тренировок тоже нет. Для них нужно разрешение спортврача. Я уже была у него трижды, но получила категорическое «нет» и требование подождать хотя бы до середины февраля. Вчера я приходила в спортзал просто так, но Андрей Владимирович отправил домой, сказав, чтобы не смела отвлекать остальных и без справки не появлялась.

Сэмпай зол и на меня, и на Тима. За то, что подрались, за то, что получили травмы, за то, что из-за этого пропустили важные соревнования, на которых он возлагал на нас большие надежды. Меня и саму это расстроило. Шестакова, думаю, тоже. Мы не общались после той бойни на новогодней дискотеке. Тим и сам долго не появлялся на занятиях после сотрясения и не стремится общаться со мной, но я и сама не ищу с ним встреч.

Вэшки привычно воюют с ашками, но как-то вяло, без прежнего энтузиазма. Такое чувство, что не только я и ашки, но и вся школа в ожидании Лиса впала в подобие анабиоза. Даже учителя не особенно свирепствуют, объясняя это тем, что нам и без того приходится готовиться к экзаменам. И я правда готовлюсь: к урокам, экзаменам, проекту. Сама себя не узнавая, перевоплощаюсь в одну из ботаников, мимикрирую под окружающую среду. Не знаю даже маска это, желание порадовать Лиса или я теперь действительно такая?

— Она попыталась поставить мне подножку, — рассказывает Юля Власова, но я почти не слушаю, задумчиво отламывая кусочки от булки и отправляя с рот. — А когда я споткнулась, но удержалась на ногах, хотела толкнуть. Но когда Борю рядом заметила — не стала…

В столовой шумно, и гул голосов такой монотонный, что я зеваю. К тому, что в отсутствие Лиса ашки будто бы невзначай сообщают о пакостях вэшек мне, перестало удивлять. На сей раз отличилась Ефименко, да и то так отличилась, слабенько, без последствий.

— Надо было ей вломить, Борь, — безапелляционно комментирует Шумилов, отпивая чай из Катиного стакана. — И в следующий раз не полезла бы.

Лукин пожимает плечами:

— Она сбежала слишком быстро. Не гнаться же за ней. Или надо было? Ты что думаешь, Ниса?

Не так давно я согласилась бы с Шумиловым, но теперь слишком хорошо знаю, что ответил бы Князев. Поэтому стараюсь быть честной:

— Всё норм, Борь. Не сто́ит вестись на глупые провокации.

Ашки ведь всегда играли в защите. Все предыдущие десять лет обучения. Это не было таким заметным, пока я училась с вэшками, но теперь стало слишком явным. Инициатором войны был Тим. Всегда. Он подначивал одноклассников нападать и устраивать ашкам пакости. Он спать спокойно не мог, если никто из его пешек не поддел врагов, не толкнул, не облил чем-нибудь, не испортил их вещи. Но с чего всё началось? Неужели причина в одной лишь зависти к «рыжему ботанику»?

Теперь я начинаю понимать, что где-то здесь кроется разгадка того секрета, о котором знают почти все ашки, но не я. И притом что теоретически я стала одной из них — меня включили в классный чат, мне помогают, со мной советуются — никто не рвётся раскрывать тайну того, почему король этого класса Князев, а не Шумилов.

После уроков я задерживаюсь в библиотеке, чтобы взять нужную для экзаменов по истории литературу. Поэтому домой иду одна и чуть позже обычного. Перед приближающимся снегом погода стоит пасмурная, но безветренная. На школьном крыльце стая голубей клюёт рассыпанные кем-то семечки и даже не думает прерывать своё занятие, когда я прохожу мимо. А на трубах теплоизоляции курит Тим. Один. И сверлит меня при этом пристальным взглядом.

Понятия не имея, зачем делаю это, подхожу к нему и сажусь рядом, как будто ничего, что произошло между нами за прошедшие месяцы, не случилось. Меня не переводили к ашкам, а Шестаков не предавал и не настраивал против меня весь класс. И всё же, я ни секунды не сожалею о том, что это случилось, ведь иначе мы с Лисом так и остались бы друг другу чужими. Поэтому я Тиму даже благодарна по-своему.

— Не боишься, что твой Князев этого не одобрит? — ехидно интересуется бывший друг, выдыхая в морозный воздух сигаретный дым.

Он ждёт, что я отреагирую на выпад заявлением о том, что Лис не мой, но я не хочу быть предсказуемой и с некоторых пор не отказываю себе в удовольствии его позлить:

— Мой Князев позволяет мне делать всё, что захочется. Этим он выгодно отличается от тебя, Тим.

Шестаков фыркает. Вижу, что задела его, но развивать тему он не решается:

— Скажи, Ниса, в чём я ошибся? Мы ведь с тобой десять лет были не разлей вода. Прошли вместе через столько проблем, столько пережили. А ты так легко вычеркнула меня из своей жизни.

Сперва даже кажется, что Тим в чём-то прав, но потом я вдруг понимаю, что не было у меня раньше настоящих проблем. Чаще они были как раз у Шестакова, а я всегда мчалась ему на выручку. Переломным моментом, с которым я не сумела бы справиться в одиночку, стал перевод к ашкам. И если бы тогда Тим поддержал, помог отбиться, дал понять, что я не одна и могу на него рассчитывать — всё было бы иначе. Но всё это сделал не он. И есть ли смысл сейчас объяснять Шестакову всё это?

— Ты сам вычеркнул, Тим. А сейчас вкладываешь все силы в борьбу за то, что на самом деле тебе совершенно не нужно. Хватит. — Я меланхолично болтаю в воздухе не достающими до земли ногами.

— Тебе откуда вообще знать, что мне нужно? — вскидывается он, но тут же кривит губы в кривой усмешке. — Позволь и мне тоже делать то, что захочется.

— И чего тебе хочется, Тим?

— Хочется ненавидеть его, и я ненавижу, — выдыхает он вместе с новым облаком горького дыма.

Ненависть — интересное чувство. Оно яркое, как огонёк зажигалки, и так же, как этот огонёк, может многое спалить на своём пути. Ненависть Шестакова к Князеву — для меня не новость. Тим ненавидел короля ашек давно, ещё с начальной школы, когда все мы были совсем детьми. Тогда поводов для войны ещё не было, но Тим умудрился их найти.

Понимая, что подобралась к тому самому секрету, осторожно интересуюсь:

— Между тобой и Князевым что-то произошло? Что-то, что послужило причиной для начала войны?

Шестаков тушит сигарету и спрыгивает с труб. Кривит губы. Смотрит на меня исподлобья:

— А даже если и так, то что? Князев точно не расскажет тебе, и я тоже не расскажу. Это останется между нами.

Но мне достаточно того, что он признал сам факт. Это — само по себе небольшая победа.

— Вот и оставь это в прошлом, Тим, — пристально глядя на него, прошу я. — Оставь в прошлом и забудь.

— Если сейчас снова скажешь про доучиться спокойно, Романова, я тебя ударю. — Шестаков ерошит рукой светлые волосы и сплёвывает на утоптанный снег. — Иногда мне кажется, что тебя я тоже ненавижу. Между дружбой, любовью и ненавистью такие тонкие грани. Кто я для тебя?

Знаю, что он не ударит, несмотря на угрозу. Это тот же парень, что одним ударом сломал мне ногу, но сейчас Тим не опасен. Тем не менее слова о тонких гранях очень точно его характеризуют, и ответить «больше никто», я не решаюсь, хотя чувствую к нему сейчас лишь равнодушие, холодное и стерильное, как спиртовые салфетки, которые я прикладывала к разбитой губе после дискотеки.

— Бывший одноклассник , бывший спарринг-партнёр, — нахожу я, наконец, правильное определение. — И бывший друг.

Шестаков щурится и хмурит брови. Напрягается его шея в расстёгнутом вороте куртки и сжимаются кулаки. Он явно хотел услышать не то. Но врать я не стану. Я с ним честна.

— Как скажешь, Романова, — произносит Тим, вызывая ощущение дежавю с сентябрьским вечером, когда я уже слышала от него подобное с той же угрожающей интонацией.

И точно так же, как и в сентябре, я смотрю ему вслед, позволяя уйти первым, несмотря на то, что нам по пути.

Сейчас о том, что не переведись я к ашкам, мы с Шестаковым всё ещё были бы на одной стороне, даже думать не хочется. Слишком сильно у меня изменились приоритеты. И я сама теперь совсем другая. Словно поднялась на другую ступеньку, а Тим остался где-то внизу. От этого наша дружба сразу закончилась и стало понятно, что больше нам не по пути.

— Ты дома, мам? — удивляюсь я, обнаружив в прихожей её сапоги.

Выглянув из кухни, мама устало отзывается:

— Только пришла.

Она размешивает ложкой ярко-жёлтый порошок, растворяя его в стакане с водой.

— Ты что, заболела?

— Затемпературила что-то, — мама отпивает из стакана глоток и морщится. — Отпросилась с работы, чтобы пару дней отлежаться.

Торопливо распутываю обвязанный вокруг шеи шарф, снимаю куртку и ботинки и тоже иду на кухню.

— Так иди ложись, мам, — я касаюсь ладонью её горячего лба. — А я сделаю всё. Может, таблетки какие-нибудь нужны?

Но мама заверяет, что всё есть и ей просто нужно отдохнуть, уходит в спальню. Ужин я готовлю сама и ем тоже сама — Арт, усевшийся на стул напротив меня не в счёт. Убрав посуду, снова заглядываю к маме:

— Не спишь? Может, поесть принести?

— Не нужно, Ниса, — хрипловато отзывается она из-под одеяла, и я подхожу ближе.

Свет в комнате приглушён. Пахнет сиропом от кашля. Мама действительно выглядит усталой и больной. Приношу влажное полотенце и осторожно кладу на её лоб.

— Сашка так всегда делал, — утомлённо усмехается она. — Ты так на него похожа, Ниса.

То, с какой нежностью она говорит о нём, да ещё и смеет меня с ним сравнивать, переключает какой-то рычаг в голове, от которого моё спокойствие и меланхолия мгновенно трансформируется в злость:

— Не хочу быть похожей на него, мам! — выплёвываю я. — Он ведь предал нас обеих, а ты до сих пор…

— Не надо, Ниса.

Это она зря защищает его. Хаос внутри не только не утихает, но и разгорается, словно сухая бумага от поднесённой спички.

— Что значит не надо? Он посчитал, что чужая семья лучше нашей! Посчитал, что ни ты, ни я ему не нужны!

— Ниса… — мама приподнимается на постели, поняв, что меня теперь не остановить так просто. — Послушай меня…

— Не хочу я слушать! Ни как ты жалеешь его, ни как защищаешь, ни как сравниваешь с ним меня!

— А придётся, — отрезает она необычно холодно. Вижу, как мама морщится, превозмогая слабость, но всё же настроена решительно: — Я и так слишком затянула с этим разговором.

— С каким ещё разговором?

От резкой перемены в мамином тоне мой пыл ругаться немного ослабевает. Хмурюсь и присаживаюсь на край кровати.

— С таким, — собеседница досадливо вздыхает. — Прекрати его винить, Ниса. Мы взрослые люди. И это касается только меня и его.

Фыркаю и закатываю глаза. Тоже мне тайна. Папа ведь пытался сказать мне то же самое, но это лишь разозлило меня ещё больше. Но мама не останавливается на сказанном и продолжает:

— Никого он не предавал. Саша как раз хотел семью, Ниса. Нормальную. Ему нужна была жена, которая будет готовить ужины, печь пирожки и заглядывать ему в рот. Он не смог мириться с моими амбициями и командировками. Иногда любви недостаточно.

Я открываю рот, чтобы что-то возразить, но тут же закрываю, понимая, что возразить нечего. Не раз ведь слышала, как папа сам это говорил. Как просил маму бросить работу. Думала, это шутки.

— Развод — это наше общее решение. Жаль, что он сказался на тебе, но это наши отношения, Ниса. Прости нас обоих. Или если винишь, то и меня вини тоже.

Встаю с кровати и ухожу, ничего не ответив. Новость слишком огорошила меня. В который раз за последнее время перевернула мой мир с ног на голову. Он и без того в этом учебном году безостановочно, словно турникет метро в час пик. Я ведь с папой три года не разговаривала, посчитав его единственным виноватым, а тут, оказывается « это наши отношения». Блин-малин.

Арт уже улёгся в моей комнате и вылизывает перед сном пушистый хвост.

— Это наши отношения, — противным голосом передразниваю я, падаю на постель и добавляю задумчиво: — Иногда любви недостаточно.

Думала у взрослых с отношениями проще. Любишь — женись, не любишь — разводись. Оказывается, у них тоже полно заморочек. Беру в руки телефон, чтобы проверить сообщения от Лиса, и он, словно почувствовав, как раз присылает одно:

«Как прошёл твой день, Ниса-киса».

В сообщениях многого не расскажешь. Новости класса Князев узнает из чата, про Тима я рассказывать не стану, а про родителей — не стоит. Это же их отношения.

Поэтому печатаю:

«Ничего нового. Скучаю по тебе. Надеюсь, тебе там весело».

«Весело, — отвечает Лис, не ощутив в сообщении сарказм, но я не до конца уверена, что действительно его туда вкладывала. — Сегодня была экскурсия в океанариум, олимпиада по химии, квест-игра и концерт».

Молчу. Со вздохом убираю телефон, не зная, что ответить. День Князева расписан посекундно, всё как он любит. Беру в руки его конспект по обществознанию, собираясь читать на ночь, но вместо этого зачем-то провожу подушечками пальцев по ровным угловатым буквам. В этот момент от Лиса приходит ещё одно сообщение:

«Но как бы ни было весело и интересно, я дни считаю, чтобы скорей вернуться к тебе, Ниса-киса. Люблю тебя. Спокойной ночи».

«Спокойной ночи», — пишу я, почему-то отвечая лишь на последнюю фразу.

40. Заставка

14 февраля, пятница

Bittersweet Memories — REMARK

В День всех влюблённых в школе царит радостное воодушевление. Все эти ящики с разноцветными валентинками и хихикающие парочки в коридорах. Даже учителя, кажется, закрыли глаза на всё это безобразие, понимая, что дурдом рассчитан только на сегодня, а в понедельник сумасшествие прекратится так же стихийно, как и началось.

Старательно удерживаюсь от демонстративного закатывания глаз, но сама то и дело поглядываю на телефон: вдруг Лис найдёт время, чтобы написать днём, а не вечером. И несмотря на то что новых сообщений нет, каждый раз, глядя на фото, я улыбаюсь. Даже если Князев не напишет, сама напишу ему вечером и призна́юсь в любви. В конце концов, сколько можно тянуть? А сегодня даже день подходящий.

В шуме чужих разговоров на перемене отвлечься немного проще:

— Тебе больше БТС нравится, или Блэкпинк[1]? — интересуется Власова у Ватутиной, не допуская даже мысли, что помимо этих групп существуют ещё и другие музыкальные исполнители.

Катя тянет задумчиво:

— М-м-м-м… — Она заплетает Юльке высокую косу-колосок, поэтому подруга не видит, какое у неё при этом лицо. — Я даже не знаю. А тебе, Ниса?

— Мне Эванесенс нравится, — отвечаю я, не собираясь делать вид, что слышала хоть что-то из к-попа.

Юля хмурит брови

— Знаю только одну её песню. — Она усмехается и благодарит Катю за новую причёску. Добавляет мечтательно: — Но в к-попе не только песни главное, вообще-то. Ты айдолов видела?

Видела, но как-то не впечатлилась. Ну мальчики, ну одеты интересно. Ни один не зацепил — на вкус и цвет фломастеры разные.

— Среди них просто рыжих нет, — комментирует Катя, но беззлобно, по-доброму.

И поэтому я тоже усмехаюсь и даже взгляд отвожу, встречаясь им с Ксенькой.

Она не улыбается и в разговоре не участвует, хотя слышит.

— Почему нет? — Власова смотрит на себя в зеркало, любуясь косой. — А Тэхён?

— Не в моём вкусе, — пожимаю я плечами, понятия не имея кто это.

— А когда возвращается тот, кто в твоём вкусе?

Тоже считаю дни до его приезда: остался всего один целый и две половинки, сегодняшняя и послезавтрашняя. В воскресенье мы увидимся. Даже если для этого мне придётся заявиться к Князеву домой, плюнув на все наши договорённости и необходимость чаепития с его мамой, от которого я старательно отнекивалась почти полгода. Просто я не знала, что можно скучать по человеку так сильно. Отвечаю, пытаясь не выдать, что сердце при мыслях о Лисе снова забилось быстрей:

— В воскресенье.

— Вы снова вместе, да? — лукаво интересуется Юлька. — Раз ты вернулась на первую парту.

Новая коса никак не даёт ей покоя, и Власова кокетливо накручивает её кончик на указательный палец.

— Я вернулась, потому что Шумилов заколебал намёками о том, что место рядом с Катей — его, — смещаю я фокус с себя на Ватутину.

Никита действительно сам попросил меня пересесть, сказав, что времени до конца учебного года не так много, чтобы он ждал, пока мы с Лисом помиримся окончательно.

Ватутина довольно улыбается:

— Вместе-вместе. — Она кивает. — Я видела заставку на твоём телефоне.

— Да, а что там? — оживляется Юлька.

На заставке селфи в зеркале, на котором Лис целует меня, а я смотрю в камеру. Там на моей ноге гипс с нашими инициалами. Руки Князева сжимают ткань футболки на спине, а мои — зарылись в рыжие волосы. Фото слишком личное, искреннее, но когда смотрю на него — тоску переживать проще.

— Ничего. — Убираю телефон в карман и возвращаюсь за первую парту, потому что звонок ознаменовал начало урока.

И всё же, не могу удержать себя от желания то и дело проверять входящие сообщения, пока не осознаю, что вместе со мной постоянно заглядывает в мой телефон Полуянова. Со дня моего возвращения за первую парту Ксенька снова пристально следит за мной со второй, подтверждая правило о том, что к врагам лучше не поворачиваться спиной. Поэтому я поворачиваюсь боком и шепчу нараспев:

— Любопытной Варваре на базаре нос сломали, Ксюш. Спроси у Крапивина — я могу.

И когда я снова оборачиваюсь к доске, двое за моей спиной о чём-то шепчутся. Неужели она действительно у него про нос спрашивает? Но вообще, пусть обсуждают что хотят. Мне лекцию по праву записывать нужно, чтобы Лис мог переписать, когда вернётся — он ведь и так много пропустил.

Так и не дождавшись сообщения от него, после уроков я звоню папе:

— У тебя же обед сейчас?

— Обед, — подтверждает он. — Что-то случилось?

— Нет, пап. Просто поговорить хотела. Могу приехать, если не занят?

Больше недели я думала над мамиными словами. И если сначала злилась на родителей ещё больше, теперь передумала. Если я сама не хочу, чтобы кто-то лез в мои отношения, то зачем лезу в чужие, пусть даже косвенно меня касающиеся?

— Давай я сам приеду, — предлагает отец. — Так будет быстрее. И успеем до двух пообедать вместе.

Чёрный джип появляется у школьного крыльца через десять минут, я даже замёрзнуть не успеваю. Прощаюсь с несколькими одноклассниками, тоже дожидавшимися, пока родители их заберут, и бегу к машине.

— Привет, пап.

Прежде чем сдвинуть рычаг переключения передач, отец проходится по мне внимательным взглядом. Ещё бы. Дочь позвонила ему первой, и сама предложила встретиться — немудрено, что он предполагает вероятность наступления апокалипсиса.

— Всё в порядке, правда, — усмехаюсь я, и поняв, что я не стану просить его спрятать чей-нибудь труп, папа всё же заставляет машину тронуться с места.

В дороге мы разговариваем о чём-то совершенно незначительном: о слишком тёплой для февраля погоде; о том, что мама заболела, но уже выздоровела; о подготовке к экзаменам.

— Что закажешь? — интересуется папа, листая меню в уютном маленьком ресторане, в которой мы тоже когда-то ходили ужинать всей семьёй.

— Карбонару, чизкейк с Орео и чай.

И пока он диктует заказ улыбчивому официанту, я мысленно повторяю про себя заранее заготовленную речь. У меня с этим сложно. Снова придётся говорить трудновыговариваемые слова, только на этот раз не Князеву, а папе. Но собрав всю решительность и смелость, признаю́сь:

— Я задолжала тебе извинения.

— Да? — Папа недоверчиво поднимает смоляную бровь. — Когда я тебе такое сказал, ты сбежала из кафе, швыряя кружки.

— Та кружка сама разбилась. — Воспоминания заставляют меня поморщиться. — Но, если хочешь, я могу извиниться и за это.

Он улыбается. Не так, как улыбался последние три года, а так, как раньше, когда, успокаивая меня в детстве, дул на мою разбитую коленку и говорил, что до свадьбы она обязательно заживёт.

— Не надо извинений, Ниса, — вздыхает отец. — Мне будет достаточно, если ты просто не будешь больше мучить меня трёхлетним молчанием.

А я-то думала, что он те три года не заметил даже. Но папа редко проявляет эмоции. Уметь держать лицо при любых обстоятельствах — издержки его профессии.

— Всего-то? А вызовы к директору? Драки? Плохие оценки? Поступление?

Папа что не понял, что у него карт-бланш? Что его дочь настолько искренне чувствует себя виноватой, что готова прямо сейчас стать пай-девочкой, по одному только щелчку его пальцев? Но он продолжает улыбаться так, как будто понял:

— Я прекрасно понимаю, что ты растёшь, Ниса. Что противостоишь всему миру, узнаёшь и пробуешь новое, ошибаешься, оступаешься, учишься быть взрослой, ищешь себя. Думаешь, я был паинькой в твоём возрасте? Жаль, ты была слишком маленькой, когда не стало моих родителей — уж они бы тебе рассказали. — Он прерывает монолог, позволяя официанту расставить на столе принесённые блюда, а как только тот уходит, продолжает: — Оценки? Разве раньше тебя хоть раз ругали за двойки? Мы с Олей всегда придерживались позиции, что учёба — не главное. Поступление — тоже, на самом деле — ерунда. Забудь про то обещание. Ты можешь стать кем захочешь, Ниса, а мы с мамой тебя поддержим.

Не замечая остывающую на тарелке пасту, смотрю на папу во все глаза. Так это у меня получается… карт-бланш?

— Я стану юристом, пап. Не потому, что пообещала тебе тогда. Потому что сама этого хочу.

Думала, он обрадуется. Поддержит. Возможно, даже будет в восторге. Но папа какое-то время задумчиво ковыряет вилкой салат.

— Ты хочешь? Или этого хочет Елисей Князев? Тебе же вообще программирование нравилось? — наконец скептически выдаёт он.

Я или Лис? А разве есть разница? Я просто читаю знаки.

— За время подготовки к проекту он успел заразить меня этой идеей. И я вдруг поняла, что право — это по-настоящему интересно. И что у меня может получиться. Знаешь, я не вижу себя программистом. А юристом — вижу.

Вот теперь он доволен. И, кажется, даже горд.

— Хорошо. Ты ведь знаешь, что можешь рассчитывать на мою помощь?

— Знаю, пап. — Я опускаю глаза в тарелку, потому что ей проще признаться: — И мне эти три года тоже тяжело дались.

Из ресторана мы выходим в приподнятом настроении. А когда папа останавливает машину у дома, я, поддавшись порыву, обнимаю его на прощание и бормочу, что люблю.

Папу я правда люблю и больше не злюсь. Но ещё это своеобразная тренировка. Оказывается, признаваться в чувствах почти не страшно. Он треплет меня по волосам и смеётся:

— Я тоже люблю тебя, Ниса.

И после этих слов в груди тепло, как от чашки горячего чая. Надеясь, что когда Лис напишет, я сумею признаться ему с той же лёгкостью, я собираюсь на тренировку. Впервые после долгого вынужденного перерыва. Спортврач дал разрешение, с учётом того, что тренировки должны быть облегчёнными и будут прекращены при малейшем ухудшении самочувствия.

Тим тоже получил справку, только ему для этого пришлось пройти целую комиссию — мы пересеклись с ним в поликлинике, но Шестаков оскорблённо отвернул лицо, делая вид, что мы незнакомы, а я театрально закатила глаза, делая вид, что он придурок.

Но я права — на тренировку бывший спарринг-партнёр тоже приходит.

— Чтобы даже не подходили друг к другу, ясно⁈ — хмурится сэмпай, переводя взгляд с меня на Тима.

Он всё ещё зол. История о нашей эпической битве — строго секретная, поэтому, разумеется, всей школе о ней известно. Не удивлюсь, если кто-то из учителей даже видео Андрею Владимировичу показал, не преминув ляпнуть что-нибудь вроде «вот чему вы их там учите на своём карате». Поэтому мне честно стыдно. И за вот это всё, и за то, что проиграла. Поэтому искренне опускаю глаза в пол, в то время как Шестаков, наоборот, гордо задирает вверх подбородок.

Но на тренировке он действительно старается держаться от меня подальше. Демонстративно игнорирует, но я этому даже рада. Приятно размять мышцы после долгого застоя — удовольствие, сравнимое с летним днём на морском берегу. Энергия наполняет меня, как тот самый стакан с водой. Только теперь эта вода — розовая, как жвачка, или как любовь.

В спаррингах со мной Костя Киреев работает осторожно и, в основном по корпусу. Об этом даже просить не пришлось, он и так понимает, а когда я благодарю, усмехается:

— Выздоравливай, Романова, без тебя было скучно.

И после тренировки я почти не устав, направляюсь в раздевалку, когда меня останавливает сэмпай:

— Ниса, подойди на минутку.

Остальные ребята расходятся, Тим тоже исчезает, напоследок скользнув по мне любопытным взглядом.

— Скажи, мне есть о чём переживать? — спрашивает Андрей Владимирович, когда кроме нас в пустом зале почти никого не остаётся.

Склоняю голову к плечу, оказавшись не готова к такому вопросу. Он мог спросить конкретнее, но спрашивает именно так. Поэтому вынуждена уточнить:

— Вы о чём?

— О том, что два моих борца подрались за пределами татами. — Он скрещивает на груди руки. — И не просто подрались, но и нанесли друг другу увечья. Я ведь должен был что-то предпринять, чтобы этого не случилось, но не предпринял. И судя по всему, конфликт между тобой и Шестаковым никуда не делся. Спроси я Тимура, он точно ответил бы, что со своими разногласиями вы разберётесь сами, но я спрашиваю у тебя.

Он винит себя, вот в чём дело. Я вздыхаю и отвожу взгляд:

— Строго говоря, я не наносила увечий Тиму, но это нисколько меня не оправдывает. И если кто-то и мог что-то предпринять, чтобы предотвратить ту драку, так это мы сами, но мы не сумели. — Нахожу в себе силы, чтобы посмотреть ему в глаза и признаться: — Мне жаль, Андрей Владимирович. Каждый из нас сделал выводы. И это не повторится.

— Я смотрел видео, Ниса, — на губах сэмпая появляется усталая улыбка. — Тимур забыл то, чему я вас учу. Упустил контроль за своими эмоциями и агрессией. Перестал следовать принципам справедливости и чести. Но пострадала ты. Поэтому тебе решать. И если ты скажешь, он больше не появится на тренировках.

Если я так скажу, то тоже перечеркну принципы справедливости и чести, потому что именно я неслась вперёд, в надежде хорошенько вмазать Шестакову. И то, что тот бой проиграла именно я, а не он — не важно.

— Не надо, — уверенно произношу я. — Нам осталось тренироваться несколько месяцев. Впереди майские соревнования. Я не хочу, чтобы из-за той драки Тим этого лишился, это будет неправильно.

Сэмпай щурится, но я подозреваю, что именно такого ответа он от меня и ждал:

— Я тебя услышал. Иди, Ниса. Ос[2].

— Ос, сэмпай

В зале тишина, лишь монотонно гудят лампы под потолком. Босые ноги покалывает прохладой, приятно контрастирующей с жаром разгорячённого тренировкой тела. В раздевалке тоже тихо. Дверца шкафчика поскрипывает, когда я достаю оттуда сумку с формой, собираясь переодеться. Но едва развязываю пояс, понимаю, что в раздевалке не одна.

— Сэмпай хотел меня дисквалифицировать? — любопытствует Тим.

Он упирается спиной в один из шкафчиков и стоит так тихо, не шевелясь, что я не сразу его замечаю.

— Это женская раздевалка, — просвещаю я, потому что Шестаков, судя по всему, об этом забыл.

Стараюсь не выдать растерянности и поплотней запахиваю куртку доги.

— Я в курсе. — Тим отделяется от шкафчика и медленно, лениво подходит ближе. Смотрит пристально: — Ну так что? Он хотел, да? А ты что ответила?

Хмыкаю. Вот что его беспокоит. Значит, нужно всего лишь дать Тиму то, что хочет, чтобы поскорее отсюда свалил.

— Что мы с тобой сделали из произошедшего выводы и подобное не повторится. И что я не хочу, чтобы ты лишился тренировок из-за того, что на какое-то время упустил контроль над собой.

Ну вот. Он может идти, разве нет? Но Шестаков не уходит, а на его лице расплывается ухмылка:

— Как благородно. Прямо польщён. Только я не упускал контроль. Я. Просто. Тебя. Победил.

— Ага, — фыркаю я и добавляю дерзко: — А потом тебя победил Елисей. Все видели. Некоторые даже смотрели на повторе. Так что если это у тебя такой контроль, то ладно, ок.

Тимур подходит ещё ближе, наклоняется. Я знаю эти штучки — давить нарушением личных границ. Сама проделывала такое с Косей. И не только с ней. Поэтому поддаваться не собираюсь, несмотря на то что эта вынужденная близость приносит ощутимый дискомфорт.

— Не такой. Хочешь узнать, что будет, если я по-настоящему его отпущу?

В его голосе угроза, и я вспоминаю слова Лиса о том, что Тим опасен. Сейчас он опасен, да. Я это чувствую. Затылок знакомо покалывает. Но показать страх — значит поддаться. И я не собираюсь этого делать.

— Нет. Хочу, чтобы ты ушёл из женской раздевалки, Тим, — отвечаю я с нажимом, смело встречая его взгляд.

Но ему не нужен был мой ответ. Вопрос, судя по всему, был риторическим. Потому что Тим чётко выговаривает:

— Вот. Что. Будет.

После этого он обеими руками захватывает ворот моей куртки и, притянув к себе, целует. Этот поцелуй сильно отличается от моего первого поцелуя — мокрого и неуверенного. Нежным поцелуям Лиса, вызывающим мурашки и сладкую дрожь, он тоже в подмётки не годится. Тим сминает мои губы своими, жёстко и грубо. И держит так крепко, что упираясь руками ему в грудь, не отодвинуться. Я вся в этот момент превращаюсь в статую, а разжать мои губы не получилось бы и плоскогубцами.

Оттолкнуть Шестакова получается лишь до крови укусив за губу. После этого он не только отпускает, но и отшвыривает меня, заставив пребольно удариться спиной о шкафчики, ответившие недовольным дребезжанием.

— Придурок, — выплёвываю я, пока Тим стирает с прокушенной губы кровь ладонью и смеётся.

И смех у него такой злой, обидный. Он всегда таким был? Или я только сейчас заметила? Жду, что Шестаков скажет что-то в ответ на оскорбление, но он уходит, не собираясь ничего объяснять. Хотя куда больше его объяснений мне хочется прополоскать рот с мылом, или с хлоркой, или с кислотой. Лишь бы выжечь с губ привкус мяты, сигарет и унижения.

Да, оказывается, поцелуи бывают ещё и вот такими: издевательскими, оскорбительными, насмешливыми. Они оставляют внутри ощущение горечи, уязвимости и желание расплакаться, перечеркнув собой весь отличный день, прожитый до этого. И, прежде чем уйти домой, я действительно долго полощу в раковине рот. Вечер действительно испорчен. Надеюсь, его спасёт сообщение от Лиса, когда он его пришлёт.

— Ты ещё что здесь делаешь, Полудурошная? — ворчу я, неожиданно встретив в коридоре Полуянову.

Ксенька не рада мне так же, как и я ей. Она язвительно отзывается:

— Тебя это не касается, Ниса-крыса.

Посчитав разговор на этом законченным, я тороплюсь домой, потому что там можно будет прополоскать рот чем-нибудь посущественней, а может даже почистить зубы. И я впервые чищу их десять минут вместо положенных двух, пока язык не начинает щипать от пасты.

Оказывается, пока я занята этим важным делом, оставленный на тумбочке спальни телефон пиликал почти беспрестанно. Даже Арт, разбуженный такой внезапной активностью, встал на задние лапки и теперь удивлённо принюхивается к мигающему гаджету.

Мне принюхиваться не нужно. Кожу на затылке колет мелкими острыми иголками, когда я беру телефон в руки, и сообщений в нём столько, что даже заставки с нашим фото совсем не видно. И, судя по ежесекундно всплывающим окошкам, я не найду в классном чате, ничего хорошего.

Приходится удостовериться в этом наверняка. Предчувствие не обмануло. Сообщения сыпятся после того, как Полуянова скинула в чат фото. Всего одно фото, без объяснений. Но кому нужны объяснения, если и так понятно, что на нём мы с Шестаковым целуемся в раздевалке? То, что Тим притягивает меня к себе за ворот куртки, не выдаёт истинных эмоций, как и то, что я упираюсь руками ему в грудь. На снимке поцелуй не выглядит унизительным и вынужденным, а выглядит даже страстным — словно мы оба отпустили контроль, а не он один.

Блин-малин. Под картинкой две галочки — я последняя, кто её посмотрел. Все одноклассники, в том числе Князев, успели полюбоваться произошедшим раньше меня, а теперь выдвигают массу очевидных и невероятных теорий на этот счёт, зло подшучивают над тем, что День влюблённых расставил всё на свои места. Лис теорий не выдвигает. Молчит. Но чего сейчас будет стоить моё признание?

Поэтому я просто до полуночи жду от него сообщения, раз за разом разблокируя телефон с поцелуем на заставке, но засыпаю, так и не дождавшись.

[1] Обе группы — исполнители к-попа из Южной Кореи.

[2] Ос — многозначный термин, который используется как выражение согласия, понимания или приветствия. Может заменять «да». Но поскольку происходит от японского «оши шинобу» (терпеть, настаивать) является символом упорства и настойчивости и в более широком смысле означает готовность к преодолению трудностей и самосовершенствованию.

41. Контроль

17 февраля, понедельник

The Dadkness is Coming — Oshins, Neutopia

Я впервые иду в школу так рано, потому что знаю — Князев будет ждать меня, и он ждёт.

За выходные Лис так и не написал мне и не позвонил, а из классного чата я удалилась сама, чтобы не читать очевидных и невероятных теорий. Мне неинтересны чужие мнения. Важно лишь мнение того, кто стоит сейчас на школьном крыльце, сунув руки в карманы белой куртки.

В голове неоновыми надписями вспыхивают отрывистые, беспорядочные мысли. Мы должны были встретиться вчера. Мы должны были встретиться не так. Я должна была бежать к нему, рискуя поскользнуться на замёрзших за ночь лужах, а вместо этого иду как на собственную казнь. Может, так и есть. И всё же, иду. Так, словно между нами невидимая ниточка натянута, и она с каждой секундой меньше и меньше, пока я поднимаюсь по обледенелым ступенькам крыльца и останавливаюсь напротив. Молчу.

Жду, что он скажет, что потребует объяснений, но Князев тоже молчит, и так знакомо пахнет летом, что я теряюсь. Просто смотрю на него, ещё больше увеличивая уровень напряжения.

— Ниса, — тихо произносит он, а я пытаюсь понять, что сулит мне такое начало разговора.

Моё имя слишком короткое, чтобы можно было по интонации определить настроение говорящего. С другой стороны, я не «Романова» — это хорошо, но и не «Ниса-киса» — это плохо. Он не целует меня и не обнимает — это тоже плохо, но и не обвиняет с ходу — это хорошо. Блин-малин. Не выдерживаю:

— Ждёшь объяснений?

— А они есть? — интересуется Князев непривычно бесцветным тоном.

Значит, всё-таки обвиняет. Что же, прокурор из него когда-нибудь получится хороший. Такой, что от одного тяжёлого взгляда преступники будут садиться в тюрьму и сами закрывать за собой дверь. Но у меня есть семнадцатилетний опыт общения с судьёй — не считая тех трёх лет, что мы не общались.

— Это сложно объяснить, — произношу я, подбирая правильные слова.

Мимо проходит кто-то из учителей. В школьных кабинетах зажигается свет. Но я не обращаю внимания ни на что. Слишком важен наш разговор. Слишком многое от него зависит.

— Ты когда-то сумела за полчаса объяснить, как играть в Варкрафт, — Лис печально усмехается. — Так что как-нибудь постарайся.

Это так глупо, что почти смешно. Но если я рассмеюсь, смех получится истерическим.

— А ты поверишь, если я скажу, что это Тим сам поцеловал меня? Что я этого не хотела? Что так он нам обоим за своё сотрясение отомстил? Что Полуянова, скорее всего, организовала всё это вместе с ним?

Чувствую, как внутри теплится злость. На Полуянову. На ашек. На Шестакова. И на Лиса тоже, потому что по его глазам вижу — не верит.

— Не знаю, — отвечает Князев с досадой, подтверждая мои подозрения.

Хочется ударить его. Сильно, до боли. Чтобы почувствовал, каково мне сейчас. Но я лишь фыркаю:

— Отлично.

И, болезненно толкнув его плечом, вхожу в школу первой. Пока шагаю по лестнице на второй этаж, злость превращается в ярость. Пока иду по пустому коридору, она вскипает. Медленно, как вода в чайнике. Вхожу в туалет и встречаюсь взглядом с собственным отражением. Щёки горят, потемнели радужки глаз, губы вытянулись в тонкую линию. Дышу, пытаясь успокоиться.

Всё неправильно. Не так. Слишком похоже на кошмар, от которого хочется побыстрей проснуться. Сердце разрывается от несправедливости. Неужели всё, что было между нами, оказалось так легко перечеркнуть? Лис ведь был таким искренним со мной, а я была искренней с ним. Тогда почему он верит не мне, а верит этой дурацкой фотографии?

Пытаюсь взять эмоции под контроль, как перед боем. Мысленно считаю до ста, но не получается. И, словно этого было мало, открывается дверь, впуская в туалет Полуянову. Ксенька застывает на пороге ненадолго, но всё же входит и даже рискует усмехаться. Это она зря.

— Здорово получилось, правда? — Она опирается руками о раковину рядом со мной. — Я же говорила, что всё равно своего добьюсь, Романова.

Этим она подтверждает свою роль режиссёра-постановщика пятничного театра. Из крана падает капля, звонко ударяясь о белый санфаянс, одновременно с последней каплей моего терпения.

— Очень здорово, — говорю я ласково-ласково, так, что она удивлённо округляет глаза.

Открываю кран посильней. Так, что вода брызгает в разные стороны, мгновенно намочив чёрный лонгслив. Но ярость во мне тоже выливается через край, поэтому я не обращаю внимания на такие мелочи.

Поймав опешившую Полуянову за шиворот, я с силой, которой у себя не подозревала, окунаю Ксенькину голову под кран. Она визжит и отплёвывается, упирается руками в раковину и пытается лягнуть меня ногами, но я держу так же крепко, как Тимур в пятницу держал меня.

— Вот твой Оскар, Полудурошная, — разъярённой змеёй шиплю я. — Твой, блин-малин, Золотой глобус! Заслужила!

Макаю её в раковину, чудом не ударив головой. Совершенно себя не контролирую. Здравый смысл отключился ещё где-то там, на школьном крыльце. Князев был прав — я ненормальная. Абсолютно. Не утопить бы Ксеньку сейчас — уже хорошо.

В конце концов, намочив не только её, но и собственные рукава, я отпускаю. Дышу тяжело, отхожу к стене. Вот, оказывается, что нужно было, чтобы я стала прежней антагонисткой. Чтобы вода в моём стакане снова окрасилась в непроглядно-чёрный. Всего лишь сделать так, чтобы Князев мне не поверил, чтобы отказался от меня. И я теперь сама себя ненавижу, но вернуться к себе прежней уже не получится.

Как паладин Артас, попавший в ловушку Фростморна, стал рыцарем смерти, так и я, влюбившись в того, кого не следовало, стала кем-то гораздо хуже, чем была прежде. В голове гудит. Ксенькины всхлипы доносятся до меня будто издалека.

— Я всё дяде Саше расскажу! — заявляет она, и это выводит злость на новый виток.

Делаю к ней несколько быстрых шагов, оттесняя к стене:

— Мой отец для тебя — Александр Викторович! — рычу я. По лицу и волосам Полуяновой ручьями льётся вода. Она дрожит не то от страха, не то от холода. А я, приблизившись, продолжаю: — Давай, расскажи! Представить себе не можешь, как сильно я сейчас этого хочу! Расскажи: и я перееду к вам сегодня же, и поверь, ты проклянёшь эти месяцы до поступления!

— Не-не-ненавижу, — заикается Ксенька. — Князев никогда не будет твоим! Что ты вообще к нему прицепилась?

Хороший вопрос, особенно заданный в таком контексте. И с горькой усмешкой я отвечаю Ксеньке неожиданно честно и тихо:

— Потому что я люблю его.

Как вышло, что первой в любви к Лису я признаю́сь Полуяновой? Разве не ему я должна была это сказать? Только с совершенно другой интонацией. Теперь горько усмехается Ксенька.

— Я и так это знала. Любовь делает людей очень уязвимыми, Романова. А теперь Князев увидит, какая ты! И он никогда не будет с такой!

Смеюсь. Не истерически, как планировала, а зловеще. Потому что я тоже это и так знала. Шиплю на неё:

— Пошла вон!

Кажется, сейчас я выгляжу так, что повторять дважды Ксеньке не нужно. Она вылетает из туалета, как пробка от бутылки с газировкой, которую беспрестанно трясли пару часов.

А мне нужно время, чтобы прийти в себя за те десять минут, что остались до начала уроков. Чтобы успокоить дыхание. Чтобы полный безумия взгляд снова стал нормальным. Чтобы высушить рукава лонгслива в сушилке для рук. Чтобы заставить сердце перестать стучать автоматной очередью. Не удовлетворённая результатом попыток до конца, я выхожу через восемь.

И встречаюсь взглядом с Князевым, который почти так же зол, как я.

— Какого чёрта, Ниса⁈ — угрожающе интересуется он.

Мимо спешат опаздывающие на уроки школьники. Они бросают на нас заинтересованные взгляды, но вряд ли кто-то рискнёт вмешаться. А я невинно переспрашиваю:

— Что именно?

Мы словно вернулись в те дни, когда я только перевелась к ашкам. Снова Полуянова. Снова мы ссоримся. Снова он смотрит на меня так, предостерегающе.

— Ты знаешь что. — Не припомню, чтобы когда-нибудь видела спокойного Лиса в таком бешенстве.

Сверкают глаза, резко поднимаются и опускаются крылья носа, кривится правый уголок губ.

Удивления скрыть не получается.

— О, Полуянова тебе рассказала?

— В том-то и дело, что она рассказала будто бы поскользнулась, и упала, случайно намокнув.

Какая Ксенька понятливая оказалась. Нужно похвалить её при случае.

— По-моему, звучит очень правдоподобно, — скалюсь я. — Ты же предпочитаешь верить ей, а не мне. Поэтому поверь и на этот раз.

— Хватит, Ниса! — в его голосе досада. — Что происходит?

Что происходит в целом или что происходит конкретно со мной? Я не знаю ни того, ни другого. Поэтому молчу. Резко выдохнув, Лис за локоть затягивает меня обратно в туалет, наплевав на то, что он, вообще-то, женский. Снова одёргиваю себя от того, чтобы проводить параллели между ним и Тимом, без стеснения шляющимся по женским раздевалкам.

— Ну? — выдыхает он, прижимая меня к обратной стороне двери. — Что с тобой, Ниса? Даже вэшки так не поступают.

Князев серьёзен. Он даёт мне возможность всё объяснить или даже сказать, что люблю его. Возможно, сейчас это что-то изменит. А, возможно, лишь усугубит ситуацию до крайности. Поэтому вместо признаний, я горько выплёвываю:

— Ничего. Я всегда была такой, и такая есть. И такой буду. Ты даже говорил, что знаешь меня. Что любишь… говорил… тоже. Лгал?

В его взгляде боль и разочарование — отражение моих собственных чувств. Я ведь сейчас просто раню его за недоверие. И никак не могу остановиться.

— Не лгал, — тихо, одними губами отвечает Князев.

Сначала кажется, что он придушить меня хочет, но вместо этого Лис, наклонившись, целует.

Не так, как Тим. Но и не так, как раньше. В этом поцелуе горечь, как от лекарства. И всё же, его губы ласковые, в противовес пальцам, сжавшим плечи, почти до боли. Отпускаю контроль окончательно, раскрываюсь, впускаю его язык, позволяя переплестись со своим. Обвиваю руками талию, сцепив пальцы за спиной. Дышу тяжело и рвано. Дрожу и остаюсь в вертикальном положении лишь потому, что Князев меня удерживает. Где-то далеко звенит звонок, но нам не до него. Эмоции на пределе, и я готова расплакаться прямо сейчас. Этим поцелуем Лис возвращает меня прежнюю. Выковыривает из кокона, в который я спряталась, когда он мне не поверил.

— Не лгал, — повторяет он в мои раскрытые губы и тогда я сама отстраняюсь.

Он вернул мне контроль. Его хватит для того, чтобы пережить этот день. А дальше — видно будет.

— И ногда одной любви недостаточно, Князев, — шепчу я. — Ещё нужно доверие. А ты предпочитаешь верить Полуяновой.

— Как скажешь. — Лис хмурится и больше ничего не говоря, выходит за дверь.

Не хочу идти за ним. Внутри всё вибрирует и колышется, как при шторме. Это тоже любовь — едкая кислота, с бульканьем разъедающая внутренности? Вспоминаю разговор с Князевым на дне самоуправления. Нет никакой любви. Слова эхом звучат в голове, и каждое из них отзывается болью в висках.

Как же я ошибалась тогда. Теперь я знаю, что любовь есть, но лучше бы её не было.

42. Вальс

6 марта, четверг

Shout — Zayde Wølf, IVESY

— Вам нужно будет разбиться на пары, — торжественно объявляет Валерьянка. — Ученики «А» и «Б» классов будут танцевать школьный вальс.

Вэшки, вероятно, решили проигнорировать мероприятие, как обычно. Или Чиполлино опасается повторения того, что было на новогодней дискотеке? Как бы там ни было, тем лучше. Теперь вместо уроков мы часто решаем какие-нибудь организационные вопросы, касающиеся экзаменов, выпускного, или последнего звонка, как сейчас. Сегодняшний день ещё и предпраздничный — учиться не хочется вдвойне.

— Это обязательно? — интересуюсь я, а поскольку первая парта находится у Валерьянки перед самым носом — она слышит и вынуждена ответить:

— Обязательно, Аниса. Вас равное количество и в праздничный день от нашего класса будут танцевать восемь пар.

Это заставляет оживиться Крапивина за моей спиной:

— А Романова у нас хочет с вэшками танцевать, у неё там любовь!

Я давно заметила, что у Кирилла девиз — слабоумие и отвага, а жизнь его, кажется, совсем ничему не учит.

— Крапивин, если тебе хочется снова уйти на больничный, скажи прямо, не нужно этих странных намёков, — огрызаюсь я, не оборачиваясь, и тут же получаю от Валерьянки строгое:

— Аниса!

— Валерия Дмитриевна, я не буду танцевать, у меня недавно был перелом, мне запрещены лишние нагрузки, — бессовестно вру, понимая, что так или иначе, от танцев всё равно отмажусь, но русичка настроена решительно:

— Танцевать будут все, Романова! И ты тоже. Тем более, твоя нога позволяет ходить на тренировки, мне твой тренер говорил. Не думаю, что от репетиций нагрузка больше.

Блин-малин. После этого одноклассники с гвалтом распределяются по парам. Думаю попросить Лукина танцевать со мной, но его уже успела забронировать Юлька Власова.

— Лис, если ты без пары, может, потанцуешь со мной? — бесстрашно произносит Полуянова, уверенная в собственной неотразимости, а в моей руке с хрустом ломается напополам карандаш.

Она и без того снова набралась смелости, чтобы то и дело обращаться к нему с разными дурацкими просьбами. А поскольку Князев сидит со мной — после того разговора ни один из нас из вредности не решился пересесть — я вынуждена быть свидетелем каждого из неуклюжих Ксенькиных поползновений в его сторону.

У нас с Лисом теперь очень странные отношения. Мы оба одинаково игнорируем друг друга, но случайные касания то и дело заставляют каждого из нас дышать чаще. И их случайность с каждым днём вызывает всё больше сомнений. Ежедневно один из нас нарушает дистанцию, а другой этому не препятствует. В нас теперь поровну злости, вины и гордости. Но ни я, ни он, не собираемся делать шаги навстречу. А с чего бы я их делала, если Лис мне не доверяет?

— Ксюш… — начинает Князев, но я так и не успеваю узнать, согласиться он планировал, или отказаться, потому что его неожиданно перебивает Катя Ватутина:

— Извини, Ксюш, Елисей будет танцевать со мной, он мне обещал. А Никита — с Нисой, потому что никто не должен остаться без пары, правда ведь, Ник?

— Ага, всю жизнь об этом мечтал, — мрачно подаёт голос Шумилов.

Оборачиваюсь, чтобы перевести взгляд с довольно ухмыляющейся ладьи на хмурящего брови коня. Они же встречаются? Так зачем это делают тогда? Что ещё за ходы такие?

— Обещал, — неожиданно подтверждает Катины слова Елисей, хотя, когда он мог обещать, если Валерьянка о вальсе только что объявила?

Убираю сломанный карандаш в сумку и вопросительно смотрю на Князева, но он отводит взгляд, делая вид, что его интересует исключительно то, что Валерьянка пишет на доске.

А во время репетиции вальса, поставленной вместо последнего урока, Шумилов смотрит на меня так же хмуро, как и до этого.

— Тебе между бровями суперклея капнули? — с усмешкой дразню его я.

Шестнадцать пар ашек и бэшек распределены по спортзалу. Вообще-то, танцевать мы будем на школьном дворе, но репетировать там — пока холодно.

— Ох, Романова, лучше молчи, — ворчит Никита. — Представить себе не можешь, как я на тебя злюсь.

— Очень даже могу, Шумилов. — Я кладу руку на плечо Ника, а пальцы второй вкладываю в его ладонь. — Потому что недовольна не меньше, чем ты. Что вы с Катей вообще творите?

От этого мой партнёр соединяет брови ещё плотней.

— Что значит, вы с Катей? Чтоб ты знала: мы с Катей должны были танцевать вместе, но теперь, вместо того, чтобы держать её руку, Романова, я держу твою! А я терпеть тебя не могу!

— Не смог отказать Ватутиной? — легко догадываюсь я, и он кивает.

Что же, любовь — она такая. Усмехаюсь, потому что слишком хорошо его понимаю. Сама ведь с удовольствием сейчас касалась бы пальцев Лиса и смотрела в его зелёные глаза. Но зачем это самой Кате? Ей ведь само́й точно нравится Шумилов, а не Князев. Я даже не ревную, хотя сейчас Ватутина с улыбкой что-то ему рассказывает. Так зачем она попросила его с ней танцевать? Неужели только для того, чтобы я сломанный карандаш Полуяновой в глаз не воткнула?

— Ну ты уж терпи как-нибудь тогда. — Мне его даже жалко отчего-то становится. — Хочешь, я даже буду молчать, чтобы облегчить тебе задачу?

— Не хочу, — Продолжает брюзжать Никита. — Потому что я сам не могу молчать!

И когда мы начинаем скользящими приставными шагами двигаться по квадрату, он действительно не собирается останавливаться:

— Вот представь себе, Романова, у меня был друг. Лучший, мы с первого класса не разлей вода. Но стоило тебе к нам перевестись, как друга у меня практически не стало. Лиса как подменили. Он же сам не свой с первого дня твоего появления здесь. И только я успел с этим смириться — пришлось пересаживаться от Кати к нему, а всё почему? Правильно, Романова, снова ты!

— Ай! — вскрикиваю я, потому что в порыве негодования Никита сбивается с шага и наступает мне на ногу. — Следи за счётом!

— Вот даже извиняться не буду! — Он с трудом подстраивается под верную комбинацию движений и возвращается к прерванному монологу: — Стоило вам с Лисом помириться — так вы снова рассорились, и теперь снова вместо Кати рядом со мной — ты! И у меня ни друга, ни девушки! Ай, Романова, следи за ногами!

— Извиняться не буду! — весело цитирую я.

Гневная Шумиловская тирада отчего-то улучшила моё настроение. Значит, Катя хочет нас помирить? Но почему она мне об этом не сказала? Хотя, когда бы она сказала, если после ссоры с Князевым я снова автоматически стала воспринимать всех ашек в штыки? Блин-малин.

— Расскажи мне тот секрет про Князева, который все так старательно от меня скрывают, — прошу я, посерьёзнев, и уточняю: — О том, почему король ашек Лис, а не ты.

— Серьёзно? — Брови Шумилова, наконец, отклеиваются друг от друга, но тут же удивлённо взлетают вверх. — Какая же ты наглая, Романова! Где в моих словах ты нашла намёк на то, что я собираюсь хоть в чём-то тебе помогать?

Я со вздохом смотрю на Ватутину и Князева. У них дела с танцами явно обстоят лучше — ни оттоптанных ног, ни выяснения отношений. Зато Крапивин с Полуяновой тоже ругаются. А Боря Лукин то и дело наступает на ноги Юльке. Левакова путается в движениях, а Хмыловский умудряется спотыкаться сам об себя.

— Нигде, Никит, — признаю́сь я, заставив себя поверить, что Шумилов мне не враг. — Просто я люблю его.

Брови Ника, которые, казалось, уже не могут подняться выше, поднимаются так, что сдвигают родинки на лбу. Но я и сама удивлена, что вторым человеком, которому я признаю́сь в любви к Лису, снова становится не Лис, а Шумилов. Видимо, когда эти невыговариваемые слова долго держишь внутри, они начинают срываться с губ когда надо и не надо.

— Бли-и-ин, — тянет собеседник. — Правда?

Поскольку вернуть сказанное уже никак нельзя, я бесхитростно киваю.

— Ага. Только ты ему не говори, ладно?

— Ладно. — Он ошарашенно соглашается и в очередной раз сбивается с шага. Не обращая внимания на это, продолжает: — Тогда я расскажу тебе всё-таки. Думаю, что в твоём случае можно.

Надо же, оказывается, моё несвоевременное признание приносит пользу. Вся обращаюсь в слух и от волнения снова наступаю партнёру на ногу.

— Ниса! — шипит Никита, но рассказать мне правду от этого, к счастью, не передумывает: — В первом классе я ещё не ходил на рукопашку. И вообще, был довольно хилым. Войны между ашками и вэшками в сентябре тоже ещё не было, мы ведь ещё в школе толком не знали друг друга. Даже одноклассники тогда казались чужими. И, представь себе, однажды по дороге домой меня подловил Шестаков — уже тогда задиристый и хулиганистый. Он дразнился из-за родинок и требовал отдать карманные деньги, даже ударил в живот. Я тогда, представь себе, даже расплакался. И не знаю, что было бы, если бы не появился Лис. Он был таким же мелким, как я и Шестаков, но совершенно ничего не боялся. Он уже тогда был, как сейчас, рассудительным, правильным, справедливым. Князев не испугался драки и подбил королю вэшек глаз.

Теперь я припоминаю, что в первом классе был период, когда Тимур ходил с огромным сине-фиолетовым фингалом, но я почему-то привыкла считать, что он его на тренировках получил.

— Но это ведь давно было, — с сомнением бормочу я.

— Да. — Шумилов улыбается. — С тех пор мы с ним и дружим.

Вэшкам об этом неизвестно. Для них Тим всегда был и остаётся непобедимым. Потому что он слишком печётся о собственной репутации.

— Но, получается, что война ашек и вэшек началась… с этого? С такой ерунды?

— Да, — кивает Никита, когда учитель музыки ставит мелодию на паузу, и мы тоже останавливаемся вместе с ней. — Вэшки не знают, да?

Кажется, Шумилову не нужен ответ. Я снова перевожу взгляд на Князева и что-то знакомое, тёплое с тихим шуршанием разворачивается внутри. Лис такой Лис. Сдерживаю глупый порыв подойти и поцеловать его прямо сейчас, при всех. Будь у меня в запасе ещё одно желание — я бы его точно на это истратила.

Немудрено, что именно Князева, такого правильного, надёжного и честного Шестаков избрал своим врагом. Тим не сумел простить ему проигрыш и десять лет настраивал против него вэшек. И хотел отомстить эффектной войной, но в итоге по злой иронии снова получил сам.

За десять лет я успела узнать Тима достаточно хорошо. Он не любит сильных противников и мстит. Его даже на спаррингах побеждать не принято — потом проблем не оберёшься. Поэтому все только обрадовались, когда я стала его партнёром.

Только теперь, с получением последней частички пазла, образ Тимура складывается в моей голове полностью. Мысленно пишу над ним розовым маркером «мелочный», «мстительный», «хитрый», «трусливый», «злой».

И теперь, после рассказа Шумилова, ситуация с войной и местью становится для меня прозрачной, как никогда. Выйдя из зала вместе с остальными, вижу в противоположном конце коридора Тимура, о чём-то беседующего с Поповым и Каниным, и смело направляюсь в их сторону.

— О-о-о-о! — издевательски тянет Серёга. — Тим, кажется, Романова уже успела по тебе соскучиться.

Морщусь, но не сбавляю шаг. Первой мыслью было рассказать всё, что я только что узнала сама, вэшкам — это было бы местью в духе самого Тима. Но всё случилось слишком давно, и кто знает, как они к этому отнесутся? Я ведь давно перестала вызывать у бывших одноклассников доверие. Поэтому отметаю этот план как ненадёжный, потому что у меня есть другой, получше.

— Пришла за ещё одним поцелуем, Ниса, — ехидно ухмыляется Шестаков.

Какой же он гад всё-таки! Блин-малин, где десять лет были мои глаза? Сейчас, в окружении прихвостней, Тимур — король. Знает, что я ничего ему не сделаю, поэтому и расстарался, пытаясь подтвердить собственную значимость в глазах верных подхалимов.

Я тоже его не боюсь. Потому что в коридоре камеры и полно школьников вокруг, ашек в том числе. Знаю, что даже в тех противоречивых и странных отношениях, что между нами сейчас, Лис не даст меня в обиду. Поэтому расстояние между мной и Тимом сейчас — меньше шага, словно я действительно подошла к нему за поцелуем.

Он опешивает, но инстинктивно наклоняется, чтобы услышать всего одно слово:

— Реванш.

Его с вопросительной интонацией повторяет Тим, следом за ним — Канин, а потом оно эхом разлетается по коридору, подхваченное удивлёнными присутствующими.

— Сейчас? — Шестаков усмехается.

Хотелось бы. Но сейчас нельзя ни мне после перелома, ни ему после сотрясения. Поэтому приходится признать необходимость отложить бой до лучших времён. Но это вовсе не означает, что я отступлюсь. Поэтому выдвигаю свои условия:

— В мае. На татами. По всем правилам.

Тимур щурит глаза. Прикидывает возможность выигрыша, но тут же скептически клонит голову к плечу:

— Сэмпай не разрешит.

— Я договорюсь.

— Неужто так хочешь отомстить бывшему другу? — интересуется он, а Канин и Попов ловят каждое слово, учуяв сенсацию — ведь мы с Шестаковым никогда не выясняли отношения при посторонних.

— Это не месть. Это справедливость, Тим. И знаешь, насчёт бывшего друга я всё-таки ошиблась. — Выдерживаю паузу, чтобы полюбоваться его озадаченностью, и добавляю: — Теперь я поняла, что мы никогда не были друзьями.

После этого, посчитав разговор оконченным, ухожу. Слово «реванш» всё ещё звучит в коридоре, но уже негромко, а так — взволнованными шепотками. Князев тоже здесь, в толпе ашек и вэшек, некоторые из которых уже делают ставки на победителя, но я старательно не встречаюсь с ним взглядом.

43. Защита

14 апреля, понедельник

Love Is War — Power-Haus, Christian Reindl, Dream Harlowe

Нам читают лекции о вреде наркотиков и алкоголя, вызывающих зависимость, но о вреде любви никто не предупреждает. А ведь это почти одно и то же. Один раз обнаружив, что сердце бьётся чаще рядом с определённым человеком, ощутив выброс эндорфинов, человек попадает в паутину, выбраться из которой практически невозможно.

Я вот уже не пытаюсь. Причём мы оба в ней увязли — не только я, но и Князев. Эти взгляды, многозначительное молчание, прикосновения, к каждому из которых мы неосознанно тянемся — выдаёт нас обоих лучше любых слов. В субботу я даже попробовала сделать первый шаг, проторчав весь вечер на крыше музыкалки. Надеялась на встречу. Но, очевидно, в свой день рождения Князев, привыкший выжимать максимум из каждой минуты, нашёл массу более важных дел. После этого я решилась на короткое сообщение их трёх слов «с днём рождения», в ответ на которое получила такое же короткое «спасибо».

— Он мог бы быть и повежливей перед защитой своего проекта, — жалуюсь я Арту, пока собираюсь в школу, но кот, разумеется, ничего не отвечает. — Сам же говорил, как ему важно, чтобы всё прошло идеально, но даже ни разу порепетировать вместе со мной речь для защиты не удосужился.

Я сама волнуюсь так, словно для меня этот проект так же важен. Повторяла его вчера до ночи. Рассказывала свои реплики удивлённой от такого рвения, маме. Листала таблицы, диаграммы и графики. Несмотря на то что наши отношения с Лисом сейчас такие неопределённые, не могу его подвести. Наш проект должен быть лучшим. И он будет.

Но точно так же, скорее всего, думают и остальные. Ради защиты все уроки сегодня заняты исключительно правом. В школьный актовый зал приглашена специальная комиссия, в которую помимо Ивы входят представители юридического факультета местного вуза, кто-то из прокуратуры, полиции, и даже суда. Одноклассники заметно волнуются. Они одеты в костюмы и рубашки. Торжественные и важные, почти взрослые.

На мне само́й сегодня новые чёрные брюки палаццо и того же цвета блуза с кружевом. А вместо грубых ботинок и розовых гетр — ботильоны на каблуке. Совершенно непривычный для меня образ — образ ботаника. Одноклассники точно оценили, но комментировать не спешат. И я стараюсь пореже бросать взгляды на Лиса в светло-бежевом костюме. Он тоже нервничает, я знаю, но виду не подаёт.

— Готова? — до начала защиты он ещё раз сверяется с материалом.

— Да.

Вокруг толпа одноклассников, и мои пальцы невзначай скользят по его руке. Никто не придаёт этому жесту значения, кроме самого Князева. Да и то, короткий, резкий вдох — не та реакция, которой мне хотелось.

Актовый зал залит весенним солнцем, а из приоткрытого окна слышен радостный птичий щебет и голубиное курлыканье, разряжающее серьёзность обстановки. В воздухе уже витает ощущение скорого окончания школы — радостное и печальное одновременно. Оно в снисходительности учителей, в разговорах о выпускном и поступлении, в непередаваемом чувстве, что всё происходящее сейчас в последний раз и больше никогда не повторится. Звонки. Уроки. Домашние задания. Всему этому совсем скоро придёт конец.

Впереди что-то новое, неизведанное, неопределённое. Возможно, тоже хорошее, но другое.

Я сажусь рядом с Лисом в предпоследнем ряду. Наша очередь в середине, поэтому перед защитой своего проекта приходится наблюдать защиту чужих. Результаты бэшек заметно ниже наших, но для них исследования — лишь способ получить оценку по праву в аттестате, а для нас — нечто более важное.

Лукин с Власовой рассказывают о защите прав и основных свобод человека. Левакова и Хмыловский — о роли Конституции в правовой системе. Ватутина акцентирует внимание на графиках и диаграммах, пока Шумилов негромко чертыхается, потому что назвал деликтоспособность[1] «дериктоспособностью», а ходатайство «ходательством».

Проект Полуяновой и Крапивина о соотношении права и этики удостаивается высокой оценки жюри. У большинства темы интересные, но я объективно вижу, что Князев постарался куда лучше остальных, и когда нас приглашают к трибуне, следую за Лисом, скрывая грохот бьющегося от волнения сердца за стуком каблуков.

Оказывается, выступать перед аудиторией не так-то просто. Тем более, как назло, именно на нас внимательно уставились все присутствующие, не только жюри. Даже те, кто только что шептался, играл в телефон или праздно пялился в окно на голубей, сейчас выжидательно подняли глаза. Ещё бы: у кафедры те, чьи фигуры в последний год обросли таким количеством сплетен, что за час не рассказать. Ашки, бэшки, десятиклассники, которым в следующем году предстоит то же самое, ждут от нас чего-то особенного. Блин-малин.

Судорожно сглатываю. Неуверенность — неприятное и незнакомое чувство. Оно связало мышцы невидимым суперклеем и заставило спину покрыться холодным потом. Оказывается, подготовить и знать проект недостаточно. Нужно ещё уметь выступать перед аудиторией, а я никогда толком этого не делала — мой первый концерт в музыкалке сорвался, а потом были только соревнования. Там я дралась — делала то, что умею, и почти не боялась. Там на мне был закрытый шлем, щитки, жилет и перчатки. Кажется, всё это нужно мне прямо сейчас, потому что я должна говорить первой, должна задать динамику и темп защиты, должна представить нас обоих и… молчу.

— Здравствуйте, уважаемые члены комиссии. — Лис делает шаг вперёд и, поняв, что от меня помощи не дождётся, произносит мои реплики. — Я Елисей, а это — Аниса. Мы рады представить наш проект на тему: Постановка приговоров судами.

Князев подходит ближе, встав рядом за кафедрой, где на столешнице лежит конспект нашего выступления. Я смотрю на исписанные листы, но от непривычного волнения буквы плывут перед глазами. Руки дрожат, дыхание сбилось, а сердце стучит у самого горла, собираясь выпрыгнуть и ускакать в неизвестном направлении.

— В своём исследовании мы рассмотрели процессуальные аспекты постановки приговора, — уверенно продолжает Лис и кладёт ладонь на столешницу рядом с моей. — Изучили правовые основы и принципы, структуру, особенности вынесения и влияние на права сторон.

Он стоит вплотную, касаясь моей спины, и осторожно дотрагивается больши́м пальцем до центра моей ладони. Кафедра расположена на возвышении, и вряд ли кто-то из присутствующих способен заметить этот жест: такой знакомый и успокаивающий. Для того чтобы моё дыхание пришло в норму, хватает трёх вырисованных на моей ладони бесконечностей. И, хотя я всё ещё волнуюсь, расправляю плечи. Подхватываю его речь:

— Мы ознакомились со статистикой вынесения приговоров по разным категориям дел и выявили основные проблемы в этой сфере.

Напряжение спадает, и дальше мы продолжаем работать по плану. Я позволяю Князеву удерживать инициативу и внимание слушателей, отхожу на второй план и выступаю в роли, скорее, ассистента, чем полноправного партнёра. Это его проект, его звёздный час, его возможность исполнить мечту, моя задача — помочь ему это сделать.

В подтверждение исследования мы предоставляем статистику, диаграммы, графики, опросники. Рассказываем о выявленных в ходе анализа проблемах и предлагаем способы их решения. И всё время защиты меня не покидает ощущение, что всё это Лис сумел бы сделать и без меня, сам. И он прекрасно понимал это в тот день, когда предложил мне готовить проект вместе с ним. Это не было просьбой о помощи и не было жертвой, но для чего он тогда вообще на это решился?

На вопросы жюри, которые градом сыплются на нас, как только речь защиты заканчивается, тоже отвечает Князев, поскольку знает намного больше. Я просто смотрю со стороны и в очередной раз восхищаюсь его спокойствием, уверенностью и упорством. Он точно добьётся успеха, кем бы в итоге ни решил стать. Не потому, что я люблю его, а вообще, объективно. Просто иначе и быть не может.

— А что вы можете сказать о проблематике вердиктов? — интересуется седовласая женщина с кривоватой «гулькой» на голове. Кажется, из городского суда прибыла именно она. — Вердикт ведь тоже является итоговым решением по уголовным делам, разве нет?

Вопрос из серии каверзных и теоретически вообще к нашей теме не относящихся. Однако, поскольку ни Ива, ни кто-либо ещё из жюри женщине замечаний не делают — приходится отвечать.

— Вердикт выносится коллегией присяжных заседателей и основной проблемой является, скорее всего, недостаточная подготовка и отсутствие нужного образования у людей, от решения которых зависит судьба подсудимых…

Неприятная дама поджимает губы, и выражение скорби на её лице выдаёт отношение к ответу. Судя по всему, у неё зрение плохое, возраст, как никак. Она что, не заметила, что наш проект был куда ярче и интереснее остальных? Не обратила внимания, как прекрасно Лис разбирается в теме? Хочется фыркнуть или глаза закатить, но я держусь. Зато нашей оппонентке с гулькой сдерживаться не нужно, и она фыркает, ни в чём себя не ограничивая:

— Вас послушать, молодой человек, так институт присяжных вообще можно было бы отменить, а законодатель — бестолковый и глупый, раз вообще его предусмотрел!

Лис хмурится, но молчит. У меня же внутри вскипает гнев. Да как она смеет вообще? Как у неё язык поворачивается? После всей работы, что Князев проделал, после его блестящего выступления, валить его вопросами не по теме, да ещё и разговаривать с ним в таком тоне. Но я с детства слушала папины рассуждения о прелестях работы в суде, и впитала их, словно губка. Они отложились где-то в глубине сознания, а сейчас, подстёгнутые стрессом, с готовностью вынырнули на поверхность. Я делаю шаг вперёд:

— Вводя институт присяжных заседателей, законодатель слизал его из англосаксонской судебной системы, считая, что то, что удобно в Великобритании, подойдёт и нам, — заявляю я, оттесняя Лиса плечом. — А между тем, в рамках нашей судебной системы институт присяжных в том виде, в котором есть, имеет ряд проблем…

Гулька удивлённо поднимает брови, но слушает заинтересованно. Князев ближе ко мне и, кажется, чувствует мою злость, как будто она исходит во все стороны обжигающе-жаркими волнами. Оценив ситуацию критически, он пытается осторожно коснуться моего локтя, но я сбрасываю ладонь и, активно жестикулируя, продолжаю:

— Во-первых, присяжных попробуй найди: не каждый захочет тратить на судебные заседания личное время и нести потом ответственность за вмешательство в судьбу постороннего человека…

— Вообще-то, судебные издержки им оплачиваются! — заявляет гулька, а я закатываю глаза:

— Ну да! Не так много, чтобы оплатить лечение, если родственники подсудимого решат отомстить, потому что защиту присяжных законодатель тоже не обеспечивает!

Кажется, жюри и старшеклассники всё же дождутся от нас чего-то особенного. И этим особенным будет драка. Потому что, не дав оппонентке раскрыть рот, я продолжаю:

— А кто оградит их от общественного мнения, скажите? Они обычные люди, для которых участие в судебных заседаниях не является работой. На них влияют СМИ, которые могут осветить доказательства с выгодной стороны, а это приводит к необъективности вердикта!

В этот момент Ива что-то торопливо шепчет Гульке на ухо, но я не обращаю на это внимания, готовая продолжать битву. Она ещё пожалеет! Но собеседница внезапно капитулирует:

— Достаточно, — успевает проговорить она до того, как я выскажу новый аргумент. — Я получила ответ на свой вопрос. Благодарю, Аниса.

Напряжённый выдох Лиса за моей спиной щекочет волосы на затылке. Жюри тоже улыбаются, понимая, что угроза драки миновала. А учитывая, что Князев был для Гульки «молодым человеком», а ко мне обратились по имени — ей Ива или фамилию мою назвала, или озвучила то, кем является мой отец. Это злит ещё сильнее, ведь я справилась бы и собственными силами. Мне есть что сказать, но Лис одними губами шепчет:

— Ниса, не надо.

И успокаиваюсь я лишь в угоду ему. И пожалуй, в угоду жюри, что всё же выставляют нашему проекту высшие баллы.

После этого мы возвращаемся на свои места измотанные, но довольные. Молчим, не в силах сказать что-то ни друг другу, ни вообще. Не знаю, оценил ли Князев мою помощь, или считает, что я чуть ему защиту не запорола. Но когда всё заканчивается, и мы выходим в коридор вместе с остальными, он всё же говорит мне «спасибо». Кажется, Князев хочет сказать что-то ещё, но я ухожу первой.

Слишком велик соблазн сдаться и поблагодарить его за поддержку. Сказать, что без него ничего бы не получилось. Признаться, что восхищаюсь им. И попросить, чтобы всё было как раньше. Но всё так запуталось, что как раньше уже не будет и, кажется, нам всё-таки

[1] Деликтоспособность — способность лица нести ответственность за свои действия.

44. Реванш

23 мая, пятница

Fighter — Power-Haus, Christian Reindl, Dream Harlowe

Для того чтобы Лис сдался, потребовалось больше месяца. Но то, что именно он заговорил со мной первым радует несмотря на контекст.

— Ты знаешь, что вэшки уже устроили тотализатор и принимают ставки на победителя?

Уроков больше нет, но в школе приходится появляться ежедневно ради каких-нибудь организационных моментов. Семинары по подготовке к экзаменам. Участие в памятной фотосессии. Репетиции Последнего звонка. Организованные выезды в местные вузы на дни открытых дверей.

Сегодня мы сдали библиотечные книги. В последний раз. Потом пили в столовой чай с булочками. В последний раз. Потом снова репетировали вальс, потому что в воскресенье репетиций уже не будет. Значит, тоже в последний раз. Эта фраза сейчас подходит ко всему, что с нами происходит.

И по дороге домой из школы Лис тоже шагает рядом со мной в последний раз. Но и в первый тоже, если брать в расчёт последний месяцы.

— Знаю, — легкомысленно отзываюсь я, стараясь не смотреть на своего спутника.

Листья на деревьях уже успели сменить светло-зелёный оттенок на изумрудный, а солнечные лучи, просачиваясь сквозь них, касаются кожи. Воздух напоен ароматом свежести и тепла, цветущими травами и первыми одуванчиками. Он пахнет почти как Лис, но Лис пахнет приятнее.

— И о том, что даже ашки ставят не на тебя? — интересуется Князев, шагая рядом.

Он серьёзен до крайности, и я знаю, к чему он клонит: хочет, чтобы я отказалась от идеи с реваншем. Но я этого делать не собираюсь. Во-первых, потому, что я с огромным трудом уговорила сэмпая на эту авантюру, стерпев получасовую нотацию на тему собственной глупости, безалаберности и беспечности, закончившуюся фразой «меня когда-нибудь посадят из-за вас с Шестаковым, Романова». Но поняв, что реванш состоится так или иначе, и лучше, если это будет под контролем, нежели без, Андрей Владимирович согласился.

Во-вторых, если бы не запланированная на сегодня битва, Лис продолжал бы меня избегать, а сейчас — шагает рядом со мной и так трогательно беспокоится, что птицы в моей душе щебечут громче, чем те, что расселись на деревьях. Плевать на то, на кого ставят ашки. Останавливаюсь, чтобы с хитрой улыбкой полюбопытствовать:

— А на кого ставишь ты?

Это увлекательная игра, в которой он намекает на то, что я ему не безразлична, а я намекаю на то, что всё равно поступлю так, как решила. Это ради Князева вообще-то. Важно, чтобы он понял.

— Ни на кого. Я хочу, чтобы ваш бой не состоялся, — честно отвечает Лис.

Знаю, он до последнего на это надеялся. Тянул, думая, что ситуация разрешится сама собой и ему не придётся вмешиваться. Но теперь, когда Князев дал понять, что переживает, для меня нет пути назад.

— Он состоится в любом случае. Иначе никак

— Почему? Для чего ты это делаешь? Что хочешь ему доказать? Что хочешь доказать всем? — Лис злится.

Его ладони ложатся на мои плечи. Взгляд становится пронизывающим и полным молчаливого упрёка. Свет, падающий сквозь листву, бросает на лицо Князева причудливые тени.

— Хочу, чтобы ты мне верил, — тихо и серьёзно говорю я, глядя ему в глаза.

— Я и так тебе верю, Романова. И не сумею вмешаться, если что-то пойдёт не так. Не делай этого, пожалуйста.

Он вспоминает то, что было на новогодней дискотеке, когда не успел меня защитить. Думает, что сегодня вечером будет так же, но так же не будет. Мы оба на грани. Лис тоже готов сейчас на любые уступки. Но, кажется, я сама стала получать удовольствие от этой игры.

— Некоторые слова нельзя взять назад, ты же знаешь, — заявляю я с печальной усмешкой. — Про реванш. Или про любовь. Даже если жалеешь о том, что их сказал. Но я, кстати, не жалею.

— И я не жалею. Я люблю тебя. Жаль, что для тебя одной любви недостаточно. Мне казалось, что если она огромная, как Млечный путь, её одной может хватить на двоих.

Блин-малин. Лис умеет находить такие слова, которые острыми стрелами бьют прямо в душу. На глаза внезапно наворачиваются слёзы. Он правда всё это время думал, что любит меня, а я его — нет? И после этого считает, что знает меня? Неверяще мотаю головой из стороны в сторону. Теперь ни за что не откажусь от реванша хотя бы для того, чтобы Князев понял.

— Ты придёшь вечером? — Теперь я смотрю на него так же пронзительно.

— Нет, — Лис щурится и нервно закусывает край нижней губы. — Я не мазохист.

Он отпускает мои плечи и уходит первым, но я успеваю бросить вслед:

— Для меня важно, чтобы ты пришёл.

Не уверенная, что Князев услышал, я ещё какое-то время смотрю ему вслед. Этот разговор вывел меня из равновесия. Пошатнул уверенность. Я знала и о тотализаторе, и о том, что большинство ставят на Шестакова. Но о том, что Лис не верит в меня — не знала. Жаль, что жизнь — не игра, где можно сохраниться и начать всё сначала. Если я проиграю сегодня вечером — второго шанса у меня не будет. Это будет не просто поражение, а поражение сразу по всем фронтам, окончательное и бесповоротное.

Поэтому на вечернюю тренировку я собираюсь тщательно, словно на войну. Снова. С усмешкой вспоминаю, как в сентябре собиралась так же на войну с ашками. Как злилась на Лиса. Как наделась вернуться к вэшкам. Как противостояла родителям и вообще всему миру. Слишком многое успело измениться за этот год, и в первую очередь изменилась я сама. В том, что сейчас у меня хватит сил победить Тима я почти уверена. Жаль, что Князев не верит ни мне, ни в меня. Но он всё равно узнает о результате боя, даже если не придёт. И всё поймёт. Должен понять.

Но помимо меня, Тима и Лиса в исходе сегодняшней битвы заинтересованы слишком многие. Не удивляюсь, встретив на крыльце ашек, практически в полном составе. Разговоры замолкают, когда я прохожу мимо. Даже Полуянова с Крапивиным здесь — эти явно болеют не за меня. Зато Лукин, Шумилов, Ватутина и Власова желают мне удачи.

Вэшки — тоже в полном составе обнаруживаются неподалёку от спортзала. Канин, Кося, Попов и Ефименко следят за каждым моим шагом с едкими, неприятными ухмылочками. От них я получаю насмешки, свист и пожелания проиграть, но не собираюсь придавать этому значения.

Лиса нет, но после того как он сказал, что не придёт, я не жду. Может, и к лучшему. Помню, с какой болью Князев смотрел на мой перелом и разбитую в кровь губу. Тим тоже ещё не появился, поэтому я направляюсь в раздевалку, где уже переодеваются остальные девчонки с тренировок. Спарринг с Шестаковым запланирован в самом начале занятия, после разминки, и хотя сэмпай не объявлял об этом официально, все знают. И с любопытством ждут тоже все.

— Надеюсь, тебе удастся поставить его на место, — вздыхает Селезнёва, на которую Тим перестал обращать внимание с тех пор, как понял, что я не собираюсь его ревновать.

Ритка хлопает меня по плечу и выходит из раздевалки, а я бросаю в спортивную сумку скомканный лонгслив и бельё. Надеваю нагрудник, щитки, перчатки и доги. Завязываю пояс потуже, так удобнее. Выхожу и сразу же встречаюсь глазами с насмешливым взглядом Тима. Кажется, ему есть что сказать, но, прежде чем он успевает подойти, сэмпай зовёт нас обоих:

— Шестаков, Романова, на пару слов!

Мы переглядываемся с одинаковыми ухмылками и идём к Андрею Викторовичу за последней порцией нравоучений.

— Тот, кто отступит от правил, считается проигравшим, — резко бросает он, ещё до того, как мы оказываемся на расстоянии нескольких шагов. — Тот, кто теряет контроль над эмоциями — считается проигравшим. Тот, кто пытается нанести другому травмы — считается проигравшим.

Судя по тяжёлому, мрачному взгляду, сэмпаю происходящее совершенно не нравится, и он уступил нашему желанию лишь потому, что счёл поединок под контролем меньшим злом. Он продолжает:

— Победителя я определю исключительно по технике. И моё решение окончательное. Кто бы из вас ни проиграл — больше никаких реваншей и драк за пределами татами, всё ясно?

Мы с Тимом синхронно киваем, изображая образец послушания и, получив разрешение, так же синхронно разворачиваемся, чтобы уйти.

— Стоять, Романова! — рявкает сэмпай, а когда я оборачиваюсь, с хмурым видом протягивает ладонь: — Жвачку!

Блин-малин, я совсем про неё забыла. Приходится попросить у Андрея Владимировича край листа, на котором он отмечает спортсменов, и под его осуждающим взглядом выплюнуть туда жвачку.

— Теперь иди, — комментирует он, а все остальные уже выстроились на татами для разминки.

Всё время разогрева чувствую на себе взгляд Тимура, но старательно его не ловлю. Настраиваюсь на бой. Провожу уборку в собственной голове, прячу лишние эмоции, убираю в сторону. Оставляю лишь желание победить, стараясь не думать о причинах, по которым мне это нужно.

Во время разминки в зал то и дело заглядывают желающие поглазеть — ашки и вэшки, но под мрачным взглядом сэмпая их любопытные головы тут же исчезают в коридоре, а дверь спортзала снова закрывается. Но когда спортсмены расходятся по обеим сторонам, оставляя на татами только меня и Тима, а Андрей Владимирович подходит к нам, зрители бесшумно просачиваются в зал, прячась за спинами присутствующих.

Мы с Шестаковым надеваем шлемы. Не дожидаясь команды, одновременно скрещиваем руки на груди и разводим в стороны, делая сэмпаю поклон — сегодня он и рефери, и судья и секретарь и секундометрист в одном лице.

— Отагай ни рэй[1], — рявкает он, и мы с Тимуром, одновременно произнеся «ос», чинно кланяемся друг другу. — Камаэтэ[2].

По команде мы принимаем нужные стойки. Тим выносит вперёд правую ногу, сгибает в колене, а левую оставляет выпрямленной. Я оставляю ноги на ширине плеч слегка согнутыми и немного разворачиваю корпус. При этом мы не сводим глаз друг с друга, ощущая искрящее в воздухе напряжение. В зале повисает звенящая тишина, в которой голос сэмпая звучит оглушительно громко:

— Хаджиме!

Казалось бы, как только прозвучит сигнал к началу боя, мы набросимся друг на друга, но вместо этого мы движемся по кругу, пытаясь предугадать тактику противника. Это усиливает напряжение до крайности, и, в конце концов, Тим нападает первым — пытается подавить меня серией быстрых ударов, в которые вкладывает столько силы, что не будь защиты, я уже получила бы перелом.

Один из ударов всё равно вышибает из лёгких воздух, и я отскакиваю назад, стараясь не показать боли. Стараюсь впредь быть внимательней и следующую атаку Тима удаётся прервать на полпути, а потом уклониться, уйти с линии удара и контратаковать.

— Ты зря это затеяла, Ниса, — с ухмылкой заявляет Шестаков.

Вообще-то, во время поединков разговаривать нельзя, но в закрытых шлемах это практически незаметно. Разве что дыхание сбивает.

— Ещё посмотрим. — Я пытаюсь ударить ногой, но Тим вовремя отскакивает и обрушивается на меня с новой силой.

Два удара в корпус. Один по голени. Один в бок и ещё один — ногой по голове. Это вадза-ари — половина победы. К счастью, шлем делает удар почти не ощутимым, но так Тим вполне может выиграть по очкам. Шестаков пытается вытеснить меня с татами, но я всё время двигаюсь, отскакиваю, меняю положение, лишая его такой возможности. Это не та тактика, которой я планировала придерживаться, но так мне удаётся защищаться.

Первый поединок заканчивается победой Тима. Он ухмыляется, и произносит «я же говорил», но я старательно сохраняю бесстрастность. Спортсмены должны контролировать эмоции: не проявлять ни радости победы, ни горечи поражения. Но перестать рассеянно скользить по залу взглядом не получается. Всё ещё жду Лиса, хотя это неправильно и совершенно не нужно. Ищу Князева глазами в толпе, но его нет. Мысленно напеваю «луч солнца золотого», чтобы успокоить сердцебиение.

Я сумею. У меня есть ещё два поединка, чтобы переломить ситуацию. И когда звучит новое «хаджиме», первой наношу удары, пытаясь сразу задать бою нужный темп. Тим усмехается из-под шлема:

— Победа уже в моём кармане, Романова!

— В доги нет карманов. — Я наношу удар ногой с разворота, удачно попадая Шестакову по голове.

Теперь «вадза-ари» у меня. Но для победы удар придётся повторить, а Тим прищурился, собрался и точно больше не даст мне фору. И тогда я тоже нарушаю правила разговором:

— Я теперь знаю, с чего всё началось. — Одновременно с признанием резко бью Шестакова по голени, но тут же уклоняюсь от удара в голову. — Мне Шумилов рассказал.

— И что?

Тим хорохорится, но по глазам вижу — недоволен. Ещё бы: я ведь позарилась на его амплуа непобедимого хулигана. Я ведь знаю его слабости — один раз проиграв, он старается больше не встречаться с противником, такое не раз бывало на соревнованиях. И если раньше казалось, что Тим просто расчётливый и хитрый, то сейчас понимаю: это трусость в чистом виде. А ведь Князев, получается, победил его не один раз, а дважды. Продолжаю умышленно задирать Шестакова, не забывая уворачиваться от новых ударов:

— А то, что Лис тоже сейчас здесь, — усмехаюсь я.

Блефую. Откуда Тиму знать, что Князев, видите ли, « не мазохист». Но он оборачивается, отвлекается всего на секунду. Тем не менее её достаточно, чтобы я с прыжка вмазала ему в голову. Снова. На этот раз удар получается ощутимым. Шестаков покачивается.

— Ямэ, — рявкает сэмпай команду остановиться, завершая поединок досрочно. Констатирует мою победу: — Вадза-ари авасэтэ иппон!

Настал мой черёд усмехаться. Третий бой будет решающим, но в очередной раз скользнув взглядом по разношёрстной толпе, я понимаю, почему Тим пропустил удар. Потому что рядом с Шумиловым знакомый рыжеволосый силуэт в белой футболке. Блин-малин. Спокойствие моментально исчезает, губы расплываются в глупой улыбке, а сердце выдаёт автоматную очередь.

Он всё-таки пришёл.

[1] Отагай ни рэй — поклон сопернику.

[2] Камаэтэ — команда занять боевое положение.

45. Хватит

23 мая, пятница

Pardon Me — Staind

Сейчас мы, кажется, в равных условиях, потому что эмоции не контролирую ни я, ни Тим. Ни Лис, застывший неподвижной статуей. Он и бледный как статуя, это даже с татами видно. Больше я стараюсь на него не смотреть, но в голове настойчиво крутятся слова Полуяновой о том, что Князев поймёт, какая я, и решит, что такая, как я — ненормальная — ему не нужна.

Присутствующие кричат что-то, но все слова слились в сплошной неразличимый гул, среди которого громом гремит новое «хаджиме». Заглушая Ксенькин голос в собственном сознании, я продолжаю умышленно задирать Тимура:

— Я-то думала, что ты просто ему завидуешь, — из груди вырывается злой смешок, который Тим обрывает новым ударом в живот. — А ты, оказывается, просто его боишься!

Бью круговым в голову, но промахиваюсь:

— Я не боюсь его! — выплёвывает Тим, а его удар локтем в корпус приходится вскользь. — Я его ненавижу!

Ударяю коленом по ногам. Сбившееся дыхание мешает. Отвлекают мысли. Мы бьёмся паршиво из-за водоворота чувств, охвативших нас обоих. Но пока сэмпай не остановил бой, сочтя, что правила нарушили оба, используем предоставленную возможность.

— Понимаю. Тоже иногда его ненавижу, — согласно киваю я и бью Тимура локтем в грудь. — Но люблю сильнее.

Блин-малин. Третий, кому я признаю́сь в любви к Князеву — снова не он, а Шестаков. Но Тим морщится так, словно для него это признание равносильно удару.

— Потому и проиграешь! — рычит он. — Потому что идиотка, потому что выбрала не того, потому что предпочла сменить цвет с чёрного на белый!

Тим злится, бьёт с ноги, взяв хороший размах, но я успеваю увернуться и контратаковать.

— Ты привык считать, что всё в этом мире чёрное и белое, — нанося удары, я задыхаюсь, но продолжаю: — Но ты не прав — серого гораздо больше. И самый хрупкий мир лучше любой войны. Хватит.

Теперь его злость физически ощутима — электризуется, вспыхивает оголёнными проводами. Я хотела достать Шестакова, и я его достала. Удары становятся сильнее, резче, беспорядочней. У него больше нет тактики и нет спокойствия — он просто хочет отправить меня в нокаут.

— Не тебе это решать! — рявкает он. — Не ты это начала!

И он прав. Не я десять лет назад начала эту войну, эту бесконечную шахматную партию, продлившуюся с первого класса по одиннадцатый.

— Не я, — выдыхаю я. — Но я закончу.

С разворота бью ногой, попадая Тиму в голову. Удар получается достаточно сильным для того, чтобы Шестаков покачнулся, с трудом устояв на ногах.

— Ямэ! — досрочно останавливает поединок сэмпай и добавляет, шагая к нам: — Иппон[1].

— Я могу драться! — возражает мой противник, но Андрей Владимирович качает головой: — Не можешь, Тимур. Хватит.

И если он так сказал — возражать бесполезно. Шестаков понуро опускает голову. Позволяет тренеру взять нас обоих за руки и поднять мою, в жесте, обозначающем победу. Вопят болельщики. Те, кто ставил на Тима — с досадой, а те, кто на меня — радостно. Я ликую внутри, но не выражаю чувств, соблюдая принципы карате. Глазами ищу Лиса — это ведь именно он — мой хил и моя броня. Это ведь всё благодаря ему и для него. Для того чтобы он понял. Но его нет. Князев исчезает так же внезапно, как и появился, оставив лишь вопрос: почему тот, кто так хорошо меня знает, не чувствует, как сильно я люблю его?

— Отагай ни рэй, — командует Андрей Владимирович, и мы с Тимом застываем, выжидая, кто поклонится первым, и, вынуждая сэмпая повторить: — Рэй!

Только после этого кланяемся и пожимаем руки. Смотрим неотрывно глаза в глаза, без улыбки. Но злости нет. Потому что это тоже было в последний раз. Это конец. Всё.

— На сегодня для вас тренировка окончена, — тоже серьёзно произносит сэмпай. — По домам. И чтобы больше без драк.

Киваю, легко дав обещание, а тренер сверлит пристальным взглядом Тима, дожидаясь, пока он кивнёт. Мне же ждать этого смысла нет, поэтому первой ухожу из спортзала в сторону раздевалки, а толпа расступается передо мной, как льды перед атомным ледоколом. На самом деле я так тороплюсь, потому что надеюсь застать Лиса в коридоре, но коридор пуст.

Оказавшись в раздевалке, первым делом скидываю с себя мокрые от пота доги, щитки, перчатки, и запихиваю в сумку, мысленно делая заметку всё это перестирать и просушить. Хватаю бутылку с водой и пью с жаждой, которой позавидовал бы путешественник по пескам Сахары. Даже не сразу обращаю внимание на то, что в раздевалке больше не одна.

Полуянова стоит на входе, уперев руки в бока, и смотрит на меня со злобой.

— Ну? — выжидательно интересуюсь я, вытирая мокрые губы тыльной стороной ладони.

А Ксенька, наконец, объявляет причину своего появления:

— То, что он пришёл, ничего не значит!

— Правда, что ли? — хмыкаю я. — А мне кажется, что значит. И после того как сюда заявилась ты, я прямо-таки в этом уверена.

Полуянова сжимает кулаки и досадливо сопит: неужели на полном серьёзе думает ввязаться в драку с той, кто только что победил самого Тимура Шестакова? Не собираясь дожидаться, пока Ксенька придумает новые претензии, снова открываю бутылку — пить до сих пор хочется неимоверно. Пусть Полуянова думает, что хочет, мне до её философии дела нет. Но именно в этот момент с разницей в несколько секунд происходят сразу два события.

Первое: Ксенька ни с того ни с сего ударяет по бутылке, заставив воду из неё расплескаться во все стороны, но в первую очередь всё-таки на меня. Она намочила волосы, лицо и стекает холодными струями по телу. К счастью, вся одежда в сумке осталась сухой.

Второе: оказывается, что одежда в сумке осталась как раз не к счастью, потому что, воспользовавшись моей растерянностью, Полуянова хватает сумку и с отчаянным криком «теперь посмотрим, как ты выкрутишься, Ниса-крыса» вылетает за дверь.

Пару секунд стою на месте, ошалело моргая и приходя к осознанию неприятного факта: вся моя одежда и телефон только что покинули раздевалку вместе с Полуяновой, исчезнувшей в неизвестном направлении. У меня осталась только наполовину наполненная водой бутылка, от которой в сложившейся ситуации никакого толку.

«Посмотрим, как ты выкрутишься» — так она крикнула? Ох, как же плохо Ксенька меня знает. Выкручиваться — это не про меня. Я предпочитаю прямой путь, причём обычно это путь напролом и в один конец. Поэтому через пару секунд, громко хлопнув открывшейся дверью о стену, я вылетаю из раздевалки с яростным воплем:

— Полуянова, блин-малин!

Собираюсь нестись следом за ней и выбить из Ксеньки всю имеющуюся дурь, а заодно и свои вещи, но застываю. Как назло, именно сейчас коридор полон. Здесь теперь собрались ашки, вэшки, спортсмены с тренировки и даже Лис с Тимом, спорящие о чём-то у двери спортзала. В коридоре, блин-малин, все, кроме Полуяновой, которая мне нужна. И присутствующие тоже замирают с недоумёнными взглядами, уставившись на меня. Потому что на мне только белые хлопковые слипы и защитный спортивный нагрудник с пластиковыми чашками. И в общем-то, всё.

Я даже не знаю, кто опешил больше — все замерли одинаково неподвижно. Первым отмирает Шестаков. Он начинает смеяться. Нет, пожалуй, слово « смеяться» плохо описывает состояние, когда кто-то ржёт, как лошадь, сопровождаемая на живодёрню. Этот идиотский гогот запускает цепной реакцией шепотки, разговоры, смешки. Есть ли мне до них дело? Нет, мне до них дела нет совершенно.

Но ко мне, на ходу стягивая белую тенниску, уже направляется Лис, и шепотки прекращаются, а зрители, почуяв что-то интересное, замирают ещё раз, боясь пропустить новую сенсацию. Даже ржание Тима обрывается так резко, словно лошадь всё-таки благополучно до живодёрни добралась. Ко мне же как раз добирается Князев и молча, без лишних разговоров, надевает футболку на меня, не особо заботясь, попаду ли я руками в рукава. И только потом интересуется:

— Ниса, какого чёрта⁈

Только что я готова была рвать и метать, но от тенниски, доходящей почти до бёдер, знакомо пахнет летом.

— Мне нужно догнать Полуянову и отобрать мои вещи, — объясняю я слишком спокойно для той, кто десять секунд назад собиралась разобрать школу по кирпичику.

Лис тоже излучает такую невозмутимость, словно мы стоим на светском приёме в дорогих нарядах, а не полуголые посреди школьного коридора. На нём теперь только светло-голубые джинсы, а на мне только футболка, причём не моя.

— Тебе нужно вернуться в раздевалку, — доверительно сообщает он мне таким тоном, каким, наверное, в дурдоме принято с психами говорить.

Боюсь даже представить, что он обо мне думает. Злость отступила, и из-под неё, как одеяло из пододеяльника, уверенно пробивается смущение. Но его недостаточно, чтобы заставить меня сдаться.

— У Ксеньки моя сумка… — возмущённо начинаю я, но Князев осторожно оттесняет меня обратно в раздевалку и закрывает за нами дверь.

— Ксюша сейчас придёт, и сама всё тебе принесёт, Ниса, — Лис понимает, что убедить меня не так-то просто, и добавляет: — И извинится. Через пять минут. Только останься, пожалуйста, здесь, ладно?

Ксенька? Извинится? Ради такого я подожду. Тогда придётся отдать Князеву тенниску. Как он без неё Полуянову уговаривать будет? Но когда я начинаю стягивать футболку с себя, он торопливо опускает ткань обратно.

— Не надо, — Лис нервно сглатывает, и я начинаю подозревать, что план изначально состоял в том, что без футболки его аргументы в споре с Ксенькой будет более убедительным.

— Вернись потом, — прошу я, послушно усаживаясь на низкую скамейку. — После Полуяновой. За тенниской.

— Вернусь. — Он кивает, но, прежде чем уйти, несколько мгновений на меня смотрит, но взгляд этот слишком противоречивый.

Не пойму, злится Князев, раздражён или растерян? И с Тимом они о чём разговаривали? Что это ещё за оппозиция[2]? Всё ведь закончилось, разве нет? Война, шахматы, школа. Остались только Последний звонок, экзамены и выпускной. Но всё это — уже другая, новая ступень.

И хотя после боя с Тимом я теоретически должна ощущать себя победительницей, внутри паршиво. Как будто в игровом автомате долго старалась, усердствовала, ломая джойстик, тащила приз, а он, вывалившись из окошка выдачи, оказался ненужной ерундой. Выяснилось, что мне не нужна была победа, и окончание войны, и даже одежда мне сейчас не очень-то нужна. Нужен Лис.

Почему-то верилось, что после победы Князев должен прийти, как по волшебству и сказать, что я молодец, и что он верит мне, и что я нужна ему. А он пришёл и… дал футболку. Эти мысли погружают в такую меланхолию, что даже появление Ксеньки на пороге раздевалки через четыре минуты двадцать девять секунд не вызывает восторга. Даже стукнуть её сумкой по голове больше не хочется.

Полуянова тоже не в восторге, судя по всему. Поняв, что бить её я не стану, она со вздохом опускается на скамейку, но инстинкт самосохранения заставляет её поставить сумку с моими вещами между нами, на всякий случай.

— Извини, — произносит она, уставившись прямо перед собой, а, заметив, что я молчу, интересуется: — Что, ты совсем не удивлена?

А я ведь действительно не удивлена. И меланхолия моя от извинений никуда не делась. Оказывается, они тоже не нужны, потому и триумфа не приносят. Поэтому, не глядя на неё, отвечаю:

— Ты ведь извиняешься не потому, что искренне считаешь себя виноватой, а потому, что Князев так сказал. Он дал слово — он его сдержал. Чему удивляться?

— Он не просил извиняться. Мы просто поговорили. И я кое-что поняла, поэтому больше не хочу с тобой враждовать, Ниса. Так что — извини.

Хмыкаю. Искоса бросаю на Ксеньку взгляд, подмечая закушенную губу, пальцы, карябающие заусенец, и правую ногу, носком которой Полуянова вычерчивает на линолеуме непонятные фигурки. Неужели и правда искренне?

— И что ты поняла?

— Что на самом деле мне просто хотелось поставить тебя на место, доказать, что я лучше, что в чём-то превосхожу, победить. А уход твоего отца к моей маме просто был твоим слабым местом, и мне нравилось на него давить. Потому что ты реагировала. Потом наша вражда как-то завертелась сама собой, все эти ходы, соперничество, месть.

Кажется Ксенька тоже погрязла в унынии. Это ж как ей Князев на несколько минут мозг выел! Кажется, у меня появился ещё один повод им восхищаться и даже немного завидовать такому таланту. Интересуюсь у собеседницы:

— Это Лис тебе сказал?

— Нет, — Ксенька качает головой. Он сказал, что, когда мстишь, из жертвы превращаешься в палача, пачкаешься сам так, что потом уже не отмыться. Я больше не стану мстить, Ниса.

Откуда в Князеве столько мудрости взялось? Её вместе с очками в магазине оптики выдают? Он же нашего с Полуяновой возраста. И голова у него обычного размера, не больше, чем у остальных. Очевидно, вся эта жизненная философия занимает место, отвечающее за то, чтобы Лис понял, что я ему нужна.

— Ты не станешь мстить? — возмущённо фыркаю я и добавляю: — Вообще-то, сейчас моя очередь… Но, знаешь, я тоже не стану. Хватит.

Теперь настал черёд Ксеньке удивляться. Она перестаёт вычерчивать носком конверса многоугольник и поворачивает ко мне голову. Недоверчиво переспрашивает:

— Мир, что ли?

— Нейтралитет, — поправляю я. — И отстань от Князева.

Она усмехается, встаёт со скамейки:

— Идёт. Он всё равно всегда был влюблён в тебя. Это я тоже сегодня поняла.

— Почему? — с интересом любопытствую я, но Полуянова оставляет вопрос без ответа и покидает раздевалку, оставив дверь распахнутой.

Вздыхаю. То, что Ксенька только что капитулировала, должно меня радовать, но тоже не радует. Потому что не её капитуляция мне нужна.

А шаги того, кто на самом деле мне нужен, уже слышны в опустевшем коридоре. Лис прислоняется к дверному проёму спиной, скрещивает на груди руки, но входить не торопится.

— Всё в порядке? — интересуется он, не поворачиваясь, и просит: — Верни мою футболку.

Белая тенниска всё ещё на мне. Тёплая, мягкая, пахнущая летом. И ему без неё хорошо — половина спины заманчиво вырисовывается в дверном проёме, и я открыто любуюсь Князевым с этого ракурса. На острых, выпуклых лопатках россыпь веснушек, пояс джинсов спущен чуть ниже необходимого, а над ним на пояснице две аккуратные ямочки.

Усмехаюсь, на цыпочках подбираясь ближе:

— А ты мне что?

Лис вздрагивает, но не оборачивается, когда я касаюсь его спины и задумчиво веду кончиками пальцев по линии позвоночника.

— Разве я тоже что-то должен?

Чувствую, как под моей рукой напрягаются мышцы. Ему неприятно? Страшно? Щекотно. Вздыхаю, понимая, что нам всё-таки придётся поговорить лицом к лицу. За локоть втягиваю Князева в раздевалку и закрываю дверь.

— Нет. Больше ты ничего мне не должен. Совсем.

— Тогда чего ты хочешь, Ниса?

В который раз он задаёт мне этот вопрос? Но на этот раз ответ мне известен.

— Хочу, чтобы ты верил мне, чтобы был рядом со мной, и чтобы любил меня, — отвечаю я, пристально глядя ему в глаза.

На его лице проскальзывает странное, плохо передающее эмоции выражение.

— Знаешь, Ниса, — Лис осторожно касается моего локтя, ведёт вверх к плечу. — Десять лет любить тебя издалека, на расстоянии, было гораздо проще. Теперь, когда я знаю, как может быть, и вижу тебя с другим, это ранит слишком сильно. Я так не хочу.

Вот что это за эмоция. Боль. И от того, что ему плохо, мне плохо тоже. Теперь я понимаю, каково это. Боль пронзительная, резкая, словно сердце стало мишенью для сотни дротиков одновременно. От неё, и от несправедливости обвинения, на глаза наворачиваются непрошенные слёзы.

— Я не хотела ранить тебя! — вырывается у меня с полным отчаяния всхлипом. — Я ведь ждала тебя и так скучала! И ещё непонятно кто из нас кого ранил больше! В чём это вообще измеряется? Есть для этого какие-нибудь формулы?

Толкаю его в грудь, и слёзы всё-таки выкатываются из глаз, мчатся по щекам и капают на тенниску Князева. Их место тут же занимаю новые и катятся по оставленным первыми слезами тропинками ещё быстрей. Лис недоумённо моргает, хмурится, ладонями обхватывает мои предплечья.

— Всё просто, — тихо и серьёзно отзывается он. — Не нужно никаких формул. Кто любит, тот страдает. Я сам только недавно это понял.

Как у него всё просто. Вот, оказывается, почему мне так плохо. И нужна мне, спрашивается, такая любовь?

— А с чего ты вообще взял, что твоя любовь больше моей? — я снова возмущённо толкаю Лиса в грудь, но не так сильно, как стоило бы.

Князев щурится, переспрашивает недоверчиво:

— Твоя? Может, потому, что ты сама говорила, что любви нет?

— Блин-малин! Да мало ли что я говорила! — от того, что Князев смеет тыкать меня носом в собственную неправоту, злюсь ещё больше. — Это давно было. И не правда.

Сомнение на его лице сменяется удивлением. Поднимаются рыжие брови, светлеет зелень в глазах, линия губ делается мягче. Моя злость тоже неожиданно отступает. Как будто гроза собиралась-собиралась, но так и началась.

— Потому что я люблю тебя, Ель, — выдыхаю я, прежде чем успею подумать о том, как в сложившихся обстоятельствах это прозвучит.

Потому что с одной стороны это выглядит так, словно я призналась ему назло: просто чтобы посоревноваться в страданиях и победить. С другой стороны, хорошо, что Лис стал хотя бы четвёртым из тех, кому я призналась в любви к нему.

Князев ожидаемо не верит, но для того, чтобы поверить, ему просто нужно время. Он делает глубокий вдох, словно до этого задерживал дыхание. Прикрывает веки на несколько мгновений, и они дрожат, словно крылья у бабочек. А когда открывает глаза, произносит:

— Получается, Ник, Ксенька и Шестаков… говорили правду? — он клонит голову к плечу. — Но… откуда они об этом знали? И почему ты не могла сказать мне?

Блин-малин, в современных реалиях никому нельзя доверять. Ещё бы у кого-то из этих троих имелось умение держать язык за зубами. Объяснять Лису собственную глупость, несдержанность и непоследовательность не хочется, а сам он, к счастью, считает меня умнее, чем есть. Решив его не разочаровывать, признаю́сь, отведя взгляд:

— Некоторые слова выговаривать слишком тяжело, знаешь ли.

— Некоторые слова нужно говорить, Ниса-киса. — На его губах появляется усмешка. — А слова про любовь лучше говорить чаще. Потому что в них — магия.

Он больше не злится, и я облегчённо выдыхаю. Если я снова Ниса-киса, значит, между нами снова всё хорошо. Тело живёт собственной жизнью и само поднимает меня на носочках повыше, заставляя тянуться за поцелуем. Лис тоже склоняется ко мне. И снова не разобрать, кто из нас кого целует первым — слишком уж сильно мы оба этого ждали. Теперь мы растворяемся в этой любви, захлёбываемся, задыхаемся и цепляемся друг за друга так, словно по-настоящему тонем.

Поэтому поцелуй слишком быстро становится жадным и требовательным. Пальцы Князева сминают футболку и пробираются под неё вместе с щекотными сладкими мурашками. Я не хочу этому препятствовать. Сама скольжу ладонями по его груди, чувствуя, как быстро и сильно стучит в ней сердце. Глажу подушечками пальцев тонкую линию шрама на шее. И раз он сказал, что о любви нужно говорить чаще, шепчу в его раскрытые губы «я люблю тебя» столько раз, что на семнадцатом сбиваюсь со счёта. Князев тоже отвечает сбивчивым горячим шёпотом так, словно мы — эхо друг для друга.

Нас не отвлекает ни шум в коридоре, ни шаги, ни разговоры, потому что весь остальной мир вокруг нас только что исчез. Есть только усыпанная сверкающими звёздами невесомость и мы вдвоём. Этот космос — любовь.

Я больше не считаю, что её нет.

Она есть. А если бы не было, то её следовало бы выдумать.

[1] Иппон — чистая победа.

[2] Оппозиция — противостояние королей. Различают ближнюю оппозицию, когда расстояние между королями составляет одно поле, и дальнюю, когда расстояние между ними равно 3 или 5 полям.

Эпилог

24 мая, воскресенье

Put It on Me — Matt Maeson

У мечты есть цена.

Наверное, именно поэтому прежде чем потанцевать с Лисом, мне пришлось поучаствовать в бойне с вэшками, заработать перелом, стерпеть поцелуй Тима и несколько месяцев Князевского безразличия. И всё же, оно того стоило.

Сейчас, когда он с таким трепетом прижимает меня к себе, кружа в вальсе, Шопен играет не только у меня в груди, но и вокруг. Звучит нежной неторопливой мелодией, с тактом «раз-два-три». Нам пришлось вынырнуть из космоса ненадолго, ради последнего звонка, но мы оба ждём не дождёмся возможности вернуться. Не можем отвести друг от друга взгляда. Тонем в расширенных зрачках. Дышим друг-другом в унисон. Разрешаем миру вокруг существовать.

Где-то рядом ашки и бэшки. Ватутина с Шумиловым, обрадовавшиеся нашему с Лисом воссоединению едва ли не сильнее нас самих. Улыбающиеся друг другу Лукин и Власова. Полуянова с Крапивиным — кажется, когда гонка за Князевым перестала загораживать Ксеньке обзор, она всё же присмотрелась к Кириллу.

Одноклассники ещё не знают, что мы с Князевым единодушно решили сбежать с запланированного на вечер праздника, взять с собой пледы, пару коробок пиццы и термосы с горячим чаем, чтобы встретить завтрашний рассвет на крыше старой музыкалки. Но это секрет, и остальным станет известно о нём постфактум. Именно поэтому, бережно храня общую тайну, мы с Лисом с самого утра обмениваемся лукавыми улыбками.

Где-то в толпе родители. Наполовину счастливые оттого, что школьные проблемы их детей закончились, наполовину печальные оттого, что впереди мучения институтские. Папа отложил сегодняшние судебные заседания и теперь разговаривает о чём-то с отцом Князева, тоже пожертвовавшим ради Последнего звонка сына каким-то важным думским совещанием.

Мать Лиса обнимает Лизу и аккуратно промокает слёзы платком. Ещё бы: такой важный и трогательный момент, я сама готова расплакаться. А вот моя мама — в очередной командировке — написала, что вернётся только в середине недели, поздравила сообщением в мессенджере и попросила прислать ей видео с танцем.

Вэшки тоже где-то неподалёку, привычно игнорируя общепринятые порядки, но не настолько, чтобы не явиться совсем. Чувствую их взгляды из толпы, но не придаю значения.

Гораздо важнее то, как пахнет весной — на улице, и летом — от Князева. Как приятно ощущать свою руку в его ладони. Как заливисто щебечут птицы и шумит на лёгком ветерке свежая, светло-зелёная, как глаза Лиса, листва. Как трепещут разноцветные флажки и белые ленты с надписью «выпускник» и светит солнце.

В такие моменты всегда кажется, что всё получится и всё сбудется. Что небо всегда будет голубым и безоблачным, а впереди нас ждёт только хорошее, но я знаю, что так не бывает. Я верю в любовь, но не верю в сказки.

— Меня пугает неопределённость, — признаю́сь я Лису во время танца. — Экзамены, поступление, будущее.

Он ведёт так уверенно, что думать о ногах почти не нужно, достаточно просто следовать за ним и получать удовольствие от танца.

— Всё будет хорошо. — Таким привычным успокаивающим жестом он гладит центр моей ладони, ведь именно там рубильник, отключающий не только недовольство, но и страх, и сомнения. — Главное, будь рядом, остальное — не важно.

И он, наверное, прав. Если мы будем вместе, то какая разница где и как?

— Люблю тебя, — одними губами произносит Князев, развеивая оставшиеся сомнения.

— Люблю тебя, — произношу я в ответ и в этих слова, и правда, есть магия.

Любовь — это война, в которой нет правил и не берут пленных. Это способность понимать и прощать. Это когда чужие недостатки кажутся достоинствами. Это умение отдавать и не ждать ничего взамен. Она как термитная реакция, выделяющая свет и тепло.

Это игра. Её правила в разы сложнее шахмат. В ней не может быть одного победителя, в ней выигрывают оба одновременно. Или оба одновременно проигрывают.

В этой партии мы победили, но, кто знает, возможно, это ещё не конец?