Королева выполняет обещание

Татьяна Миненкова

1. Фамилии

29 мая, четверг

Fighter — Power-Haus, Christian Reindl, Dream Harlowe

— Аниса Александровна, мне бы хотелось, чтобы за это дело вы взялись лично, — строго раздаётся из телефонной трубки.

Я раздраженно закатываю глаза. По мнению Суходольского, должна лично браться за каждое дело, о котором он меня просит. И всё же, он — куратор всех адвокатов города, эдакое связующее звено с Адвокатской палатой, отношения с которой у меня давно не заладились, поэтому приходится слушать и поддакивать:

— Конечно, Сергей Владимирович. — Я постукиваю ногтями по столешнице. — Насчёт лично не обещаю, чтобы загруженность не сказалась на других клиентах, но точно возьму ваш вопрос под личный контроль. Да и Ксения Андреевна работает по уголовным делам ничуть не хуже меня.

Ксюшка мерит меня заинтересованным взглядом поверх кофейной чашки.

— Я не сомневаюсь в способностях Полуяновой, Аниса Александровна, — понимающе вздыхает Суходольский. — И всё же, этот клиент просил, чтобы его защищали именно вы.

Усаживаюсь в мягкое кресло и помешиваю кофе. Разговор затянулся и занял время послеобеденного обмена новостями. Что же там за человек такой принципиальный? Куратор, судя по всему, твёрдо намерен меня убедить. Но, чем сильней он старается, тем меньше мне хочется браться за дело, напоминающее кота в мешке.Блохастого кота. В рваном мешке. Мусорном. Осторожно интересуюсь:

— И почему же?

Полуянова тоже с любопытством навострила уши, учуяв сенсацию, а я пытаюсь вспомнить, кого важного в последнее время задержали, но вроде бы никого. Ксенька тоже задумчиво покачивает алой лаковой туфлей, полуснятой с правой ноги. На столе источает заманчивый аромат чизкейк с Орео, но жевать во время разговора невежливо.

— Потому что дело достаточно сложное, и клиент тоже не из простых, — объясняет куратор, но это не делает ситуацию понятней.

— Ну так и обратился бы к вам. — Не собираясь сдаваться, ковыряю чизкейк ложкой, чтобы, как только разговор закончится, отправить в рот кусочек поаппетитней. — У вас всё-таки стаж, опыт, и целое бюро помощников в подчинении…

И всё же, в глубине души совсем не удивлена. Несмотря на то, что адвокатов в городе бесчисленное множество, наш с Ксенькой филиал краевой коллегии не жалуется на недостаток клиентов. Мы молоды, мобильны, амбициозны и коммуникабельны. Мой стаж работы в полицейском следствии и её — в суде, даёт возможность многие вопросы решать без лишней крови, парой нужных звонков. Для многих такое преимущество ценно.

— Ему нужны вы, Аниса Александровна. Он считает, что вы сумеете вытащить его из изолятора.

Ксюшка, услышав последнюю фразу, кривит губы в усмешке. Ещё бы, звучит многообещающе. Скорее всего, кто-то порекомендовал нас после того, как неделю назад удалось изменить меру пресечения группе несовершеннолетних, и их счастливые родители похвастались всем, кому было не лень слушать о нашем героизме. Сарафанное радио с незапамятных времён работает на адвокатов лучше любого модного маркетинга. Капитулирую, поняв, что иначе не только Ксенькины новости не узна́ю, но и до пирожного не доберусь.

— Я подумаю. Сколько времени у меня есть?

Догадываюсь, что немного. Те, кто сидит за решёткой, обычно ведут счёт минутами, торопясь поскорей выбраться на свободу. Поэтому ответ собеседника легко угадать:

— Сегодня вы должны заключить соглашение, потому что судебное заседание завтра утром.

Хмыкаю. Щедрое предложение Суходольского слишком напоминает рекламу, в которой никому не нужный товар пытаются сбагрить дуракам под эгидой «только сегодня и только сейчас». Кажется, кот в мешке не только блохастый, но и лишайный.

— И кто же мой потенциальный клиент?

— Записывайте: Тимур Владимирович Шестаков…

Блин-малин. Ксюшка давится кофе, расплескав его на кипенно-белую блузку. Не нужно записывать, этот человек нам обеим и без того хорошо известен. Как теперь и понятно желание последнего заиметь в качестве защитника именно меня.Кот в мешке оказался дохлым, отвратительно пахнущим и излучающим радиацию.

Хочется заорать «нет» (раз тридцать) и сдобрить свой категорический отказ отборным трёхэтажным матом, но Тимур ведь не мог не предугадать этой реакции. Так почему был уверен, что я соглашусь?

— Поговорю с ним, — бесцветным тоном отвечаю я, заставив Полуянову поперхнуться повторно. — И тогда приму решение. Тем не менее если то, что Шестаков скажет, по каким-то причинам меня не устроит, я не стану его защищать, поэтому будьте готовы принять мой отказ, Сергей Владимирович.

— Почему вы так настроены на отказ, Аниса Александровна?

Рассказать куратору про нашу дружбу, которую Тимур предпочёл когда-то перечеркнуть? Про войну между ашками и вэшками? Про мои синяки и ссадины на карате? Про перелом, которым закончилась эпическая драка на школьной дискотеке? Всё это осталось в прошлом. В школе, обучение в которой мы закончили десять лет назад. И я ограничиваюсь коротким:

— Мы были знакомы когда-то. — Только теперь замечаю, что красивое пирожное на моей тарелке превратилось в неприглядную кашу. — И отношения между нами не самые лучшие.

Сказав «не самые лучшие», я округлила. Сильно.Как если бы округлила десять до миллиарда. И, закончив разговор с Суходольским, встречаюсь взглядом с Ксенькой, точно так же округлившей глаза.

— Романова, ты нормальная? — Интересуется подруга, тщетно пытаясь оттереть салфетками кофейное пятно на блузке. — Ты, может, подумала, что это какой-то другой Шестаков? Так нет — стопудово этот. Я слышала, что его задержали год назад за организованное мошенничество. Там больше сотни эпизодов. Немудрено, что он всё это время под стражей.

— Правда? Я не знала. — Отправляю в рот пирожное, чтобы удостовериться в том, что оно не растеряло привлекательности, но оно кажется безвкусным.

Поняв, что блузку теперь спасёт только стирка, Ксенька тоже зачерпывает кашу из чизкейка на моём блюдце и потом с полным ртом объясняет:

— Му шы же шкажала, — начинает она, но, уяснив, что я ничего не понимаю, торопливо жуёт и начинает заново: — Ты же сказала, что две фамилии в твоём присутствии произносить нельзя. Шестаков — одна из них. Вот мы и не произносим. И, кажется, из-за этого ты забыла, что Шестаков десять лет назад был твоим врагом.

— Ты тоже была. — Резонно замечаю я и двигаю блюдце к Ксюшке, потому что аппетит резко пропал. — А теперь ты моя коллега, мой партнёр и одна из двух моих лучших подруг.

Справедливости ради следует вспомнить, что с Полуяновой мы пришли к этому статусу далеко не сразу. Сперва попали в одну группу института, потом вместе напились, завалив теорию государства и права, а потом сами не заметили, как подружились. Поэтому, перейдя из следствия в адвокатуру, я в том же году перетянула Ксеньку к себе.

— Это другое, — пожимает плечами она и без зазрения совести принимается доедать пирожное. — И что, неужели правда к нему пойдёшь?

— Он в изоляторе, Ксюш, — взглянув на часы, я поднимаюсь из-за стола. — Что Тим мне сделает из-за решётки? Понимаешь ведь, что после той идиотской анонимки я не могу отказать Суходольскому. Послушаю, что скажет Шестаков и тогда уже решу, что делать дальше.

Собираю со стола стопку подписанных ордеров, пару чистых бланков для заявлений — могут пригодиться — и чистое соглашение за защиту. Морщусь, потому что этот план мне само́й не нравится. Но став взрослой, я поняла, что чаще всего приходится делать не то, что хочется, а то, что нужно, особенно если тебе за это платят.

Ксенька качает головой:

— Да все знают, что анонимка — фигня, и вообще по анонимным обращениям даже разбирательств не проводят. Ох, Романова, мне это не нравится.

— Не проводят, но смотрят косо. Разберусь, — отмахиваюсь я и шагаю к выходу из кабинета.

Но подруга подскакивает с кресла:

— Подожди, Ниса. Сначала послушай, что я хотела тебе рассказать. Это важно. И касается… — она поджимает губы, но всё же произносит: —Касается второй непроизносимой фамилии.

— Нет уж, — фыркаю я и мотаю головой с категоричностью, растрепавшей аккуратную причёску. — Хватит с меня одного Шестакова на сегодня. Ещё неизвестно, чем закончится визит в изолятор. Давай как-нибудь дозировать этих двоих…

— Но…

Она тоже поднимается с кресла. Знаю, как Полуяновой тяжело удержать за зубами свежие сплетни. Но я не люблю страдать в одиночестве.

Обрываю, не дав договорить:

— Завтра Ксюш. — Застыв, на пороге кабинета, вспоминаю: — И подмени меня, пожалуйста, на процессе по Лежнякову, ладно? В четыре. Там всё равно потерпевшие заявят ходатайство об отложении. Документы на столе.

Когда дверь за мной закрывается, Ксенька что-то ворчит, но я знаю, что в четыре она свободна. А вот я вряд ли к этому времени освобожусь. Результат визита в изолятор к человеку, который десять лет назад меня ненавидел, сложно предсказать даже мне.

День выдался прохладным, и я поднимаю повыше ворот жакета. Май совсем на себя не похож — дожди сменяет ветер, а потом снова ливни, как будто кто-то сверху забыл закрыть кран в ванной и уехал на работу — прямо как я позавчера.

Стоило взять тренч, но возвращаться за ним не стану. Слишком рискованно снова встречаться с Полуяновой. Обычно важные решения в нашем филиале я принимаю единолично, но это вовсе не означает, что Ксенька при этом безропотно молчит и со всем соглашается.

Сажусь в машину — пешком до изолятора далековато — и завожу мотор, его тихое гудение заставляет встрепенуться уснувшую под передним бампером бездомную кошку. Пытаюсь понять, что чувствую перед свиданием с тем, с кем рассчитывала никогда больше не встречаться. И как ни странно, совсем ничего особенного. Лёгкую тревогу разве что.

Место нашей встречи совершенно неудивительно. Когда в детстве все вокруг говорили, что по Тимуру плачет тюрьма, это казалось смешным и глупым, но спустя десять лет я и сама научилась легко выделять таких, как он, из толпы. Скользкий бегающий взгляд, жестокость, хитрость и изворотливость, нежелание нести ответственность за свои поступки и привычка делать подлости чужими руками. Тим всегда был таким, просто раньше я этого не видела.Или не хотела видеть. Теперь уже не важно.

И всё же — это Тим. Тот, с кем прошло моё детство. Поэтому отказать в просьбе не могу.

Прибавив громкость музыки на мультируле, выезжаю на дорогу. Машина с качественным звуком — неплохая альтернатива наушникам. Нахожу подходящую композицию — агрессивную и ритмичную, настраивающую на возможную битву. Не такую, как раньше, когда правоту приходилось отстаивать кулаками. Битвы взрослых другие: в них удары наносят словами и действиями, но больно от этого бывает не меньше. Даже наоборот: раны от слов глубже и мучительней.

У полиции многолюдно. Я с трудом нахожу место, чтобы припарковать чёрный Харриер. Предъявив в дежурной части адвокатское удостоверение, спускаюсь в изолятор по узкой лестнице и стараюсь не переломать ноги. Знала бы, что маршрут сегодня проляжет через эти мрачные подземелья, выбрала бы каблуки пониже. Набойки звонко стучат по маленьким плиткам пола. Мои ярко-розовые туфли кажутся такими же неуместными здесь, как узкая юбка чёрного костюма, как брендовая сумочка или запах дорогих духов. Я здесь вся неуместная, и всё же, выпрямив спину и задрав подбородок повыше, вышагиваю по коридору, как королева.

— За кем пожаловали, Аниса Александровна? — интересуется дежурный, когда я протягиваю в маленькое окошко удостоверение и телефон.

Настал момент, когда я должна выговорить одну из непроизносимых фамилий. Отвечаю коротко, без улыбки:

— Шестаков.

Вывожу данные Тимура в заявке, пока работник изолятора отдаёт нужные распоряжения и грохочет ключами. Вхожу в дверной проём, лязгнувший за спиной металлической решёткой. Стараюсь не скривиться, вдыхая горькую смесь хлорки, сырости и подгоревшей еды.

— Первая слежка, — сообщает сотрудник, с интересом на меня поглядывая.

Слежка — это следственный кабинет, в котором обитатели изолятора встречаются с теми, кто приходит к ним из другого, свободного мира. Здесь есть клетка и скамейки. Есть некое подобие стола. Есть маленькое зарешеченное окошко под потолком и видеокамера на стене — граница между конфиденциальностью и безопасностью.

Обычно я держусь невозмутимо, но сейчас растерянность переполняет меня и готова вылиться через край. У меня ведь больше нет брони и нет щита, как когда-то. Нет за спиной огромных чёрных крыльев, делавших меня неуязвимой для всех жизненных невзгод. Нет дерзости и уверенности в собственных силах. К счастью, знаю об этом только я. Пусть так и остаётся.

Поэтому, когда закованного в наручники Тима вводят в маленький кабинет, я лишь провожаю его бесстрастным взглядом. Сознание всё равно отмечает, как он изменился — стал выше и шире в плечах, светлые волосы — когда-то очаровательно-растрёпанные — превратились в короткий ёжик. Глаза остались теми же — пронзительно синими, а губы изогнуты в прежней лукаво-нахальной ухмылке.

Знаю любовь Тимура к театральности. Он ожидал, что мы начнём с долгих, полных печали взглядов, после перейдём к воспоминаниям, а потом он сообщит суть. Но у меня нет на это ни времени, ни желания. Выполню обещание, данное Суходольскому, и пожелаю Шестакову счастливо оставаться. Поэтому, скрестив руки на груди, сухо интересуюсь:

— Чем обязана?

— М-м-м, как невежливо, Романова. — Улыбка Шестакова становится ещё нахальнее. — Мы ведь с тобой десять лет не виделись, а ты ведёшь себя так, словно совсем мне не рада.

Он вальяжно расселся на скамейке, широко расставив колени, и постукивает пальцами по заменяющей стол деревяшке. Словно не в клетке находится, а за столом руководителя какой-нибудь крупной компании и не в чёрный спортивный костюм одет, а в сшитый на заказ деловой. Тим здесь уместен донельзя, потому и чувствует себя хозяином положения. Он сменил фигуры на доске, теперь у него другие пешки, но сам он так и остался чёрным королём.

— Предпочла бы не видеть тебя ещё столько же, — хмыкаю я, отзеркалив его дерзкую усмешку. — Поэтому озвучивай уже цель своего спектакля, ради которого стоило беспокоить Суходольского, и я пойду.

Подстраиваясь под него, тоже делаю вид, что я такая, какой была десять лет назад. Будто ничего во мне не сломано и не разбито на хрупкие режущие осколки. Будто не зияет в груди сверхмассивная чёрная дыра там, где когда-то билось сердце.

Тимур пожимает плечами:

— Я бы не беспокоил вашего куратора, но ты сменила номер.

— Этот номер ты десять лет назад добавил в чёрный список, — легко парирую я.

— Это не значит, что я его забыл.

— А стоило бы.

Первый раунд остаётся за мной, но сложно не заметить, как Шестаков доволен тем, что я вообще пришла сюда. Для него всё это — снова игра с ходами, вилками, шахом и матом, нападением и цугцвангом.Толькоя не просто не собираюсь играть по его правилам, а не собираюсь играть вообще. Но Тим ещё далёк от понимания этого факта:

— Тебе известно, почему я здесь нахожусь? — интересуется он.

— Просто так, как и все остальные невиновные обитатели. — Вижу, что ответ ему не понравился и продолжаю: — У меня не было причин интересоваться твоей жизнью, Тимур. И до сих пор не появилось ни единой.

Это заявление заставляет собеседника подняться с деревянной скамейки: грязно-синей. Стены, решётка, стол и пол выкрашены в этот же неприятный цвет. Понимаю вдруг, что вот это отсутствие чистых цветов давит даже сильнее тяжёлого и спёртого воздуха. Уйти бы отсюда, но мы ещё не закончили.

— Зато я знаю о тебе достаточно, — Шестаков упирается пальцами в решётку и приближает лицо ко мне. Видимо, чтобы я могла рассмотреть короткую светлую щетину на подбородке, мелкие морщинки на лбу и заправленную за ухо сигарету. — Про то, как пять лет назад ты сбежала с собственной свадьбы. Про твоего сына Саву от Семенова — опера по тяжким. Про филиал адвокатской коллегии «Фемида». И даже про то, где и с кем ты сейчас живёшь мне известно. Что тебя в Невзорове привлекло? Деньги, небось?

То, как уверенно Тим сыпет деталями моей жизни, мне не нравится. Слишком напоминает угрозу. Но я не подаю виду.

— Свою личную жизнь я могу обсудить с подружками, без сомнительной необходимости приходить для этого в изолятор, Тим.

Приподнимаю перед собой руку, лениво рассматривая собственный маникюр. Шестаков старается не показывать эмоций, но злость всё равно проступает густой смолой в сжатых тонкой линией губах и напрягшейся шее. Сочится из стиснувших решётку пальцев, звучит в демонстративно безразличном голосе:

— И всё же, ты пришла, Ниса. И станешь моим новым защитником.

— Мечтать не вредно, — усмехаюсь я, отвлёкшись от придирчивого разглядывания собственных ногтей. — Не знаю, что ты там себе навыдумывал, Тимур, но в мои планы твоя защита в суде совершенно не входит.

Занимаю выжидательную позицию. Он ведь рассчитывал на что-то, приглашая меня сюда. Надеялся зацепить чем-то беспроигрышно-важным. Приходится ждать, пока Шестаков начнёт выкладывать свои козыри на стол.Делать ходы. Он не разочаровывает:

— Может, сначала узнаешь о том, в чём именно меня обвиняют?

Вместо ответа я удостаиваю его равнодушным покачиванием головы. Мне всё равно в чём. Адвокатов редко волнуют причины, поводы и обстоятельства, по которым кто-то оказался в изоляторе. Каждое дело — просто материал для работы. Как чужие деньги для бухгалтера, чужая машина для автослесаря или чужой труп для патологоанатома. А в данном случае Тимур — даже не мой клиент.

— Поинтересуешься степенью вины? Доказательствами? Резонансностью дела?

Всё это — шум, совершенно ненужный и не влияющий на моё желание защищать Шестакова. Поэтому я снова качаю головой.

— Не поверю, что про финансовую программу «Капитал будущего» тебе ничего не известно, — хмыкает он и скептически щурится. — О ней по всей стране говорили, вообще-то.

— Слышала, — киваю я, потому что об этой грандиозной мошеннической пирамиде не слышал только глухой, а количество доверчивых пострадавших исчисляется десятками, если не сотнями. Добавляю, не стараясь скрыть раздражение: — Но до сих пор не понимаю, как это должно меня заинтересовать. Если это всё, то я пойду, Тимур. У тех, кто свободен, не так много свободного времени, как у тебя.

Встаю с неудобной скамейки и иду на выход, собираясь уйти по-английски. Может, ещё на судебное заседание по Лежнякову успею.

—Это ты-то свободна, Ниса?И сказал я не всё, — произносит Шестаков так тихо, отчётливо и серьёзно, что я останавливаюсь. — Осталось самое главное.

Не оборачиваясь, жду. Чем он завершит свою тактику завлечения?[1] Чем надеется заманить меня в ловушку? Молчу. Даю шанс сделать ход, хотя где-то внутри сжимаюсь, подсознательно чувствуя, что этот ход мне не понравится.

— Если всё, что я только что перечислил, тебя не заинтересовало, то тебя точно заинтересует тот, кто с завтрашнего дня будет поддерживать обвинение по моему делу, Ниса, — глуховато и вкрадчиво произносит Тимур. Он ждёт от меня вопроса, но я прикрываю веки и задерживаю дыхание, успев догадаться, что он произнесёт до того, как в тишине слежки звучит вторая из непроизносимых фамилий: —Князев.

[1] Завлечение — идея тактического удара, в результате которого фигура противника завлекается на невыгодное для него поле.

2.Соглашение

29 мая, четверг

HeavyIsTheCrown —Daughtry

— С чего ты это взял? — вспомнив, что нужно дышать, недоверчиво интересуюсь я, потому что с Тима вполне станется солгать.

— Заключённые не так безоговорочно изолированы, как тебе кажется. — Поняв, что получил преимущество, мой собеседник довольно растягивает слова. — Порой мы знаем гораздо больше, чем те, кто разгуливает на свободе, поглощённые своими проблемами и заботами.

Разыгрывать равнодушие, уверенность и самообладание с каждой секундой становится всё сложней. Я оборачиваюсь и делаю к клетке шаг. Произношу коротко:

— Рассказывай.

— Да нечего рассказывать, — пожимает плечами Шестаков. — Участники моего дела третий месяц не могут сесть в процесс. Я меняю адвокатов, изображаю приступы неизвестных науке болезней, тяну время — развлекаюсь, одним словом. Дело расследовано из рук вон плохо. Доказательства хромают. Все возлагают надежды на нового заместителя прокурора, которого из столицы на повышение перевели. Амбициозного и самоуверенного Елисея Князева.Как думаешь, кто из нас победит на этот раз?

Он выговаривает имя и фамилию своего вечного оппонента так, словно это ругательство. Блин-малин. Кажется, Тим не лжёт. Именно эту новость Ксенька хотела рассказать мне за обеденным кофе. Прокурор города дорабатывает последние полгода до окончания контракта, и слухи о новом заместителе ходили давно. Но в том, что о возвращении Князева я не только думала, но и втайне мечтала, я не призна́юсь не только Тиму, но и само́й себе. Любопытствую вместо этого:

— Ждёшь, что я стану делать ставки?

— Жду, что не останешься в стороне.

И ведь Тимур прав. Разве я сумею остаться в стороне от новой партии и новой войны? Не потому, что готова ввязаться в любую битву, как раньше, без разбора. Я же взрослая теперь. И дело в другом. Я не позволю Шестакову навредить Елисею. В этом ведь его цель. Интуиция подсказывает, что так будет правильно.

Но и показывать собственную слабость не собираюсь: достаю из папки чистое соглашение и в пустой графе с вознаграждением прописываю число, сильно превосходящее привычную оплату. Притом что у меня и без того гонорары немаленькие. Когда протягиваю листы Тиму, он вместо того, чтобы возмутиться, ухмыляется:

— Знал, что ты умеешь расставлять приоритеты, Ниса.

Вряд ли Шестаков понял суть, но утонять не решаюсь. Пусть думает что хочет. Тим достаёт из кармана ручку и сам заполняет пустые графы соглашения. Так не принято, но сейчас мне всё равно.

— Мы приостановили партию на ничьей десять лет назад. И если ты решил начать продолжить партию, то я хочу в ней участвовать.

— На моей стороне. — Тим сверлит меня пристальным взглядом из-за решётки, а я, стараясь не смотреть ему в глаза, разглядываю край синеватой татуировки, показавшийся из-под рукава его спортивного костюма.

—На своей, как всегда.

Прежде чем уйти, узнаю́ у Шестакова контакты предыдущего защитника, старательно избегая необходимости обсуждать что-то личное. Заручаюсь обещанием, что гонорар поступит на счёт филиала в течение суток. Уточняю детали дела и ухожу, сухо попрощавшись. Пытаюсь заглушить розовой жвачкой ощущение тоскливой досады, осевшее терпкой горечью на языке.

Едва сажусь в остывший салон машины, набираю номер Ксеньки и спрашиваю, не тратя времени на предисловия:

— Что ты про Князева рассказать хотела?

— Не то чтобы хотела, — вздыхает она, судя по стуку каблуков, куда-то спеша. — Но лучше ведь мы тебе расскажем, чем кто-нибудь другой.

Под «мы» она имеет в виду себя и Катю Шумилову. Её муж — Никита, всё ещё дружит с Лисом. Естественно, он знает, зачем его школьный товарищ решил вернуться из столицы в наше захолустье. А теперь, кажется, об этом придётся узнать и мне.

— Шестаков меня любезно просветил по этому поводу, — сообщаю я, выруливая с парковки. — Правда, без подробностей. Давно Лис вернулся? Надолго? Зачем?

Какое-то время Ксенька молчит. Пиликает брелоком сигнализации и, очевидно, тоже сев в машину, отвечает:

— Два дня назад прилетел. С сегодняшнего дня работает. Вроде бы такое назначение в глушь ему для карьеры полезно. А тут ещё и встреча выпускников скоро.Знаешь ведь, как все его ждали.

Теперь молчу я. Несмотря на то что сама я ни на одной встрече выпускников не появлялась, о том, как одноклассники будут рады Елисею, догадаться нетрудно. Ещё бы: возвращается тот, кто всегда был их белым королём. Тот, кто умел сплотить, организовать, успокоить, рассудить.Тот, кто не должен был вернуться. Его появление однозначно — событие года.

— Ты расстроилась? — участливо интересуется собеседница под аккомпанемент датчика непристёгнутого ремня безопасности. — Ну десять лет ведь уже прошло. Сколько можно по нему страдать?

Десять лет — достаточно долгий срок для того, чтобы Князев перестал сниться, чтобы аромат лета и горячего морского песка окончательно выветрился из лёгких, чтобы губы перестали помнить вкус его поцелуев, а глаза перестало щипать от слёз при воспоминаниях об этом.

—Я не страдаю. Прошлое в прошлом.

— Уверена? — с сомнением переспрашивает Ксюша. — Потому что это не все новости, Ниса.

— Есть что-то ещё? Говори. Ведь действительно, лучше ты, чем Шестаков.

— Он скоро женится.

Нечаянно резко жму на тормоз. Водитель машины позади сигналит, обгоняет и крутит пальцем у виска, но я совершенно не обращаю на него внимания. Сворачиваю на пыльную обочину.

— На ком? — зачем-то спрашиваю я, но какая, в общем-то, разница на ком, если этот кто-то — не я?

Ксенька тактично делает вид, что не заметила, каким бесцветным стал мой тон.

— Ну, мне-то откуда знать, Нис? — расстроенно тянет она. — Но вроде бы его невеста из Москвы не прилетела ещё. Ты же сама замуж за Невзорова выходишь через неделю. У каждого из вас своя жизнь теперь…Хочешь, я приеду?

Она поняла. Откашливаюсь, чтобы вернуть голос, но он всё равно звучит охрипшим и чужим:

— Не нужно. Я подписала с Шестаковым соглашение на защиту и сейчас еду к его предыдущему адвокату за материалами. А вечером Яр тащит меня на какой-то приём. Сможешь Савку из сада забрать и к папе отвезти?

— Заберу, конечно, — кажется, она рада перевести тему. — А папе что сказать?

С тех пор как папа ушёл отставку, он вместе с Ксенькиной матерью переехал в небольшой дом в старом городе. Сава любит проводить там время. С дедом ему гораздо веселей, чем со мной.

— Про приём скажи. И что завтра приеду.

— А ты приедешь? — усмехается она.

— Обещаю.

Вообще-то, я хотела устроить себе выходной перед намечающимся девичником, но Шестаков с его судебным заседанием внезапно внёс в мои планы коррективы. Попрощавшись с Ксенькой, опускаю голову на руль. Глубоко и шумно дышу, приходя в себя от шокирующих новостей. Как бы я ни старалась отодвинуть их на второй план — не получается.

Сознание переполнено яркими и навязчивыми образами из прошлого. Венок из клевера и незабудок на рыжих волосах. Солнечные блики в стёклах очков. Насыщенный аромат лета, травы и полевых цветов. Моё отражение в огромных зрачках, почти перекрывающих собой зелёные радужки. Тонкая, побелевшая от времени полоска шрама на шее. Созвездия веснушек на успевших загореть щеках. Десять лет я с таким трудом прятала эти осколки, утрамбовывала в сундук, запирала на огромный амбарный замок и мысленно выбрасывала ключ в море. Но стоило прозвучать фамилии Лиса — они вернулись на прежнее место и ранят точно так же, как раньше.

Он женится. Я не могу избавиться от желания найти его невесту, кем бы она ни была, и выцарапать ей глаза. Прежняя Ниса поступила бы именно так, не задумываясь ни о причинах, ни о последствиях. А у меня нет такого права.

Приходя в себя, глубоко дышу, пока трель телефонного звонка не заставляет опомниться.

— Мам, а можно я к папе поеду? — с ходу спрашивает Савка.

Дети не умеют ходить вокруг да около. Они сразу говорят о том, что для них важно. И то, что моему сыну нужен отец — давно для меня не новость. Не хочется его разочаровывать, но приходится:

— У папы дежурство, Сав. Может, сегодня к дедушке, а к папе, скажем, на выходных?

При этом вопрос о том, когда «к маме» повисает в воздухе вместе с чувством вины за то, что я пытаюсь строить карьеру и личную жизнь, пока мой сын проводит время где угодно, только не со мной.

— Ла-а-а-адно, — недовольно тянет Сава, прощается и кладёт трубку, а я выдыхаю, радуясь, что не придётся спорить хотя бы с ним.

У меня вообще не осталось сил, чтобы спорить, поэтому на встречу с предыдущим адвокатом Тима еду с опаской. Но Северов, настолько рад передать Шестакова хоть кому-нибудь, что сам выезжает навстречу и привозит материалы дела.

— Вот два тома обвинительного заключения, Аниса Александровна. — Его улыбка растягивается от одного до другого обросшего седыми волосами уха. — Фотокопии дела на флешке, а здесь ходатайства и жалобы.

Вручённая мне стопка документов такой высоты, что я начинаю подумывать о том, что к гонорару следовало приписать ещё один ноль. Или два. Тим явно преуменьшил собственные криминальные заслуги.

Благодарю Северова сдержанным кивком и, сгружая материалы на заднее сиденье и осторожно интересуюсь:

— Есть ещё что-нибудь, что мне следовало бы знать?

— То, что работать с Тимуром Владимировичем сложно вам, наверное, и так известно? — хмурится Северов, а я пытаюсь представить, как этот добродушный мужчина, разменявший шестой десяток, так долго терпел выходки своего подзащитного. Не исключено, что и поседел он именно в этом году.

К сожалению, адвокат не может отказаться от взятой на себя защиты по уголовным делам. Закон попросту не даёт ему такого права. Поэтому Северов так счастлив переложить проблемы Шестакова с больной головы на здоровую, пользуясь тем, что Тим предпочёл ему меня.

С серьёзным видом киваю:

— Известно, Алексей Петрович. Но я имела в виду не это, а нюансы дела.

— Дело действительно странное, — соглашается коллега. — Прямых доказательств вины Тимура нет, тем не менее, организацию преступной группы вменяют именно ему. Не знаю даже, на что они надеются. Но для того чтобы придираться к доказательствам, нужно начать слушать дело, а в процесс мы пока ни разу так и не сели. Одни продления стражи, апелляции, жалобы и ходатайства об отложении. Этот театр очень выматывает.

— Буду иметь в виду. — Я захлопываю дверцу машины, получаю от Северова пожелание удачи, кажущееся искренним — он даже участливо похлопывает меня по плечу — и, попрощавшись, сажусь за руль.

Переодеться к запланированному ужину уже не успеваю, потому что Ярослав прислал уже три сообщения: «где ты?»,«ты долго?»и «сколько можно?»Ни одно из них не сулит мне ничего хорошего — я ведь не впервые опаздываю на деловые встречи с его компаньонами. Невзоров любит говорить, что друзей у него нет, а есть лишь полезные связи. Сто́ит поучиться у него хладнокровию. Кажется, жить, не рассчитывая на чувства, гораздо проще.

Парковка у ресторана заставлена машинами, и я с трудом нахожу место, чтобы пристроить свой Хорёк. Он сочувственно пищит сигнализацией, когда я почти бегом поднимаюсь по ступенькам, едва не поскользнувшись на глянцевом кафеле.

— Ниса, ну я же просил тебя не опаздывать! — раздражённо шипит Яр, но при этом улыбается и целует меня в уголок губ, сохраняя видимость счастливой пары для окружающих. — И надеть могла что-нибудь поприличнее?

Под «поприличнее» он имеет в виду такое, чтобы бренд производителя читался с расстояния нескольких метров. Все подобные вещи — исключительно его подарки. Произношу виновато:

— Задержалась на работе, извини, Яр.

Но Невзорову извинения без надобности. Хозяйски устроив ладонь на моей талии, он подталкивает меня к остальным присутствующим:

— Дорогие друзья, это моя невеста — Аниса, — торжественно объявляет он и от окружающих сыплются заверения в радости знакомства и поздравления со скорой свадьбой.

Я же отчего-то чувствую себя так, будто меня помидорами закидали. Напоминает ощущение, когда в суде стоя выслушиваешь постановление об отказе в удовлетворении ходатайства или несправедливый обвинительный приговор. Так же досадно и грустно. И ладонь Яра на талии неприятно жжёт.

— Чем вы занимаетесь, Аниса? — любопытствует мужчина в деловом костюме, а я понятия не имею, кто он, как его зовут, и зачем вообще ему отвечать. Сейчас все они выглядят такими похожими, словно клоны: костюмы, запонки, инициалы, вышитые на рукавах рубашек. И спутницы их такие же одинаковые — изготовленные одними и теми же пластическими хирургами.

Яр, кажется, чувствует мои эмоции, потому что берёт инициативу на себя, предоставив мне лишь кивать и натянуто улыбаться:

— Ниса — адвокат. Очень успешный, — с гордостью отвечает Невзоров — с такой же гордостью он вчера хвастался соседу люксовой крейсерской яхтой. — Она руководит филиалом адвокатской коллегии «Фемида».

Ответом служит уважительное гудение и новые вопросы. Присутствующие успели поужинать, а я сегодня благодаря Шестакову даже пообедать не успела. Сажусь за стол, позволяя Ярославу чинно задвинуть тяжёлое кресло, но приступить к еде так и не получается — приходится отвечать на новые и новые вопросы.

Невзоров привык во время подобных сборищ обзаводиться новыми связями и выгодными контрактами, а я обычно терплю, но сегодня отчего-то выходит с трудом. Слова гостей звучат расплывчатым белым шумом, и я не вслушиваюсь, нырнув в неприятные размышления, до тех пор, пока Ярослав с гордостью не произносит:

— …И пока остальные переживают, что будет, если к ним нагрянут с обысками, мой личный адвокат всегда под рукой!

Индюки в костюмах, одобрительно кивают и улыбаются, а я под шумок утаскиваю в свою тарелку брускетту с форелью. Бизнесмены имеют привычку бояться внезапных обысков, рейдерских захватов или налоговых проверок. Привыкли раскладывать деньги по разным счетам, иметь виды на жительство за рубежом и недвижимость там же, на всякий случай. Я же боюсь встречи с собственным прошлым и имею лишь уверенность в том, что на этой ярмарке тщеславия чувствую себя лишней.

Поднимаюсь из-за стола, виновато коснувшись локтя Яра:

— Сейчас вернусь.

Невзоров поджимает губы, но вслух недовольства не высказывает, позволяя исчезнуть в дамской уборной. На самом деле в туалет мне не нужно. Я просто смотрю в зеркало на собственное уставшее и недовольное лицо, упираясь ладонями в каменную раковину. Хочется побыть одной в тишине, но в комнату уже проскользнула одна из спутниц Яровых компаньонов. Кажется, Лера. Или Лена. Я не прилагала усилий, чтобы имя отложилось в памяти.Там и так много имён, которые никак не получается стереть.

— Как тебе удалось заставить Невзорова сделать предложение, Аниса? — щебечет она и принимается подкрашивать губы кроваво-красной помадой от Шанель. — Поделись секретом, а?

Был бы секрет — поделилась бы, я не жадная. Но в последние годы я просто плыла по течению, а Яр как-то сам собой подвернулся, поэтому честно отвечаю:

— В этом нет тайны. Я защищала интересы Невзорова в суде, и он пригласил меня на ужин. Потом отношения, совместный быт, всё как у всех.

— Ох, мне бы так, — завистливо качает головой оппонентка. — Я за предложение на многое готова, но мой — ни в какую! Упёртый, как баран!

Я тоже качаю головой, решив не сообщать ей о том, что предложение Яра — третье из полученных мной, поэтому и восторгов не вызывает. Вторым было предложение Кости Семенова — отца Савы — того самого, со свадьбы с которым я сбежала. Но было ещё первое, самое важное, десять лет назад, среди высокой травы и цветущего летнего луга.На него я тоже ответила «да», но замуж так и не вышла. Блин-малин.

Ещё вчера жизнь казалась прекрасной: любимая работа, успешные дела, достаток, сын и завидный жених. А теперь всё это перечеркнул своим возвращением один человек из забытого прошлого. Мы ведь даже не виделись ещё, а всё, что я считала важным и правильным, уже успело рухнуть.

3. Ходатайство

30 мая, пятница

Crazy in Love Epic Trailer Version—J2, Wulf

Невзоров останавливается рядом в огромной гардеробной. Затягивает узел галстука, поджимает губы и произносит:

— Ты бы, Аниса, с таким рвением на вчерашний ужин собиралась.

Сегодня я, и правда, торчу у зеркала дольше обычного. Макияж кажется недостаточно идеальным, волосы — недостаточно гладкими, а цвет жакета недостаточно гармонично сочетается с оттенком кожи.

— Ну нормально же всё прошло, — миролюбиво отзываюсь я, скрывая нервозность за фальшивой улыбкой.

— Ты должна была затмить их всех, а вместо этого смотрелась посредственно.

Зря это он. Серый туман неуверенности, клубившийся внутри всё утро, от замечания Ярослава становится совсем непроглядным. Теперь кажется, что я вообще выгляжу ужасно и, сколько ни подкрашивай ресницы и губы, сколько ни румянь скулы, ситуация в лучшую сторону не изменится. Опускаю взгляд:

— Учту на будущее.

— Будь так любезна. — Посчитав узел на галстуке более соответствующим списку его требований, чемпосредственная невеста, Невзоров интересуется: — Ты уже составила брачный договор? До свадьбы неделя осталась, сколько можно тянуть?

Закусываю губу. Этот договор вчера совсем из головы вылетел. Как и позавчера. И до этого. Киваю:

— Сегодня займусь.

В случае развода каждый из нас останется при своём — это важнейшее условие замужества Яр озвучил через две секунды после того, как я согласилась на предложение. Это деловой подход. Да и мне Невзоровские деньги и активы без надобности. Гораздо важней, что Савка будет воспитываться в полной семье, а не как сейчас, разрываться между мной, отцом, дедом и Ксенькой. Когда сын пойдёт в первый класс, он не будет чувствовать себя ущербным и обделённым. Я до сих пор помню, что это такое.

— Прекрасно, — усмехается Яр и касается губами моей щеки. Добавляет приглушённо, словно сообщает что-то важное: — И подумай над тем, чтобы работать только с делами Альфа Гранда. Сразу уйма времени освободится и не придётся до ночи читать уголовные дела,как вчера.

Это заманчивое предложение автоматически сделает Невзорова моим руководителем и даст ему безоговорочное право командовать. Хотя, кажется, он и так только этим и занимается. Но вместо того, чтобы закатить глаза, смиренно обещаю:

— Подумаю.

— Вот и отлично. — Ярослав довольно улыбается. — Увидимся вечером, детка.

Когда Невзоров уходит, оставив после себя аромат дорогого лосьона, наконец, отлипаю от зеркала и устало опускаюсь на мягкую банкетку. День только начался, а я уже ощущаю себя полностью выжатой. Арт запрыгивает на противоположный край, сопровождая прыжок протяжным «мя-я-я-яу».

— Не хочу никуда идти, — слушая, как шаги Яра постепенно затихают на лестнице у лифтов, признаю́сь я коту.

Взъерошенный, с лысеющими пятнами на ушах и надломившимся правым клыком, Артас не вписывается в антураж Невзоровских хором и выглядит здесь как бомж на круизном лайнере. Десять лет оставили отпечаток и на нём, несмотря на лекарства, капельницы, уколы и диеты. Ярослав при одном только виде моего кота закатывает глаза и называет его не иначе как «дохляк». Но я люблю Арта, и для меня он всё равно прекраснее любого другого животного на свете.

— Ты же помнишь Князева? — Я забираюсь на банкетку с ногами, и, обняв колени, сворачиваюсь в клубок. — Он когда-то тебя спас.И меня. А теперь, представь себе, вернулся.

Кот заинтересованно принюхивается к моей коленке и зачем-то пытается подцепить когтем тонкий капрон колготок. Приходится стукнуть по пушистой лапе указательным пальцем. Интересуюсь у него:

— И зачем Лису было возвращаться? У него же там карьера, связи, успех, что он здесь забыл?Разве что жениться на этой своей столичной невесте прямо здесь мне назло.

Кот чихает, подтверждая сказанное, и пачкает слюной с очередной недоеденной ярко-жёлтой таблеткой белую юбку-карандаш. Это перечёркивает мой грандиозный план заявиться в суд в белом. Другой подходящей юбки нет, поэтому приходится сменить наряд на розовый, сопровождая переодевание ругательствами. Потому что под этот жакет нужна другая блузка и юбка, под блузку — другое бельё, под юбку — туфли, под которые, в свою очередь, нужно сменить сумочку.

В результате я ужасно опаздываю. Выскакиваю из дома за пятнадцать минут до судебного заседания, несусь по дороге, не обращая внимания на дорожные знаки и сигналы недовольных водителей, чтобы припарковаться у здания суда в девять пятьдесят семь. Пытаясь успокоиться, считаю, как раньше, перед важным боем, но сбиваюсь, не дойдя до десяти, и раз за разом начинаю снова.

— К судье Поздняковой, — на ходу бросаю я приставам, намереваясь пробежать мимо, но они, как назло, настроены решительно.

— Документы! — гаркает один из мужчин, преградив дорогу. — И сумку раскройте для проверки! Колюще-режущее, запрещённое есть что-нибудь?

Фыркаю, поняв, что спорить бесполезно:

—Желание придушить любого, кто меня задерживает, считается?

Раздражённо дёргаю замок сумки, рискуя засыпать стол на проходной её абсолютно безопасным содержимым.

— Не считается. — Проверяющий усмехается, хотя я не вкладывала в сказанное и доли шутки. — Проходите, Аниса Александровна.

Блин-малин. Я должна была появиться вовремя и войти в зал, как королева — с высоко поднятой головой и гордо расправленными плечами. Вместо этого я в него вваливаюсь, умудрившись запнуться каблуком о выступающий порог. Неуклюже балансирую, с трудом восстанавливая равновесие, но поскольку сумочка так и осталась расстёгнутой, часть её содержимого всё же вываливается на пол.

—Блин-малин, — одними губами ругаюсь я, а для остальных присутствующих уже громче добавляю: — Прошу прощения за задержку,возникли… непредвиденные обстоятельства.

Разве могла я предвидеть, что кот чихнёт мне на юбку? Никто бы не смог. Собирая с пола бальзам для губ, связку ключей от офиса на пушистом брелке, ежедневник и беспроводные наушники, отмечаю боковым зрением количество присутствующих. Естественно, все они оказались более пунктуальными: скамьи заполнены потерпевшими, клетки — подсудимыми, места возле них — адвокатами, а напротив расположились секретарь заседания и прокурор,на которого я предпочитаю не смотреть.

Понимаю вдруг, что мне до дрожи страшно с ним встречаться. Или это дрожь другого рода? Ещё и зал, как назло, тот самый, куда я десять лет назад привела Лиса на несвидание. Если на мгновение прикрыть веки, можно представить, что всего, что произошло после, не было, а я всё ещё сижу рядом с Князевым на одной из последних скамеек и пальцем вырисовываю на его бедре сердечки.

— Аниса Александровна, быстрее, только вас ждём, — строго торопит судья Позднякова. — У меня сейчас дежурная неделя и весь день расписан под завязку.

Сгребаю рассыпавшееся имущество почти не глядя и занимаю место перед клеткой Тима, поймав ухмылку последнего. Сегодняшнее заседание всё равно будет недолгим — при вступлении в дело нового защитника следует дать ему,то есть мне, время на ознакомление с материалами. Так и быть, полчаса я как-нибудь стерплю, а там — видно будет.

Но когда все присутствующие встают, я всё-таки смотрю на Князева. На то, как он отводит взгляд от документов на столе, и как медленно поднимается. Как уверенно расправляет широкие плечи, обтянутые белой рубашкой. Как поправляет очки на переносице и до боли привычным жестом убирает ладонью падающую на лоб медную чёлку. Хорошо, что я не пришла в белом, потому что в белом он. Форменный тёмно-синий китель небрежно брошен на спинку стула, а рукава рубашки закатаны.Белый — его цвет. Был и остался.

И хотя мы стоим напротив, Елисей умудряется смотреть куда-то сквозь меня и сквозь стоя́щего позади Тимура. В умении игнорировать тех, кто ему не нравится, он всегда был мастером. Сердце подскакивает к горлу, отбивая там неровный ритм какой-то популярной попсовой мелодии — бездушной, сплошные «туц-туц», почти без мотива. В тишине зала мерещится, что этот стук слышен всем в зале. Кровь приливает к лицу, и я стискиваю кулаки. Блин-малин.Всё должно было быть не так.

— Садитесь, — произносит судья, спустя несколько секунд, успевших растянуться для меня необъятной вечностью. — Судебное заседание объявляется продолженным в составе председательствующего судьи Поздняковой, при секретаре Архиповой, прокуроре Князеве…

Во время оглашения участников, с упоминанием всей толпы прибывших потерпевших, я успеваю шепнуть Тиму, что заявлю ходатайство об отложении и Шестаков сдержанно кивает. Он вообще сегодня выглядит подозрительно покладистым и спокойным. Глядя на него, я и сама немного успокаиваюсь. В конце концов, это судебное заседание ничем не отличается от сотен других, в которых я успела поучаствовать. Подумаешь, Князев.Да если на него не смотреть, можно представить, что его вообще здесь нет.

— Личности подсудимых мы уже установили… — начинает судья, листая лежащие на столе протоколы. — Сегодня…

Но до того, как Позднякова успевает продолжить, из-за моей спины раздаётся громкое:

— Ваша честь, у меня есть ходатайство!

Я даже вздрагиваю от неожиданности. Вообще-то, Тим должен был молчать, но у него самого, очевидно, другие планы.

— Какое, Шестаков? — устало интересуется судья, понимая, что заседание в очередной раз пойдёт не так, как она рассчитывала.

— О возвращении дела прокурору,

Вчера, перед сном изучая переданные Северовым материалы, я обратила внимание на то, что ходатайств среди них было великое множество, причём по поводу и без. И если на первый взгляд это выглядело глупой и непоследовательной тактикой, избранной адвокатом, то теперь стало ясно: адвокат в деле Шестакова почти ничего не решал. Более того — Тим придерживался какой-то своей стратегии, посягая даже на главенствующую роль недовольной этим фактом судьи:

— Сейчас? Может, хотя бы для начала обвинение огласим?

— Закон позволяет заявить его на любой стадии судебного разбирательства, — с довольным видом отзывается Шестаков. — Так почему бы и не сейчас?

— Ну что же, заявляйте. — Позднякова поджимает губы, потому что теоретически он прав.

Правда, пользы от такого ходатайства тоже никакой — пока доказательства не изучены, ссылаться на них нельзя, и суд всё равно откажет в удовлетворении. Тогда смысл в этой паре листов, что Шестаков мнёт в руках?

Цель Тима становится понятна чуть позже — когда он начинает своё ходатайство зачитывать, медленно-медленно и настолько заунывно, что минут через пять зрителей пробирает зевота. При этом остановить его, пока он говорит о деле, судья не может, но она, кажется, успела привыкнуть к его закидонам, а вот я начинаю злиться.

Для чего Тимур с таким упорством уговаривал меня влезть в его защиту? Чтобы я испытывала в заседаниях испанский стыд? Зачем он превращает суд в цирк и так себя ведёт? Надеется потрепать мне нервы?Или не мне?

В этот момент я всё-таки решаюсь поднять взгляд на Князева, который и сам смотрит на меня, а его недовольство ощутимо даже через разделяющий нас зал. Мысли о том, как всё это выглядит в его глазах, только теперь приходят в мою голову. Лис ведь решит, что я на стороне Шестакова или, что всё это затягивание — вообще моя идея. И теоретически мне до его мнения не должно быть дела, но в том, что это так, я даже притвориться при всём желании не смогу. Блин-малин.

— … и учитывая вышеизложенное, Ваша честь, я прошу возвратить дело прокурору, — заканчивает Тим свою речь через полтора часа, и судья устало интересуется:

— Аниса Александровна, вы поддерживаете ходатайство?

— Поддерживаю, — выговариваю я, потому что у меня нет других вариантов, хотя только что я раздумывала над тем, можно ли чем-нибудь ткнуть Шестакова через решётку, чтобы он перестал вести себя как придурок.

За то время, что озвучивают свои мнения остальные участники, я успеваю прийти к выводу: с Князевым в любом случае придётся поговорить. Это не было бы проблемой, не виси между нами ещё один несостоявшийся разговор из прошлого. Теперь начать придётся именно с него, а я к этому совершенно не готова. Но когда Позднякова удаляется в совещательную комнату для принятия решения, а секретарь выпроваживает участников в коридор, Елисей сам подходит ко мне:

— На пару слов, — мрачно произносит он, и я со вздохом плетусь следом в конец коридора.

Здесь мы достаточно далеко от остальных и почти скрыты ветвистыми папоротниками в огромных горшках, за десять лет превратившимися в настоящие пальмы.Тот самый коридор, и те самые папоротники, под которыми Лис когда-то мечтал о собственном будущем. Его мечта о том, чтобы стать прокурором сбылась. А моя о том, чтобы найти себе место рядом с ним — нет.Кто мог знать, что моё место на другой стороне баррикад?

— Какого чёрта ты в это влезла, Романова? — приглушённо рычит Князев, пользуясь подобием конфиденциальности.

Романова. Я снова Романова, а он снова смотрит на меня вот так — сверкая глазами. Снова злится и считает, что моё появление в его жизни принесёт с собой ворох проблем.Как вышло, что спустя десять лет мы вернулись к тому, с чего когда-то начали?

Произношу, отводя взгляд:

—Это моя работа.

Будь наше уединение абсолютным, Елисей, наверное, встряхнул бы меня за плечи — слишком красноречиво он сжимает кулаки, чтобы сдержаться от этого порыва.

— С каких пор твоей работой сталозащищать Шестакова?

Парень с глазами цвета бутылочного стекла и вечно взъерошенными рыжими вихрами превратился в мужчину. Красивого, ухоженного, холеного, в брендовых очках и с модно-уложенными волосами. Веснушек на загорелой коже почти не видно. Но пахнет он так же.

Стараюсь не смотреть на Князева. Не думать,какимон стал. Не представлять, «что было бы если». Вместо этого я злюсь, причём так сильно, как не злилась уже давно. Лучшая защита — это нападение. Всегда. Это правило ещё ни разу меня не подводило.

—Людей, — щурюсь так же недовольно, как и мой собеседник. Взяв эмоции под контроль, дерзко вскидываюсь: — Я защищаю людей, Князев. Ты — обвиняешь, а я — защищаю. Шестаков — тоже человек. А со вчерашнего дня — мой клиент.

Он замирает на мгновение и злость в зелёных глазах сменяется досадой. Может, тоже о прошлом вспомнил. Может, жалеет о том, что наш первый после десяти лет разлуки разговор получился таким. Может, я его ранила своими словами. Не стоило. Откуда ему знать, что я не на него злюсь, а в первую очередь на себя и на своевольного Шестакова?

— Послушай… — миролюбиво начинаю я, и в этот момент секретарь приглашает участников вернуться в зал и разговор на этом обрывается.

Пока мы шагаем по коридору, Князев ворчит:

— Я ведь просил тебя держаться от него подальше, Ниса.

Просил. Но это было так давно. Все просьбы, обещания, желания и мечты остались в прошлом. Навсегда. Словно шахматные фигуры, захлопнутые в деревянной коробке.

В зал мы оба возвращаемся одинаково раздражённые. Лучше было Князеву вообще не возвращаться. Лучше было не влезать в это дело. И лучше нам было вообще не разговаривать, чемвоттак.

И пока Позднякова зачитывает отказ в удовлетворении ходатайства, Тим за моей спиной шепчет:

— Вот теперь можешь откладывать следующее судебное заседание для ознакомления.

Я не отвечаю, и Шестаков принимает молчание за согласие. А когда судья оглашает решение полностью, поизношу:

— Ваша честь, прошу отложить следующее судебное заседание и дать мне время для ознакомления с материалами, потому что я вступила в дело только вчера.

Позднякова поправляет судейский воротничок, словно ей внезапно стало жарко, но высказать своё мнение не успевает, потому что первым его высказывает Князев:

— Возражаю, ваша честь, избранная подсудимым позиция защиты, связанная в том числе с частой сменой адвокатов, свидетельствует о попытке затянуть рассмотрение дела. Мы можем начать оглашать обвинение, как раз адвокат подсудимого Шестакова ознакомится в процессе.

И несмотря на то, что уверенность в его тоне заставила засомневаться даже меня, судья с сожалением качает головой:

— К сожалению, отказать во времени для ознакомления не получится. И дело объёмное, поэтому отложиться придётся на несколько недель, — заметив, что Тимур при этих словах с довольным видом показывает прокурору средний палец, Позднякова возмущённо цыкает и добавляет: — Елисей Викторович, если хотите, я могу занести оскорбление в протокол и предоставить вам возможность привлечь подсудимого Шестакова к дополнительной ответственности в рамках закона.

— Не нужно. Во-первых, он и без того получит своё, а во-вторых, я найду массу более приятных и полезных занятий, вместо того чтобы разводить бюрократию из-за одного дурака.

Тимур закатывает глаза и получает новое замечание:

— Это не значит, что нужно прекращать мои заседания в цирк, Шестаков! В конце концов, найдётся кто-то, кому ваше позёрство встанет поперёк горла.

— Это не цирк, ваша честь, — ухмыляется Тим. — Это эндшпиль[1], когда на поле остались только чёрный и белый король.И королева, судя по всему… розовая.

Позднякова смотрит с недоумением, решив, видимо, что Князев в словах про дурака не преувеличивал, а даже слегка приуменьшил. И полный зал присутствующих, наверняка, с ней согласен. Но те, кому фраза предназначалась, поняли. Ловлю напряжённый взгляд Елисея, прежде чем вызывающе заявить:

— Ваша честь, вы можете назначить рассмотрение на начало следующей недели. Я изучу дело за выходные. И если не поступит заявлений от иных участников, мы будем готовы к оглашению обвинения.

Тим прав насчёт эндшпиля. В нём нас осталось трое.

И на этот раз каждый сам за себя.

[1] Эндшпиль — заключительный этап шахматной партии, в котором на доске остаётся мало фигур.

4.Печенье

30 мая, пятница

Paint It, Black V2 (RS Cover) — AG, MILCK

— Ты что о себе возомнила, Романова? — На этот раз в Тиме нет ни капли того ленивого, наигранного спокойствия, которое он демонстрировал мне вчера.

Сегодня Шестаков гневно сверкает глазами и излучает недовольство. Он больше не напоминает зверя, заманивающего в ловушку добычу. Теперь он похож на другого зверя — разъярённого в клетке: сунь палец — сожрёт. Но я и сама могу его сожрать, так что клетка защищает не только меня от него, но и его от меня. Изображаю удивление и искреннее участие:

— А что не так, Тимурушка? Неужели не понравилось, когда я поступила не так, как ты себе распланировал?

— Ты должна делать то, что я тебе говорю! Кто платит — тот и музыку заказывает!

Шестаков — не первый, кто делает подобную ошибку, и донести до него суть даже по-своему приятно. Скалю зубы в очень отдалённом подобии улыбки и принимаюсь за объяснения:

— Ты заблуждаешься в природе наших с тобой отношений, Тимур. — Резко шагаю к разделяющей нас решётке. — Ты не мой работодатель или начальник.Я оказываю тебе услуги, а ты их оплачиваешь. И если продолжишь в том же духе, наше сотрудничество закончится так же быстро, как и началось.

Шестаков самодовольно скрещивает руки на груди:

— Адвокат не может отказаться от защиты, Ниса, так что на такой исход даже не надейся.

— О, поверь, Тимур, — мой тон такой слащавый, что сводит скулы. — Я в состоянии сделать так, чтобы ты самочень сильно захотел отказаться от меня. И в твоих же интересах не проверять, как именно. Поэтому либо ты отныне согласовываешь свою позицию со мной, либо начинай подыскивать себе другого защитника. Уверена, Суходольский тебе поможет.В очередной раз.

Сказанное не вызывает у Шестакова восторга, и почти минуту мы сверлим друг друга взглядами в мрачной тишине слежки. После окончания судебного заседания пришлось потратить пару часов, чтобы дождаться, пока моего подзащитного вернут в стены изолятора, но без этого разговора было не обойтись.

— А что будет, если я стану тебя слушать, Ниса? — наконец, любопытствует он с сомнением.

— Ты ведь хотел выйти из изолятора? Я постараюсь сделать так, чтобы меру пресечения изменили на домашний арест.Дам тебе обещание. Но взамен мне нужна будет полная согласованность действий.

— А тебе правда под силу изменить меру пресечения? — Тим скептически хмурится, но после моего кивка продолжает: — Хорошо. Можешь считать, что ты меня уговорила. И как ты собираешься это сделать?

Вообще-то, с обещанием я немного поторопилась. Но то, что Шестаков взамен обязался не вставлять палки в колёса — уже результат.

— Изучу дело и сообщу. Но ещё один приступ самодеятельности, и мы разойдёмся, Тимур.

— Мы никогда не разойдёмся, Ниса. — Тим успокаивается так же быстро, как и разозлился, с усмешкой опирается плечом о решётку: — Знаешь, все эти годы мне казалось, что из жизни исчезла какая-то глобальная цель, пропал смысл. А теперь, с возвращением Князева и твоим вступлением в мою защиту, я снова ожил.

Поражённая тем, как точно собеседник охарактеризовал и мои собственные чувства, я замираю, стараясь не показать эмоций. Я ведь тоже эти годы провела, барахтаясь в мутной воде сомнений и противоречий. Тонула в густой и тёмной апатии, плыла по течению, а сейчас вынырнула, вдохнула чистый, режущий лёгкие, воздух, и до сих пор не поняла, куда плыть дальше. И нужно ли плыть вообще? Может, утонуть было бы лучше и правильней?

— Прошлое в прошлом, — равнодушным тоном заявляю я и, ощутив внезапный холод, обнимаю себя руками за плечи. — Князев давно живёт своей жизнью. Оставь его в покое.

Тим клонит голову к плечу, смотрит пристально. Не сумев разглядеть ничего существенного, снисходительно любопытствует:

— Правду говорят, что он скоро женится?

— Правду. — Я устало вздыхаю. — У меня тоже свадьба через неделю. Твоё противостояние и этот твой эндшпиль никому не интересны. Плохое забывается со временем. Спустя десять лет в моей памяти от нашей дружбы осталось что-то тёплое и светлое. Не стоит это разрушать. Это — причина, по которой я ввязалась в твою защиту, Тим. Пожалуйста, не заставляй жалеть об этом порыве.

Он смотрит долго и изучающе, но я искренна. Этот порыв — действительно одна из причин. Не хочу ненавидеть Шестакова. И чтобы он меня ненавидел тоже не хочу.

— Я тебя услышал, Ниса, — произносит он наконец и когда я покидаю слежку, тоже разочарованно вздыхает.

Сумеет ли он отказаться от войны? От партии, ходы для которой, очевидно, уже наметил? Не знаю. Но я предоставила Тимуру выбор и дала неплохой стимул к долгожданному перемирию.

Остаток рабочего дня проходит на автопилоте. Дела всегда хорошо отвлекают от тяжёлых мыслей, да и вообще от любых мыслей, кроме рабочих. Переговоры с двумя новыми клиентами, подготовка ходатайства по одному делу и жалоб по двум другим, попытка начать знакомиться с обвинительным заключением[1] Шестакова заставляют на время стереть из головы образ мужчины, ворвавшегося в мою жизнь, словно ураган. Заглушают голос здравого смысла, непрерывно звонящего гулким колоколом, возвещая о том, что всё, к чему я привыкла, готово рухнуть, как карточный домик.

— Я отвезла Савку на тренировку, но забирать — тебе, — заглядывает в кабинет Ксюша. — У меня через полчаса маникюр.

Не поднимая глаз от увесистого тома, отзываюсь:

— Угу.

Подруга на какое-то время застывает в дверях. Явно хочет спросить о том, как прошла моя встреча с Князевым. Поскольку я молчу, она так и не решается задать вопрос и вскоре, судя по негромкому щелчку замка, уходит. Но этот незаданный вслух вопрос я всё же задаю себе сама и отвечаю на него коротким и однозначным «паршиво». После этого сосредоточиться на деле уже не получается.

Десять лет каждый из нас жил своей жизнью, как умел. И мы с Елисеем вообще не должны были встречаться. А если и должны были, то не так. Но я успела понять, что жизнь любит такие шутки, сталкивая людей так, тогда и там, где это наименее необходимо.

Без пятнадцати семь я сгребаю со стола обвинительное и ноутбук. Выхожу на улицу. Лёгкий ветер заставляет волосы взмыть вверх. Деревья шуршат молодой листвой — хвастаются обновками. Сирень набрала цвет. Ещё позавчера наступление весны радовало. Сейчас — всё одинаково раздражает.

В машине собираюсь включить музыку погромче, но пока выбираю между Раммштайном и Эванесенс, к громкой связи подключается звонок от Кати:

— Как ты? — спрашивает она участливо и осторожно.

Но мне не нужно ничьё сочувствие, а непрошеная жалость злит. Я давно научилась не показывать эмоций и легко скрываю злость за воодушевлением:

— Прекрасно, Катюш. — Тараторю я и, резко крутанув руль, выезжаю с парковки на главную дорогу. — А ты как? Завтра всё по плану? Нам с Ксюшей без тебя не обойтись!

Не уверена, что этот театр её обманул, но задавать прямых вопросов Катя тоже не станет.

— Мама обещала посидеть с детьми. Но часов до двух, не позже. И только в том случае, если никто опять не разболеется.

Опять — это как в прошлый раз. Мой первый девичник Шумилова пропустила, потому что сын слёг с высокой температурой.

— Никаких опять! — Смеюсь, но смех получается ненатуральным, как миндальное молоко из тетрапакета. — На этот раз всё должно пройти идеально!

— Я постараюсь, — обещает Катя со вздохом. — Если что, попрошу Ника меня подстраховать.

После этого мы обсуждаем наряды для девичника и заканчиваем разговор лишь тогда, когда я паркую Харриер возле школы, где когда-то училась сама, а теперь тренируется Савка. Он ещё не заметил меня и неторопливо застёгивает на крыльце огромный рюкзак с формой. Остальные, более проворные маленькие каратисты, уже бегут навстречу родителям, когда я шагаю к кирпичной трехэтажке.

За эти годы не возвращалась в школу ни разу, даже по ступенькам крыльца не поднималась, предпочитая встречать сына на расстоянии. Так, словно там, дальше — запретная зона, ограниченная колючей проволокой и табличкой «не входи — убьёт». Даже ежегодные встречи выпускников игнорировала, стремясь оставить прошлое в прошлом.

— Ос, сэмпай. — Я киваю мужчине на крыльце, и он спускается вместе с Савкой, подгоняя самого медлительного из своих учеников.

Андрей Владимирович за эти годы почти не изменился. Разве что в тёмных волосах просвечивают тонкие ниточки седины, а морщинки в уголках глаз стали глубже. Но взгляд карих глаз всё такой же живой и проницательный.

— Привет, Романова, — привычно здоровается тренер. — Есть минутка?

Я киваю, треплю Савку по светлой макушке и, забрав рюкзак, отправляю ждать у машины. Чувствую, что разговор будет о нём, а Андрей Владимирович никогда не станет проводить разбор полётов при ребёнке.

— Зачем ты его ко мне привела? — серьёзно спрашивает тренер, кивая на плетущегося к машине мальчишку. — Он же вообще не боец.

Сава по пути надевает очки, рассеянно вертит головой и на полпути к Харриеру останавливается, разглядывая голубей, клюющих остатки булочки на асфальте.

— В том-то и дело, что не боец, — соглашаюсь я. — А должен им быть. Ему в следующем году в школу идти. Разве такой, как сейчас, он сможет постоять за себя?

— А думаешь, придётся? Не все дети такие как ты и Шестаков, — беззлобно поддевает Андрей Владимирович.

Он прав. Сейчас и дети другие, и время другое, и Сава совсем другой. Но он такой спокойный, наивный и доброжелательный, что вероятность стать объектом насмешек слишком велика.

— Не все. Но я боюсь, что столкнётся он именно с такими, — признаю́сь я, не отрывая от сына встревоженного взгляда. — И что сломается, не выстоит. Я не требую от Савки невозможного, но научиться держать удар будет для него нелишним. Пусть потренируется.

— Пусть потренируется, — повторяет сэмпай задумчивым эхом.

Поболтав с ним ещё пару минут, коротко прощаюсь и шагаю к сыну. Чтобы наблюдать за голубями было удобнее, он присел на корточки и подобрался к птицам так близко, что они совсем не боятся.

— Мам, почему голуби делают головой вот так: вперёд-назад? — спрашивает Сава, и выпрямившись во весь рост, смешно пародирует голубиную походку.

От его вопроса и резкого движения стая синхронно вспархивает в воздух, забыв о недоеденной булке.

— Не знаю, наверное, у них вестибулярный аппарат так работает.

— А что такое рестибурярный аппарат? — интересуется сын, вкладывая в мою руку тёплую маленькую ладошку. — Это такой прибор, как градусник? И как он работает?

Дети задают слишком много вопросов, ответы на большинство из которых я не знаю, а если и знаю, то понятия не имею, как объяснить их ребёнку, которому едва исполнилось пять.

— Не как градусник. И не как прибор. Он есть внутри у людей. И у голубей, наверное, тоже.

Савка родился совершенно на меня не похожим. И на своего отца — Костю Семенова он тоже похож только внешне: растрёпанными золотистыми волосами, курносым носом и глазами. Характером же, рассудительностью, любознательностью и мимикой он напоминает совершенно другого человека. Хотя этого человека мне на протяжении последних десяти лет напоминали многие. До сегодняшнего утра, когда у меня появилась возможность лицезреть Князева лично.

В мыслях о превратностях собственной судьбы по пути домой я рассеянно отвечаю на Савкины вопросы. Нет, я не знаю, почему у жирафа такая тонкая шея. Может, чтобы доставать листья или фрукты с высоких деревьев. Нет, у динозавров не было волос. Да, даже коротких. Нет, я не знаю почему люди не летают. Нет, если кричать громко, на Луне всё равно не услышат. Да, даже если в микрофон. Да, с самыми крутыми колонками тоже.

— Хочешь, зайдём в магазин за чем-нибудь вкусненьким? — обрываю я этот нескончаемый поток любопытства, и сын улыбается:

— Хочу, конечно.

Понимаю, что после тренировки, каждая из которых даётся ему очень нелегко, сладости он заслужил. Я паркую машину у дома и, открыв Савелию дверь, иду с ним в небольшой супермаркет на углу. Здесь, в элитном жилом комплексе, и магазин, тоже соответствующий: бо́льшая часть продуктов экологична и полезна. Но мы с сыном, не сговариваясь, шагаем мимо безглютенового и безлактозного мороженого, обходим огромный стеллаж с цукатами и пастилой, не интересуемся новым цельнозлаковым печеньем и модными веганскими конфетами.

— А две пачки можно? — заговорщически интересуется Савка у стойки с печеньем Орео, которое одинаково любим мы оба, и оба знаем, что в квартире Невзорова такого не найти.

С уверенным кивком достаю с полки большущую упаковку:

— Здесь шесть.

И сын довольно улыбается, потому что уже знает, что шесть больше четырёх. Вместе мы набираем полную корзину неполезных вкусностей и довольные шагаем к кассе.

— Романова? — первой узнаёт меня кассирша.

Блин-малин, что ни день, то новая встреча с прошлым. Женщина в белой форме с вышитой эмблемой супермаркета выглядит старше своих лет. Наших лет, если точнее.

— Привет, Кось, — здороваюсь я, не выражая особой радости от встречи. — Какими судьбами?

Ирка одну за другой проводит покупки через пикающий сканер штрихкодов. В её голосе радости тоже не чувствуется: лишь лёгкое удивление и усталость.

— Здесь платят больше, чем везде, прикинь, — пожимает плечами бывшая одноклассница. — Хоть и ездить в этот район далеко. А ты?

— Живу здесь, — коротко отзываюсь я и интуитивно отодвигаю Савку за спину.

Вроде и понимаю, что Константиновская ничего не сделает ни мне, ни ему, но взгляд у неё неприятный — тяжёлый, затравленный и напряжённый.

— А, точняк, ты же замуж выходишь за этого, как его… — Ирка закатывает глаза, пытаясь вспомнить фамилию Невзорова или ждёт, пока я сама её назову.

— Выхожу, — резко киваю я, и сама складываю оставшиеся покупки в пакет, хотя здесь так не принято — нарушает элитный сервис.

Вопреки ожиданиям, квартира пуста, если не считать кота, успевшего соскучиться за день:

— Мя-я-я-у! — возвещает он о своём присутствии из коридорного полумрака, а Сава тут же восхищённо пищит в ответ:

— А-а-артик!

Знай Артас, что сегодня я приду с сыном — наверняка спрятался бы в каком-нибудь шкафу и сидел тише мыши. Теперь он не успевает предаться позорному бегству, потому что мальчик в мгновение скинул кроссовки и, применив к коту какой-то мудрёный захват, принимается его тискать.

То, что Яр в очередной раз задерживается на каких-то переговорах, сегодня даже радует. Мы с Савой и Артом вместе устраиваемся на кровати. Каждый занят своим делом: я читаю обвинительное заключение по делу Тима, сын — играет на планшете в игру, где растения борются с зомби, а кот, довольный тем, что неугомонный ребёнок оставил его в покое — чинно вылизывает заднюю лапу. В кровати царит идиллия, нарушаемая лишь негромким мурчанием и шуршанием упаковок печенья.

Прочитав бо́льшую часть свидетельских показаний, я убеждаюсь в том, что основное доказательство, указывающее на главенствующую роль Шестакова в совершении преступлений — допрос засекреченного свидетеля, называющего Тима организатором всей мошеннической схемы. Они противоречат показаниям других. Они изобилуют ненужными подробностями. Они кажутся мне неправдоподобными и нескладными. Что-то в них цепляет маленьким рыболовным крючком — почти невидимым, но болезненно-острым. Это интуиция или я просто вижу то, что хочу видеть?

— Мы ведь уже обсуждали, что наша постель — этонаша постель, для двоих? — мрачно интересуется Яр, а я пытаюсь понять, как давно он оказался в спальне, потому что заметила присутствие жениха лишь тогда, когда он прямо о нём заявил.

Может, и для двоих, но как мы с Савкой могли не пригласить кота? Кажется, Невзоров уже говорил, что детям в родительской кровати не место, но сын появляется здесь так редко, что я почти не придала этому значения. Пока читала обвинительное, он уснул у меня под боком, а коварные зомби в планшете, улучив момент, с хрустом поедают выстроенные из растений оборонительные укрепления.

— Ещё и крошек насыпали — хмурится Ярослав, брезгливо оглядывая гору пустых упаковок от печенья.

Объясняю, подавив зевок:

— Завтра девичник, а на неделе мы с Савкой почти не виделись. Тебя не было просто. Извини. Давай я сейчас его в детскую перенесу.

— Ладно. — Жених подходит ближе и, наклонившись, целует меня в лоб, но тут же морщится: — Фу, от дохляка воняет кошатиной. Я в этой помойке спать не стану.

Вообще-то, я Арта на днях шампунем с ромашкой мыла, а ещё здесь приятно пахнет печеньем. И Савка так сладко сопит. Поэтому я решаю не спорить. Прошу негромко, чтобы не разбудить ни сына, ни кота:

— Тогда выключи свет, пожалуйста.

Невзоров недовольно хмыкает, но тоже не спорит — щёлкает выключателем и выходит из спальни. Даже спокойной ночи не желает. И хотя я весь день боялась, что возвращение Князева лишит меня сна, сознание отключается через несколько секунд после того, как я устало опускаю веки.

[1] Обвинительное заключение — итоговый документ следствия по уголовному делу, перечисляющий преступления обвиняемого и доказательства их совершения.

5.Вопросы

31 мая, суббота

You? —TwoFeet

Для того чтобы поговорить с Семёновым, пришлось уйти на лоджию-террасу, вместившую дорогую мебель из ротанга, стильные ящики, мини-бар и огромный гриль. В ожидании ответа на звонок я брожу из угла в угол, не в силах найти удобного места.

— Романова, ты специально звонишь в такую рань? — Во время произнесения этой короткой фразы Костя умудряется зевнуть трижды. — Я только уснул после дежурства.

Это признание не вызывает во мне ни грамма раскаяния. Губы расплываются в довольной усмешке:

— Прекрасно. Значит, ты не используешь дежурство в качестве отговорки. А до того, как я привезу к тебе Савку, у тебя будет время поспать.

В ответ Семёнов издаёт нечто среднее между вздохом и рычанием. Судя по скрипу, встаёт с постели, оценив решительность моего настроя напомнить ему о наличии сына. Он тоже не собирается сдаваться:

— Слушай, Ниса, давай не сегодня, а? — Он снова зевает до хруста в челюсти. — Ты слышала, что на Фонтанной в среду было тройное убийство? И как думаешь, на чьём отделе руководство всю неделю каталось, как на ездовых псах?

— Меня этим не разжалобишь, Кость. — Поняв, что разговор предстоит долгий, я устраиваюсь на широком подоконнике — отсюда на утренний город открывается великолепный вид. — Назвался начальником отдела по тяжким — полезай в упряжку. Нашли убийцу хоть?

Знаю, как сильно Семёнов любит работу. И это взаимно — в его голосе слишком хорошо различимо удовлетворение:

— Нашли, конечно. И задержали даже. Эти трое его по пьяни назвали… хм… оскорбили в общем, а он от обиды их… — Нутром почуяв, что мне не слишком интересна криминальная хроника и обстоятельства эпического кровопролития, Костя со вздохом сдаётся: — Что у тебя опять случилось?

О планах на эти выходные я сообщала ему месяц назад, напоминала неделю назад и дублировала сообщением два дня назад, но на собственном опыте знаю, как умело Семёнов пропускает подобное мимо собственных ушей, забывая о просьбе через минуту. Но и мне несложно повторить в четвёртый раз:

— У меня девичник, Кость.

— Личную жизнь, значит, налаживаешь.Опять.

Камешек в мой огород получается размером с воздушный шар или новую яхту Невзорова. Но к этому я тоже привыкла. К тому же камешек вполне заслуженный, и я признаю́, что мужчина, когда-то брошенный мной у алтаря в своём праве.

— Налаживаю, — киваю я. —Опять.

— Вообще-то, у меня тоже сегодня свидание намечалось, — с досадой признаётся Семёнов, и я понимаю, что уговоры забрать Савку выходят на новый виток.

В том, что Костя не врёт, я почти не сомневаюсь — он, хоть и старше меня на целых пять лет, очень привлекательный, галантный и мужественный. Широкие плечи, ослепительная улыбка и задорный огонёк в глазах редко оставляют женщин равнодушными и заставляют задаваться вопросом, отчего же такого завидного холостяка никто не прибрал к рукам.

И я уже готова вступить с ним в спор о том, что важнее: его свидание или мой девичник, но в этот момент за спиной раздаётся негромкое:

— Если папа занят, я могу поехать к дедушке или побыть с Ксютой.

От этой фразы сердце замирает на мгновение, за которое хочется отменить девичник и остаться с Савкой. Не потому, что Ксюша тоже будет на девичнике, а папе пора уже отдохнуть от внука. Просто так остаться. Поиграть с сыном в игру про зомби, сходить в кафе или съездить в новый парк развлечений — я всё это ему это почти год обещаю и искренне надеюсь когда-нибудь все эти обещания выполнить. А на террасу ушла вовсе не потому, что новый жених не должен слышать разговора с бывшим, а потому, что ребёнок не должен слышать, как оба родителя от него отнекиваются. Блин-малин.

—Папа абсолютно свободен, — тихо и серьёзно произносит Семёнов в трубку, потому что услышал сказанное сыном и, кажется, только что подумал о том же, о чём и я. — Я только отдохну пару часов и приезжайте.

— Хорошо, — вздыхаю я и добавляю: — Спасибо, Кость.

И в благодарность за понимание вместо пары часов любезно даю Семенову поспать целых пять, во время которых мы с Савкой и Артом сидим на террасе, доедая печенье. Кот в доедании не участвует, но с несвойственным его пенсионерскому возрасту любопытством наблюдает за голубями на соседней крыше. Я снова листаю обвинительное Шестакова, пытаясь определиться со стратегией защиты.

— Лучше этот галстук или синий? — интересуется Яр, выглядывая к нам из гостиной.

— Синий, — отвечаю я на автомате, а уже потом интересуюсь: — А зачем тебе вообще на мальчишнике галстук?

Невзоров удивлённо поднимает тёмные брови:

— Как зачем? Я всегда должен выглядеть по-деловому. Мальчишник — лишь повод для новых контрактов Альфа Гранда. Самые выгодные из них как раз в неформальной обстановке и заключаются.

Через час он уезжает, на прощание рассеянно клюнув меня в щеку и строго наказав Савке отмыть испачканные в печенье рот и щёки. Мои сборы на девичник занимают куда меньше времени: корсетное белое платье-мини с юбкой-пачкой и розовой надписью «невеста» на спине, удобные туфли и короткая фата, которую я умышленно креплю слегка набекрень.

— Ты издеваешься, Романова? — усмехается Семёнов, скептически оценивая мой внешний вид, когда мы с Савкой появляемся у него на пороге. — Может ты мне ещё приглашение на своюновую свадьбупринесла?

Да, об этом я как-то не подумала. Но не похоже, чтобы Костины чувства были сильно задеты. В конце концов, он не так уж сильно хотел жениться и сделал предложение только потому, что я забеременела. Уверена, в тот момент, когда я сбежала со свадьбы, Семёнов даже обрадовался втайне, хотя, конечно, никогда в этом не признаётся. Загораживая собой дверной проём, он снова зевает — кажется, действительно весь день спал.

— Хочешь — принесу, — усмехаюсь я в ответ, пока Сава деловито входит в квартиру и отец с улыбкой приобнимает его за острые плечи. — Мне не жалко.

— Спасибо, как-нибудь обойдусь. Зайдёшь на чай?

Сын уже разувается в коридоре, а я нерешительно застыла в подъезде, раздумывая над предложением. Наши отношения с Семеновым — тёплые и дружеские, несмотря на противоречивое прошлое. Пожалуй, выпить с ним чаю было бы не самой плохой идеей. Но оценив оставшееся до встречи с подругами время, я качаю головой:

— Поеду уже, мне нужно успеть отвезти машину на парковку.

— Давай, я оденусь, и мы с Савкой тебя отвезём?

Только сейчас замечаю, что из одежды на Семенове одни свободные спортивные штаны. При этом его великолепный с точки зрения эстетики и физиологии торс не вызывает абсолютно никаких эмоций. Отвечаю с улыбкой:

— Сама доберусь, — и, качая головой, добавляю: — Нельзя быть таким идеальным.

Коротко попрощавшись, сбега́ю вниз по лестнице, решив не реагировать на насмешливо брошенное им «недостаточно идеальным для того, чтобы выйти за меня замуж».

Костя ведь действительно прекрасен во всех отношениях: спортивный, добрый, красивый.Почти как Князев, но не Князев. В том Семёнов оказалсяне тем, не его вина. Я просто вовремя поняла, что, доведи мы свадебную церемонию до конца, он осознал бы и сам. Что браки «по залёту» счастливыми и долгими не бывают. Не хотелось, чтобы наш сын пережил развод родителей, как я когда-то. Уж лучше так как сейчас. Наверное.

Мне кажется, я всё продумала. Пусть Костя и занят всё время на работе, но с таким отчимом, как Невзоров, никто не посмеет обидеть Савку в школе. Особенно если сэмпай его за год ещё немного в карате поднатаскает, поставит удар и научит парочке нужных приёмов.

— В Дофамин отвезёте? — интересуюсь я у таксиста, удачно подвернувшегося прямо у забора парковки.

Когда мужчина кивает, устраиваюсь на заднем сиденье и продолжаю убеждать себя в том, что всё делаю правильно. Невзоров — лучший кандидат в мужья. То, что мы друг друга не любим — это прекрасно, потому что любовь приносит только разочарование и проблемы. Зато он правильный. И амбициозный. И прагматичный.Почти как Князев, но снова не Князев.

Отчего-то именно теперь, когда Елисей ни с того ни с сего решил вернуться в город, этот контраст стал слишком заметным. Но в клубе я умышленно выкидываю его из головы.

Когда вокруг много людей — весёлых, смеющихся и танцующих, переключиться получается подозрительно легко. Фата и розовая надпись на спине автоматически делают меня центром всеобщего внимания, и сегодня мне это нравится. Я потягиваю через трубочку кисло-сладкий Апероль-спритц, вспоминаю какие-то смешные случаи из прошлого вместе с Ксенькой и Катей, даже танцую, когда диджей включает что-то подходящее. Настроение поднимается медленно, но верно. Сердце стучит в унисон с оглушительным ритмом музыкального бита. Ноги приятно гудят, а голова кажется подозрительно лёгкой. С губ не сходит улыбка. Неделя была нервной и такая разрядка — настоящий подарок.

— Давно я так не смеялась, — поддерживает Шумилова и касается моего бокала краем своего.

Время приближается к полуночи — ещё танцевать и танцевать. На барной стойке, возле которой мы расположились, наполовину опустошённая фруктовая тарелка, и я отправляю в рот сочную яблочную дольку. Алкоголь успел приятно расслабить и подарить иллюзию того, что всё происходящее в моей жизни — правильно. Знаю, что это временно, но пока меня и это устраивает. Звонкое «дзынь» бокалов тонет в грохоте музыки, а Ксюшка, перекрикивая её, резонно подмечает:

— Это потому что ты в декрете. Сколько тебе ещё осталось?

— Ну ещё годик я бы посидела. Разве вы без меня не справляетесь?

Катя и так умудряется вести часть документооборота нашего филиала, находясь на удалёнке, поэтому единственное, чего она лишилась с рождением детей — сомнительной привилегии ходить по судам, изоляторам и полицейским кабинетам. Поэтому я успокаиваю:

— Справляемся, не переживай. За год филиал без тебя не рухнет.

Вместо того чтобы улыбнуться в ответ, Катя отвлекается на телефон, мигнувший новым сообщением. Хмурится.

— Всё в порядке? — Интересуюсь я.

Только бы дети не заболели. Не хочется, чтобы она из-за них второй мой девичник пропускала. Катя печатает что-то в ответ. Стирает. Потом печатает снова, и лишь тогда отправляет. Отвечает рассеянно:

— Да, всё нормально.

Но вид у неё при этом встревоженный. Пытаясь понять причину, слежу за её взглядом, блуждающим по полутёмному залу, наполненному музыкой, алкоголем и танцами. Заразившись Катиным беспокойством, я не могу раствориться в атмосфере всеобщего веселья. Кожу за ушами начинает покалывать — верный признак неотвратимо приближающихся неприятностей. Предчувствие не обманывало меня ни разу. Сегодня — не исключение.

Шумилова и Князева я замечаю первой, и если присутствие Никиты мне в принципе безразлично — за эти годы наши отношения с Катиным мужем почти доросли до дружеских — то видеть Елисея здесь и сейчас, когда я с таким трудом выбросила из головы мысли о нём, я категорически не желаю.

Но, будто бы назло, его белую футболку люминесцентные лампы высвечивают так ярко, словно она целиком состоит из квазаров[1]. Князев тоже сверлит меня взглядом, наверное, потому, что я тоже сегодня в белом. Полумрак хорошо скрывает эмоции: и мои, и его. Сердце сбивается с ритма. Не верю, что Лис здесь случайно. Он приехал целенаправленно, зная о том, что мы встретимся и не отводит глаз всё время, пока движется в нашу сторону сквозь веселящуюся толпу. Едва мужчины оказываются у барной стойки, я, игнорируя Шумилова с его виноватым «привет», спрашиваю у Князева:

— Зачем ты здесь?

Для того чтобы слышать друг друга сквозь гвалт, приходится говорить громко и стоять близко. И если собеседнику эта вынужденная близость безразлична, то меня прошибает током. Полумрак, опьянение и свет неоновых отблесков делают происходящее каким-то нереальным, но от этого не менее диссонантным.

— А разве это запрещено? — отвечает он вопросом на вопрос. — Это общественное место вообще-то.

Ксенька залпом допивает коктейль, а Катя что-то шипит мужу на ухо. Я тоже хочу нашипеть на Шумилова за то, что так несвоевременно привёл сюда своего друга. Но это потом. Пока всё моё внимание сосредоточено на мужчине, стоя́щем напротив, а настроение мечется от желания ругаться матом до желания шагнуть ещё ближе, обнять и признаться в том, как сильно мне его не хватало. Выбираю нечто среднее:

— И какого рожна ты притащился вто самое общественное место, в котором я праздную свой девичник?

— Есть причина, — серьёзно заявляет Елисей. — Ты сбежала после суда, а наш разговор так и остался незаконченным.

Разговор, значит. В тот раз мы говорили о Тимуре, но сейчас, я уверена, Лис хочет поговорить о другом.А я снова не готова. От мыслей о необходимости объясняться, я неосознанно напрягаюсь. Мышцы натягиваются до боли, как в спортзале. Глубоко вдыхаю, потому что воздуха вокруг внезапно становиться недостаточно. Но, прежде чем я успеваю ответить, рядом со мной оказывается Ксюша.

За столько лет дружбы и совместной работы Полуянова научилась тонко чувствовать такие моменты. На совместных переговорах с клиентами нам бывает достаточно короткого взгляда или жеста, чтобы понять друг друга и сменить тактику поведения. Поэтому сейчас, ощутив моё напряжение и лёгкую панику, она встаёт между мной и Князевым:

— Елисей, какого чёрта? После того как ты бросил Нису, появляться на её девичнике — худшее из всего, что ты мог предпринять! — Ксенька выпила больше, чем я, но несмотря на заплетающийся язык, настроена решительно. — Она же несколько лет после этого была сама не своя…

От происходящего веет сюром. Мой мир только что перевернулся. Мог ли кто-нибудь десять лет назад предположить, что Полуянова примется стыдить Князева и защищать меня? Тем не менее она это делает.И делает это зря.

Потому что от сказанного брови Елисея взмывают вверх в неподдельном удивлении:

—Чтоя сделал? — неверяще переспрашивает он.

— Не надо, Ксюш. — Я пытаюсь заткнуть подруге рот, пока она не ляпнула ещё что-нибудь ненужное, не усугубив ситуацию до крайности.

Но Князев хмурится и, склонив голову к плечу, уточняет:

— Ты сказала, чтоятебя бросил?

Кажется, его глаза только что сверкнули такой злостью, которой я никогда прежде в них не видела. Если бы взглядом можно было убить, я бы уже сползла под барную стойку. Блин-малин, как же всё это глупо и не вовремя. Стискиваю пальцами спинку высокого стула, потому что становится сложно стоять на ногах уверенно и ровно.Ненавижу эту уязвимость перед Лисом. Бросаю раздражённо:

— Я не говорила.

— Не говорила, но и меня не стала разубеждать… — рассеянно бормочет Ксенька. — Ты же почти год плакала по ночам из-за него. Обалдеть… так это получаетсятыего бросила?

Кажется, только что перевернулся и её мир тоже. Елисей следит за моей реакцией — ждёт, что я стану подтверждать или опровергать сказанное. Но я молчу. Этого разговора вообще не должно было случиться. Такие вещи принято обсуждать один на один, а я вообще не желаю об этом говорить.Прошлое в прошлом.

— Пойдём, Ксюш. — Катя мягко тянет ошарашенную Полуянову за рукав.

— Ты тоже, получается, знала? — обиженно вскидывается она. — И ничего не сказала?

Чета Шумиловых напряжённо переглядывается, и Катя признаётся:

— Догадывалась.

А Никита торопливо повторяет:

— Поехали, Ксень, мы подвезём тебя домой.

Завтра придётся объясняться с Полуяновой и, возможно, с Шумиловой. Я ведь десять лет ничего и никому не рассказывала, предпочитая влачить бремя собственного выбора самостоятельно. В этот момент приходит внезапное осознание, что мой девичник закончился. Вот так — паршиво.Блин-малин.

Глядя на то, как друзья направляются к выходу, тороплюсь следом:

— Я поеду с вами.

— Не нужно, — произносит Лис, касаясь моего локтя. От этого мимолётного прикосновения перехватывает дыхание, и я сбиваюсь с шага. — Мы поговорим, и я сам тебя отвезу.

— Мынепоговорим! — Я отдёргиваю руку так, словно обожглась. — И никуда я с тобой не поеду!

Вокруг всё дрожит и вертится, как в центрифуге стиральной машины. Я злюсь на Князева за его появление, злюсь на себя за чувства, которые за столько лет никуда не делись, злюсь на друзей за то, что сбежали, оставив меня с ним наедине. Не хочу обсуждать прошлое сейчас, когда я пьяна и близка к истерике. Хочу сбежать. Посчитав это желание приоритетным, упрямо несусь к выходу, не позволив Елисею себя удержать.

Но дурацкие туфли, казавшиеся обманчиво удобными несколько часов назад, после танцев и коктейлей успели превратиться в орудия пытки. И посетители клуба, с готовностью расступавшиеся перед Князевым, передо мной не только не расступаются, но ещё и останавливают, дёргают за фату «на счастье» и поздравляют со скорой свадьбой, чёрт бы её побрал. Поэтому на то, чтобы выйти из клуба одновременно со мной, Елисей почти не затрачивает усилий.

— Нет, мы поговорим, Романова! — Его ладони разворачивают за плечи, и мне снова приходится встретиться с Князевым взглядом. — Почему ты тогда исчезла? Почему сменила номер? Почему передумала лететь в вуз, в который мы оба с таким трудом пробились?Почему отказалась от меня?

Блин-малин. Все эти его «почему» равносильны болезненным тяжёлым ударам, каждый из которых выбивает воздух из лёгких. Я, кажется, даже на ногах стою только потому, что Князев всё ещё крепко держит. Не будь на плечах его тёплых ладоней, я бы, наверное, уже валялась в нокауте. У меня есть ответы, но не уверена, что сейчас, спустя десять лет, он сумеет понять. Сначала нужно удостовериться, что правда не причинит никому из нас ещё большей боли:

— Зачем ты вернулся? — спрашиваю я вместо того, чтобы ответить.

Здесь тише и спокойней. Музыка из клуба доносится лишь приглушённым битом. Шумиловы и Полуянова уже уехали, а проходящие мимо незнакомцы едва обращают на нас внимание. Лис молчит, поэтому повторяю вопрос, негромко, но твёрдо:

— Зачем ты вернулсясейчас, когда я только научилась жить без тебя, Князев?

— Родив ребёнка и сбежав с одной свадьбы на другую? — горько усмехается он. — Согласен, у тебя неплохо получалось.

Эта досада в его голосе режет не хуже лезвия ножа. Конечно же, он всё про меня знает, благодаря Шумилову. Это я предпочитала ничего не знать, потому что каждое из случайных упоминаний о Князеве и без того гарантировало слёзы и бессонные ночи.

— Ты ведь тоже женишься, — бросаю я, хотя и понимаю, что по количеству женитьб и детей ему всё равно меня не переплюнуть.

И я не столько хочу его в этом укорить, сколько хочу услышать в ответ, что это неправда. Пусть Князев скажет сейчас, что солгал, что просто хотел наказать меня за ту боль, что я ему причинила, что нет у него никакой невесты и свадьбы, соответственно, тоже никакой нет.

Успеваю даже подумать, что ответь он так, и я расскажу всё прямо сейчас. Блин-малин, я даже от свадьбы откажусь и сегодня же сбегу от Невзорова, если имеется хотя бы крохотный шанс, что моя любовь к Лису всё ещё взаимна. Мечта об этом, хрупкая, розовая, полупрозрачная, ещё не успевает толком оформиться, а уже разбивается на осколки от короткого кивка и одного слова:

—Женюсь.

На глаза наворачиваются слёзы. Блин-малин. Заставляю себя разозлиться, чтобы не расплакаться:

— Тогда зачем ты вернулся? Чтобы испортить мой девичник?

— Нет. Мне нужны ответы, — он снова невесело усмехается. — А испортить твой девичник — это так, приятный бонус.

От его рук на плечах становится жарко. Или это от злости. Князев ведь, оказывается, приехал, чтобы поиздеваться. Чтобы добить меня окончательно. Концентрируюсь на том, как ночной ветерок приятно холодит разгорячённое лицо. Пусть он высушит слёзы, не дав им скатиться по щекам.

— Когда у тебя мальчишник?Я тоже его испорчу.

Воспалённое обидой сознание моментально генерирует парочку кровожадных планов. Дымовая шашка? Слабительное? Бородатый стриптизёр, выпрыгивающий из торта?

— У меня не будет мальчишника, — снова обламывает Князев, а после того как с моих губ по этому поводу срывается короткое, но ёмкое ругательство, добавляет: — Мальчишник, как и девичник, впрочем, нужен лишь тем, кто не нагулялся,а я достаточно нагулялся.

Блин-малин. Это не только ранит, но даже немного оскорбляет. То есть имеетсянекая женщина, с которой Лис настолько сильно желает создать семью, что в остальных —и во мне в том числе— абсолютно не нуждается. Тонкий намёк на то, что он сумел найти кого-то, кого любит так сильно, как когда-то любил меня. Кажется, ему научиться жить нормально после нашего разрыва удалось гораздо лучше.Ему всё и всегда удавалось лучше. Не удержавшись, язвлю:

— Ждёшь, что я тебя похвалю?

— А ты — что я тебя пожалею? — легко парирует Князев.

Я была права, решив ничего не рассказывать.Правда Елисею больше не нужна. Как и я. От этого становится так паршиво, что я на несколько мгновений зажмуриваюсь и прошу:

— Отпусти. — На то, чтобы сопротивляться или вырываться сил не осталось. Почти не дышу, чтобы не вдыхать его аромат, воскрешающий воспоминания о тёплом летнем дне, высокой траве и венке из полевых цветов. —Отпусти, пожалуйста. Я хочу домой.

— Ответь мне. Пожалуйста, — так же тихо просит Лис и убирает руки с моих плеч. — Почему ты исчезла? Неужели я не заслужил права знать причину? Скажи, и я отвезу тебя.

—Нет, — мотаю головой из стороны в сторону и, пользуясь тем, что Князев больше не держит, сбега́ю вниз по ступенькам.

Рискуя переломать ноги на каблуках, несусь к первому попавшемуся такси, благо их в это время у клуба много. Рывком открываю дверцу и валюсь на заднее пассажирское сиденье.

— Поехали, — с нотками истерики рявкаю я обалдевшему от такой инициативности таксисту.

Оценив, что я веду себя так, будто за мной гонится стая бешеных собак, он тут же защёлкивает замки. Машина резко трогается с места и выезжает с парковки на дорогу. Только тогда я осмеливаюсь обернуться. Естественно, Князев не стал за мной гнаться. Он так и стоит на ступеньках, а белая футболка контрастным пятном выделяется в темноте.

Сдёргиваю фату, чуть не вырвав вместе с ней клок волос. Коротко всхлипнув, швыряю на пол. Она тоже контрастирует с полумраком салона, словно белый флаг, знаменующий то, что именно сейчас, спустя десять лет, я окончательно сдалась.

[1] Квазары — квазизвёздные источники радиоизлучения, их яркость сравнима со светимостью десятков и сотен триллионов солнц.

6.Приговоры

2 июня, понедельник

Starburster —FontainesD.C.

Гранола хрустит на зубах, но вкус совершенно не чувствуется — с тем же успехом можно было жевать морскую гальку или пыльный строительный щебень. Зато этот звук неплохо приглушает голос Яра. Второй день жених хвастается новой сделкой, которую почти заключил, а моя задача заключается в том, чтобы кивать и восхищаться в стратегически важных моментах. Для того чтобы эти моменты определить, приходится слушать:

— …Альфа Гранд разработает проект жилого комплекса и торгового центра, включая архитектурные и ландшафтные решения, — Невзоров рассказывает настолько увлечённо, что не замечает, как Арт взобрался на стул и примеривается взглядом к ломтику Камамбера, на тарелке. — Воеводин уже пообещал помочь с согласованием разрешений для начала строительства, а МеталлПром Цыганова предоставит скидки на стальные конструкции и арматуру…

— Ммм… да, это здорово, — поддакиваю я, посчитав момент подходящим, и снова принимаюсь меланхолично жевать.

Яр настолько рад удачно, по его мнению, прошедшему мальчишнику, что совершенно не замечает моей подавленности. Вернувшись из клуба, я проревела несколько часов, пока эмоционально опустошённый организм не отключил сознание, словно рубильник автоматов электрического щитка, не позволив перегореть. Утро не принесло облегчения — лишь появление вдохновлённого новым контрактом Ярослава, от которого я весь день пряталась за ноутбуком с фотокопиями дела Шестакова, отвлёкшись лишь на то, чтобы позвонить Савке.

Ни Ксенька, ни Катя, никак не давали о себе знать, и я малодушно отложила разговор с подругами до понедельника.

— Нам нужно будет подготовить соглашение с пятью компаниями… — продолжает Невзоров, и я не вслушиваюсь до тех пор, пока он не отвлекается, чтобы прогнать кота: — Пошёл отсюда, дохляк! Котам за столом не место!

Арт, так и не сумевший стащить со стола вожделенную добычу, гордо удаляется, не забыв напоследок оскорблённо фыркнуть. Смотрю на его раздражённо дёргающийся хвост, бывший когда-то пушистым, а сейчас — с заметной проплешиной. Ощущение несправедливости происходящего колет в груди, обосновавшись там огромным кактусом, но я не вмешиваюсь. В конце концов, это квартира Яра, и он здесь хозяин.Это всё ради Савки. И я проглатываю недовольство вместе с безвкусной гранолой.

— Ты поможешь с документами, детка? — интересуется жених, поднимаясь из-за стола, и я обречённо киваю. — Юристы подготовят, а ты проконтролируешь… Кстати, что там с нашим брачным договором?

Невзоров хмурится, а я тщетно пытаюсь выдумать правдоподобную отговорку, потому что о злосчастном договоре снова забыла. Не сообразив ничего, что хоть немного походило бы на уважительную причину, произношу:

— Извини, Яр. — Виновато поднимаю на него глаза. — Замоталась просто, некогда было.

— До свадьбы всего неделя осталась. Мне же его ещё прочесть и согласовать нужно. Ты берёшь слишком много работы, Аниса, и вместо предстоящей свадьбы думаешь о делах.

Вместо своей предстоящей свадьбы я думаю о свадьбе Князева, но пусть лучше Невзоров продолжает беспечно заблуждаться на этот счёт. Жених задвигает за собой стул и потуже затягивает галстук.

— Сделаю, — искренне обещаю я. — Честно. Сегодня же займусь.

Невзоров вздыхает. Он не терпит непунктуальности, неподчинения и необязательности, а я сейчас — комбо всего вышеперечисленного. Но Яр не злится, а молча выходит из кухни, продолжив сборы на работу. Глядя на оставленную на столе посуду, я лениво размышляю о том, зачем Невзорову такая безответственная невеста. Но ему, очевидно, лучше знать.

Настолько глубоко погружаюсь в не самые приятные мысли, что, когда из прихожей раздаётся разъярённый рык «Ар-р-р-ртас!», подпрыгиваю на месте. Если Яр снизошёл до того, чтобы называть моего кота полным именем — точно произошло нечто, выходящее из ряда вон. Подскакиваю с кресла и несусь в прихожую, чтобы обнаружить жениха скачущим на одной ноге и потрясающим в воздухе снятой туфлей. На светлом ламинате прихожей растекается небольшая полупрозрачная лужица. Требуется пара секунд, чтобы понять: один солидный и уверенный в себе Невзоров был поставлен на место одним обиженным котом. Это выглядит так комично, что я с трудом сдерживаю улыбку и пытаюсь изобразить на лице сочувствие или встревоженность.

— Твой дохляк перепутал мои туфли с лотком! — с шипением ябедничает Ярослав, пытаясь, стоя на одной ноге, снять с другой носок, впитавший в себя пахучие следы кошачьего недовольства. — Он совсем ополоумел! Его усыпить нужно!

От этих слов сердце неприятно ёкает. Даже если бы Арт и правда выжил из ума, я не решилась бы на подобное — слишком он мне дорог. Тем более что кот вполне адекватен и таким способом просто выразил протест. Животные чувствуют, когда их не любят. Но разве Невзорову это объяснишь?

— Яр, извини его, пожалуйста! — Я торопливо подбегаю ближе и пытаюсь принять меры для восстановления подмоченной котом репутации Ярослава. — Сейчас я всё уберу. И принесу тебе из гардеробной другие носки. И туфли. Не надо его усыплять. Он просто обиделся.

Ярослав возмущённо сопит, но прыгать на одной ноге перестаёт. Сокрушается, осев на банкетку:

— Ты же знаешь, как важно правильно начать день! А я начал его с чёртовой кошачьей уринотерапии!

— Это к деньгам, честно тебе говорю. И к удачно заключённым сделкам! — Торопливо достаю с полки другие подходящие туфли и подаю Невзорову. Заметив, что он злится уже не так сильно, добавляю с виноватой улыбкой: — Арт просто… своеобразный. Он… он с характером.

Резкие движения, которыми жених зашнуровывает туфли, вот-вот приведут к порванным шнуркам. Наконец, покончив с обуванием, он гордо выпрямляется и обиженно бросает:

— Это я — с характером, а твой кот оборзел! — Ярослав подхватывает с банкетки портфель из какой-то экзотической крокодильей кожи и направляется к выходу. — И подготовь уже этот чёртов брачный договор!

Не дожидаясь ответа, Невзоров вылетает в подъезд, хлопнув дверью так, что сердито звякают стёкла террасы. Я поднимаю с пола злосчастную туфлю и констатирую, что её уже никакая химчистка не спасёт — кот постарался на славу.

— Не позволю тебе снова испортить мою личную жизнь, Артас! — строго выговариваю я, когда из гостиной показывается любопытная белая морда.

Говорят, у животных нет мимики, но это абсолютная неправда — мой кот очень красноречиво выражает то, что думает о личной жизни, о мужчинах в целом и о Невзорове в частности. Хорошо, что он не умеет говорить, иначе я, скорее всего, узнала бы о женихе много интересного.

Убрав из прихожей следы кошачьего протеста, я с опозданием выезжаю на работу. Хорошо, что наутро назначены не судебные заседания, а встречи, переговоры и возня с документами — то, что всегда можно безнаказанно сдвинуть во времени или поменять местами.

А когда я успеваю разобраться со всем вышеперечисленным, приходится само́й отправиться к Ксеньке на поклон. Потому что подруга никогда, ни разу за все эти годы, не пропускала совместное обеденное чаепитие. Она даже с температурой тащилась в мой кабинет есть пирожные, а сейчас демонстративно выражает недовольство.Хорошо хоть методы Арта для этого не использует, и на том спасибо.

— Ксю-у-уш? — постучав, я вхожу, а Полуянова принимается рьяно изображать бурную деятельность, перекладывая с места на место документы на столе. Спрашиваю для приличия: — Ты не занята?

— Занята, конечно. — Она, наконец, оставляет бумаги в покое и переводит на меня недовольный взгляд. — И буду занята ещё очень долго!

Вижу, что она дуется, и даже понимаю почему, но, во-первых, не могу позволить разлад в нашем маленьком коллективе, а во-вторых, искренне желаю с ней помириться.

— Даже если я скажу, что у меня в кабинете есть чизкейки?

— Обойдусь как-нибудь! — фыркает она. — Подумать только!Ты. Сама. Бросила. Лиса.

Вздыхаю. Мне ведь тоже расставание с Князевым тяжело далось, как и невозможность поделиться причинами хоть с кем-нибудь кроме кота. Они успели потерять актуальность, но это не значит, что я готова выложить всё Ксеньке. Она знает обо мне многое. Я столько лет без утайки рассказывала обо всём.Обо всём, кроме Лиса. Невесело усмехаюсь:

— Такое чувство, что ты эти слова весь вчерашний день повторяла.

— Не повторяла, — фыркает она. — Между прочим, вчера я познакомилась с симпатичным брюнетом на сайте знакомств и вчера весь день была занята перепиской.

— И как? — радуюсь я поводу сменить тему.

—А никак! — Полуянова подскакивает с кресла и нависает над столом. — Ничего я тебе не расскажу, потому что ты, оказывается, мне не доверяешь, а значит, и я тебе — не буду!

Вот уж не думала, что эта ситуация так сильно выведет Ксюху из себя. Настолько привыкла к тому, что мы на одной стороне, что теперь понятия не имею, как себя с ней вести. Неприятное дежавю внезапно возвращает в школьные годы, когда мы с Ксенькой были врагами. Ёжусь от колючего холодка.Не хочу враждовать. Не сейчас, когда жизнь и без того напоминает забытые в сумке проводные наушники, превратившиеся в нераспутываемый клубок.

— Перестань, Ксюш, — примирительно прошу я и усаживаюсь в кресло напротив. — С какой стати тебя вообще это так волнует? Когда я бросила Семенова в день свадьбы, ты меня даже поддержала, помнишь?

Подруга коротко выдыхает. Садится. Устремляет на меня взгляд, полный справедливого негодования:

— Потому что между Семеновым и Князевым слишком большая разница, разве не видишь?

Эту разницу я вижу слишком отчётливо. Потому что как бы ни были похожи на Лиса все остальные, он — единственный в своём роде, никем не заменимый и вообще почти идеальный. От этого ещё больней, даже разреветься хочется. Но впервые я не собираюсь признаваться в этом Полуяновой. Отворачиваюсь к окну, за которым ветер несёт по небу тёмно-серые облака. Июнь — лето только по календарю. В этом месяце даже отпуск брать не принято — всё равно частые дожди и прохлада сделают отдых малопродуктивным.

Заметив, что я молчу, Ксюша продолжает:

— Ты же знаешь, что Лис когда-то тоже мне нравился, пока я не поняла, что заполучить человека, который так сильно любил тебя, у меня нет ни единого шанса. Князеву даже говорить об этом не нужно было. Любовь к тебе сквозила в каждом его действии, в каждом слове, в каждом жесте. Я так завидовала тебе тогда, Ниса. Все завидовали. Потому что, когда любят так — безгранично и безоговорочно — это дорогого стоит.

Молчу, не в силах подобрать слова. Пытаюсь не расплакаться, потому что слово «любил» в прошедшем времени имеет острые когти и раздирает ими душу изнутри. Любовь Лиса не просто дорогого стоила.Она стоила всего. И я умудрилась её потерять. Кажется, навсегда.

— Расставание с Князевым было вынужденной мерой, Ксень, — со вздохом признаю́сь я через некоторое время, поняв, что без взаимных уступок не обойтись. — И страдала я искренне. Я тебе не врала. Доверие между нами от одной недосказанности из прошлого никуда не делось. Прекрати обижаться.

Полуянова барабанит пальцами по столу, взвешивая, достаточно ли ей этой части правды для перемирия. Выторговывает свои условия:

— Прекращу. Только если ты, в свою очередь, поговоришь с ним. И пойдёшь в четверг на встречу выпускников. Я больше не собираюсь тебя отмазывать.

Пойти на встречу выпускников? Теперь, когда все знают — а в том, что они узна́ют, я уверена на девяносто девять процентов — что я обрекла на страдания того, в ком одноклассники души не чаяли? Меня сожрут живьём и без хлеба. Хотя, наверное, заслуженно. Я ведь действительно ранила Князева, и то, что саму себя ранила не меньше — лишь частности, не имеющие большого значения.

Обречённо качаю головой:

— Не могу, Ксюш. Ты просишь о невозможном. — Переговоры зашли в тупик, я поднимаюсь с кресла и ухожу, бросив подруге напоследок: — Заходи, если передумаешь. Обещаю до сегодняшнего вечера твоё пирожное не есть.

То, что Ксенька на стороне Князева — неожиданно, но объяснимо. Он ведь действительно когда-то ей нравился, возможно, даже нравится до сих пор. Лис вообще всем нравится, кроме, разве что, Шестакова, но с Тимом у них давние счёты. Их война закончилась давно, но старые обиды имеют свойство возвращаться из небытия, успев обзавестись многолетней выдержкой, как у вина. И во что всё это выльется теперь — никакой таролог не предскажет.

Вернувшись за собственный рабочий стол, долго смотрю на пару чизкейков в красивой коробке, но есть так и не решаюсь. Звонить Кате тоже не решаюсь, хотя и нужно обсудить с ней одну из жалоб. Мрачно констатирую, что Лис своим несвоевременным возвращением значительно усложнил мне не только жизнь, но и работу.

Набирая номер Шумиловой, я готова даже к тому, что она не возьмёт трубку. Тем не менее она всегда была более милосердной.

— Тоже на меня злишься? — уточняю я, прежде чем спрашивать о делах.

Катя усмехается:

— Не злюсь. Но мы считаем, что ты должна хотя бы поговорить с Елисеем. Что бы между вами ни произошло, он не заслужил такого отношения, Ниса.

Катя часто говорит «мы», так, словно они с Шумиловым — единое целое, и каждый раз меня это немного подбешивает. «Мы считаем», «мы приедем», «мы передумали».Нельзя настолько срастись с другим человеком, чтобы потерять в нём себя.

— Кать, что бы между нами ни произошло,я сама разберусь.

— Ну так разберись уже, наконец, — выдаёт она с досадой. — И в этот раз не динамь встречу выпускников. Тебя все ждут, вообще-то.

Ждут. Чтобы сожрать живьём, я помню.

— Угу, — отвечаю я, понимая, что это может быть одинаково расценено и как согласие, и как отказ. С удовольствием перевожу тему: — Скажи, что у нас с жалобой по вымогательству?

Оказывается, Катя уже всё подготовила. И остаток разговора мы обсуждаем дело Шестакова, которое даже оптимистка-Шумилова именует не иначе как «полный бесперспективняк».

— Я бы на твоём месте вообще в него не лезла, — комментирует она, когда я вкратце описываю свои выводы после изучения документов.

Я усмехаюсь. Не стану объяснять подруге, что в сумму оплаты за это дело я уже включила потраченные на него нервы, что его резонансность неплохо скажется на репутации нашего филиала,что я не смогла держаться в стороне от того, что Тим в суде пафосно назвал эндшпилем. Отвечаю просто:

— Хорошо, что на моём месте я, а не ты.

Катя на стороне Лиса, и это тоже ожидаемо. И привычно вмешивается в наши отношения, несмотря на то что отношений как таковых давно нет.

Обвожу взглядом кабинет — красивый, со статусной мебелью, с видом на центр города и дорогущей кофемашиной. Совсем недавно казалось, что за эти десять лет я чего-то добилась. Что имею в городе определённый вес. Что мои достижения чего-то стоят. Сейчас понимаю, что ничего они не стоят. Всего один человек своим появлением указал на мою ничтожность и беззащитность. От этого осознания паршиво как никогда, и в этом скверном настроении я уезжаю в отдел полиции, где во время допроса одного из клиентов треплю нервы ни в чём не повинному следователю.

За этим нехитрым занятием время до вечера пролетает незаметно, и, освободившись в полседьмого, я мысленно взвешиваю оставшееся до окончания Савкиной тренировки время и возможность добраться в район старого города не опоздав. Поняв, что даже без учёта дорожных пробок, мой Харриер не разовьёт скорость военного истребителя, набираю знакомый номер:

— Пап, заберёшь своего внука сегодня?

С момента ухода в отставку у судьи Романова освободилось достаточно времени, чтобы заниматься семьёй — когда-то он об этом мечтал. Возможности провести вечер с Савелием он должен быть рад, но вопреки ожиданиям, папа ворчит:

— Тебе не кажется, что жить вот так, как перекати-поле, не лучший для ребёнка вариант?

Не лучший, конечно. Но на данный момент — единственный. Завтра у меня судебное заседание по Шестакову, а я так ничего и не придумала, поэтому придумыванию придётся посвятить не только вечер, но и ночь. Искренне обещаю:

— Пап, после свадьбы всё устаканится. И Сава будет жить в счастливой и полной семье…

— Ну да, как же, — фыркает собеседник. — Себя можешь обманывать, а меня не надо.

Кипя праведным возмущением, я сажусь в машину, завожу мотор и переключаю телефон на громкую связь, чтобы категорично заявить:

— С чего бы это? Невзоров станет для него отличным отчимом.

— Чушь. Невзоров — двуличный и трусливый мошенник.

Отставка для судьи — не повод не выносить приговоры.Теперь он даже выносит их чаще, без лишней волокиты с документами и уходов в совещательную комнату. О том, что Яр не нравится папе, мне давно известно. Я даже почти уверена в том, что отец уже придумал десяток отговорок не появляться на моей свадьбе, несмотря на личное приглашение, и планирует огорошить меня одной из них непосредственно перед бракосочетанием. Но в личной жизни ведь главное, чтобы избранник не родителям нравится, а мне, разве нет? А раз уж я сочла Невзорова достойным кандидатом, то и замуж за него выйду.

Стараюсь не думать о том, что позавчера всерьёз намеревалась от него сбежать. Тогда я была пьяна и расстроена, а сейчас размышляю трезво и благоразумно. И всё же, слишком хорошо понимаю, кому из моих женихов папа всегда отдавал предпочтение. Слова слетают с губ прежде, чем я успеваю подумать, стоило говорить или нет:

—Князев вернулся.

Видимо, мне просто хочется поговорить о нём хоть с кем-нибудь. Пожаловаться хоть кому-нибудь. И хоть от кого-нибудь получить поддержку. Но папа спокойно, не выражая ни малейшего удивления, отвечает:

— Я знаю.

— Откуда? — огорошено переспрашиваю я

— Мы общались. Ему нужна была консультация по одному делу. Когда будешь забирать Савку, я передам тебе документы для Елисея. Ты же знаешь, я все эти новомодные электронные почты терпеть не могу.

Первое, что я вычленяю из этой фразы — то, что Савку папа, несмотря на ворчание, всё же заберёт. Второе — что из-за папиной нелюбви к технологическому прогрессу мне придётся лично встречаться с Князевым для того, чтобы передать ему какие-то документы. Третье… и как я раньше не догадалась?

—Тогда, десять лет назад, вы тоже… общались?

Он же искал меня. Не мог не искать. Но о том, что первым делом Лис обратится к моему отцу, я почему-то подумала только сейчас, спустя десять лет.

— Общались, — подтверждает папа мою догадку.

— И… что? — переспрашиваю я неожиданно севшим голосом.

— Ничего. Я сказал Елисею, что если ты что-то решила для себя, то будешь переть как бульдозер, пока сама не передумаешь. Что ничто не способно заставить тебя изменить мнение: ни бетонные стены, ни колючая проволока, ни уговоры.И что единственное, что можно сделать — это ждать.

Это ведь папа на личном опыте такие выводы сделал. А Лис ждал. Ждал, не зная о том, что ждатьтам— бессмысленно. А что было бы, если бы он вернулся сразу же, после обучения? Если бы мы оба были свободны? Если бы не было Савки? Если бы… блин-малин.

7.Правила

3 июня, вторник

Kerosene —RachelLorin

У меня есть правило никогда не делать работу «на отвали». Всегда сохранять концентрацию. Несколько раз вдумчиво перечитывать составленные документы, обращая внимание на каждую букву и запятую. Взвешивать подобранные слова на невидимых весах, избегая двусмысленностей и неточностей.

Брачный договор с Невзоровым — первый документ, к которому я отношусь по-настоящему наплевательски, потому что печатаю и редактирую его спросонья в телефоне, запершись в ванной под предлогом чистки зубов.

Арт, помахивая хвостом, наблюдает за мной с антикварного комода и не только не осуждает, но даже молчаливо одобряет подобное пренебрежение. На самом деле я просто впервые вспомнила про собственное обещание до того, как Яр о нём спросил и решила выполнить, пока не забыла снова. Радуясь, что избежала очередной порции нравоучений и укоризненных взглядов, отправляю договор жениху по электронной почте, вытираю с пижамы пятно зубной пасты и почёсываю кота за ухом. Он в ответ мурлычет и довольно щурит жёлтые глаза. Арт любит внимание и, пока я дома, неотступно бродит за мной везде, куда бы я ни пошла.

Умываю лицо прохладной водой, радуясь тому, что никто меня не торопит. В квартире Невзорова несколько ванных комнат, а эта, хоть и неофициально, считается моей. Она роскошная — со стильной дизайнерской плиткой, итальянской сантехникой, флаконами с дорогой косметикой. Всё это могло бы восхищать, но выглядит холодным и бездушным. Такое же впечатление временами производит и сам Яр. Мне казалось, что я успела привыкнуть к тому, какой стала моя жизнь, но появление Князева ярко продемонстрировало то, что ключевое здесь —казалось.

— Доброе утро, детка, — не отрывая взгляда от телефона, здоровается Невзоров, когда я в сопровождении Арта появляюсь на кухне. — Вчера ты поздно вернулась.

— Угу. — Щёлкаю кнопкой кофемашины, отозвавшейся мерным трещащим гудением.

Вчера я всё же определилась со стратегией работы по делу Тимура. И пусть пока план действий кажется смутным и размытым, как написанная акварелью абстракция, интуитивно чувствую — он правильный.

Помимо предстоящего суда, работы запланировано не слишком много, поэтому я интересуюсь:

— Могу я привезти Савку сегодня?

Сегодня у сына нет тренировок, и мы могли бы провести время вместе. Может, даже сходить в кафе или кино. Или просто накупить вкусностей и поваляться у телевизора. Или…

— Может, лучше завтра? — недовольно тянет Яр. — А сегодня, если ты свободна, можем съездить в центр на открытие нового паназиатского ресторана.

Подобные мероприятия хороши для Невзорова тем, что приносят новые связи и помогают закрепить старые, но чем они хороши для меня? Может проще тогда остаться на работе до вечера?

— Посмотрим. — Я на ходу отпиваю глоток крепкого кофе и бросаю в микроволновку круассан, чтобы разогреть.

Арт, заинтересовавшийся шелестом пакета, встаёт на задние лапы и разглядывает, как сдоба кружится на тарелке. В глазах кота такой восторг, словно угощение греется именно для него. Он обожает слоёное тесто почти так же, как буженину, но точно так же, как и буженину, хлебобулочные изделия ему нельзя. Коту об этом известно, но он, не удержавшись от соблазна, забирается повыше.

— Убери, пожалуйста, дохляка со столешницы, — сквозь зубы ворчит Невзоров.

Он так и не простил кота за вчерашнее. Уверена, Арт не простил тоже. Он фыркает так, словно понял сказанное. Может, по интонации, а может, за столько лет некоторые слова из человеческого словарного запаса отложились в его украшенной белыми усами голове. Поэтому он и вынужден раз за разом доказывать Невзорову, что не дохляк.

Нивелируя очередную ссору до её начала, беру кота на руки и опускаю на пол. Извлечённый из пакета круассан перегрелся и обжигает пальцы, но я устраиваюсь напротив Яра за столом и ем, запивая таким же горячим кофе. Почти не вслушиваюсь в рассказ жениха о какой-то крупной сделке, о новом партнёре, которого обязательно нужно пригласить на свадьбу, о необходимости освободить хотя бы неделю от работы на время свадебного путешествия. Вместо этого молча жую и думаю о своём.

В груди густой и чёрной кофейной жижей разлилась апатия — неожиданная и совершенно несвоевременная. Мне бы сейчас, наоборот, мобилизовать собственные ресурсы, разобраться с делом Тима, спокойно и без происшествий выйти замуж, чтобы навсегда пресечь дурацкие шуточки про сбежавших невест, преследующие меня со времён побега от Семенова. Вместо всего этого не хочется делать вообще ничего, и я впервые ощущаю себя настолько одинокой, а окружающих — настолько чужими.

Тем не менее в суде приходится выбросить из головы меланхолию и взять себя в руки. Что бы там ни творилось в личной жизни — работа есть работа. Поэтому, входя в зал, где назначено судебное заседание, выгляжу собранной и решительной. Шестакова уже ввели в клетку, и я устраиваюсь за столом перед ним. Обернувшись, негромко бросаю:

— Сегодня — никаких ходатайств, Тим.

— Хорошо. — Он делает скользящий, бесшумный шаг, оказавшись у самой решётки, и добавляет: — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Сама на это надеюсь, но не собираюсь делиться с подзащитным собственной неуверенностью. У меня ведь есть ещё одно правило — не браться за дела, в которых у меня имеется личный интерес, потому что подобное автоматически делает адвоката излишне эмоциональным и необъективным. Тем не менее, взявшись защищать Тима, я и это правило нарушила, ведь как бы я ни старалась изображать бесстрастность — она напускная. Потому что мойличный интерескак раз входит в зал следом за одним из потерпевших.

Не смотрю на Князева напрямую, но боковым зрением отмечаю каждое движение. Как проходит мимо, бросив присутствующим холодно-обезличенное «здравствуйте». Как бросает на спинку кресла форменный китель и закатывает рукава рубашки. Как поправляет очки и, готовясь к заседанию, с негромким шелестом раскладывает на столе документы. С его появлением присутствующие затихают, хотя судья ещё не вышла из кабинета. Настолько от Елисея веет перфекционизмом и организованностью. Я тоже замираю, но по другой причине — просто сердце отчего-то сохранило дурацкую привычку пропускать удары и сбиваться с ритма в его присутствии.

После того как в пятницу я снова сбежала, неловко встречаться с Лисом взглядом. После того как вчера Ксенька, Катя и отец меня пристыдили, я остро чувствую вину. После того как Князев так несвоевременно вернулся, я растеряла всю смелость и уверенность в себе. Я больше не та бойкая хулиганка, в которую он влюбился перед окончанием школы. И не неудачница с разбитым сердцем, которой стала после того, как он навсегда уехал отсюда. Не беспринципная и циничная юристка, которой была все эти годы.Вообще теперь не знаю, какая я.

— Здравствуйте, — выходит из своего кабинета Позднякова, устало усаживается в скрипучее кресло и объявляет о продолжении судебного заседания.

Она хмурит брови и постукивает пальцами по столу — начинать день с этого дела ей не нравится, но работа есть работа. Установив личности прибывших участников, судья внимательно смотрит на меня и Шестакова. Ждёт новых ходатайств, заявлений или нового театра, в котором Тим исполняет то припадки эпилепсии, то приступы тахикардии, то инфаркт.

— Хм… — удивляется Позднякова, когда ничего из вышеперечисленного не происходит. — Что же, тогда оглашаем обвинение.

Осмеливаюсь поднять глаза на Князева лишь тогда, когда он принимается говорить — вслух зачитывать всё, что вменяют в вину Шестакову и его подельникам. И поскольку эпизодов преступной деятельности много, читать приходится долго. Всё это время я, пользуясь случаем, разглядываю Лиса, совершенно не задумываясь о беспардонности подобного поведения.

Он ведь за эти десять лет тоже изменился. Сознание отмечает мельчайшие детали: отсутствие милых ямочек на щеках, мимику, жесты, длину волос, очерченность скул. Голос у Князева тоже теперь иной: более резкий, твёрдый и уверенный — натренированный множеством таких же обвинений. С досадой констатирую, что Лис нравится мне любым, независимо от амплуа, должности и места встречи. Сейчас он читает, а я заворожённо смотрю за движением губ, не в силах отвести взгляд. Находясь в некоем подобии транса, почти не замечаю, как за этим занятием пролетают полтора часа.

— Понятно ли вам обвинение, Тимур Владимирович? — интересуется судья, когда Лис замолкает и возвращается на место.

Она спрашивает у Шестакова первым из всех подсудимых, потому что именно он — организатор. Знаю, что в планы Тима вообще нормальное общение с Поздняковой не входило, но он дал обещание. Интересно, выполнит, или нет? Все присутствующие уставились на него в ожидании.

— Понятно, — хмуро и нехотя отзывается он, наконец. В отличие от уверенного и твёрдого голоса Лиса, его голос другой — хрипловатый, опасный, без лишних слов обозначающий недовольство. — Мне непонятно другое: почему всё это вменяют именно мне при отсутствии доказательств? Поэтому вину в полном объёме не признаю́.

— Оценку доказательствам будет давать суд, а не вы, — комментирует Позднякова и, соблюдая порядок, интересуется мнением остальных подсудимых.

Они, копируя манеру Тима, дают тот же ответ, косвенно подтверждая главенствующую роль Шестакова. Тем не менее их судьба меня мало волнует. Я ведь только своего подзащитного на свободу вытащить обещала. И когда Позднякова объявляет перерыв до завтра, Тимур, прощаясь со мной, бросает:

— Зайди сегодня — есть разговор.

И хотя я не планировала посещение изолятора, понимаю, что отвертеться не удастся. Нутром чую — то недовольство, что готово вскоре политься у Шестакова из ушей, лучше принять на себя, чем расхлёбывать результат, если он выместит злость на ком-нибудь другом. Поэтому, прежде чем приставы выведут моего подзащитного из зала, коротко обещаю:

— Зайду.

Он кивает. А потом я сама, изображая крайнюю занятость, сбега́ю из зала, чтобы увильнуть от нового разговора с Лисом. Он смотрит вслед, царапая взглядом, но догонять не стремится.

Как назло, дверцы лифта закрываются прямо перед моим носом. Витиевато выругавшись, я несколько раз раздражённо клацаю по кнопке вызова, чтобы серебристая кабина поскорее вернулась. Достаю из сумочки предпоследнюю жвачку и бросаю розовый кубик в рот, чтобы немного усмирить расшалившиеся нервы. Но когда в коридор выходит Князев, и направляется в мою сторону — они снова натягиваются тонкими гитарными струнами.

Бежать к лестнице — глупо и слишком явно выразит трусость, поэтому я остаюсь на месте. Пытаюсь собраться с мыслями, предугадать новые вопросы, придумать на них ответы. Тем не менее Елисей молчит. Он не говорит ни слова, пока мы стоим в ожидании лифта и пока спускаемся, и когда бок о бок шагаем к выходу. Молчание получается напряжённым и многозначительным, искрит между нами, трещит статическим электричеством. Его дыхание сбивается всего раз, а моё, наверное — сотню. На парковке мы так же безмолвно расходимся в разные стороны: я — к отполированному чёрному Харриеру, а Князев — у новенькому белому Прадо.

— Блин-малин, — выдыхаю я, захлопнув за собой дверцу машины.

Из горла вырывается не то стон, не то всхлип. У Елисея ведь тоже есть правило — вычёркивать из круга собственных интересов тех, кто так или иначе ему не угодил. Я хорошо знаю его тактику игнорирования. Это такая уловка, ход, игра, но я ничего не могу с собой поделать. Потому что реагирую на него инстинктами, безусловными рефлексами, автоматически.

И мне бы радоваться, что Князев больше не задаёт вопросов, на которые мне не хочется отвечать. Использовать этот шанс, когда он зарёкся впредь делать шаги в мою сторону. Забыть о нём и жить, как жила, пока его не было. Но совершенно ничего из этого не получится. И этот манипулятивный игнор режет душу на части затупившимся ржавым ножом.

Дожидаюсь, пока белый Прадо покинет парковку, восстановится дыхание, а жвачка станет совсем безвкусной, и лишь тогда выезжаю следом, направляясь в сторону отдела полиции. Всё это время образ Елисея никак не выходит из головы, словно бумеранг, который, чем дальше бросишь, тем быстрее вернётся, и тем больней стукнет по лбу.

Лето всё же начало потихоньку пробираться в город, но, проведя бо́льшую часть дня в суде, я пропустила его приход. Солнечные лучи, залившие улицы, успели стать жёлто-оранжевыми, а молодую листву треплет лёгкий ветерок. Прохожие бредут по своим делам. Мерно мигают огнями светофоры. Неторопливо мчатся куда-то машины. Теперь я с усмешкой вспоминаю о детских мечтах уехать отсюда подальше. Здесь хорошо.

Мне нравится то, как спокойно и размеренно течёт жизнь маленького городка. Нравится уют узких улочек и маленьких кафе. Нравится то, что до моря или леса рукой подать. Нравятся люди, которым некуда спешить. Не всем дано жить в бешеном ритме мегаполисов. Мне — точно нет.

И хотя я не спешу, встречи с Тимом всё равно приходится подождать. В изоляторе свои порядки и правила. Коротая время в ожидании, я созваниваюсь со всё ещё обиженной Ксенькой, отвечающей теперь сухо и по делу, обсуждаю с Катей документы, которые нужно составить по новым делам, сообщаю Савке, что сегодня встретиться не получится.

— Ладно, — соглашается он, хотя по тону ясно, что сын расстроился. — Завтра меня папа на пару дней обещал забрать. Тогда может в субботу сходим посмотреть новый мультик про динозавра?

— В субботу свадьба, — вздыхаю я, и отчего-то сама огорчена этим фактом.

Понимаю, что выйти замуж за Невзорова придётся, чтобы наша с Савкой жизнь стала нормальной, как у людей, но одновременно с удовольствием променяла бы пышное бракосочетание на поход с сыном в кино. Я предлагала Яру расписаться без лишних церемоний, но он категорически отказался упускать лишнюю возможность побеседовать с потенциальными партнёрами в неформальной обстановке.

Пообещав Савке, что в кино мы обязательно сходим, я прощаюсь и вхожу в дежурную часть. Выписываю необходимые документы на вывод Тима в слежку. Сдаю удостоверение и телефон, а потом, миновав тёмный и узкий коридор, вхожу в маленький кабинет с грязно-синей клеткой и спёртым, несвежим воздухом. Вдохнув его в лёгкие, неприязненно кривлюсь.Так пахнет несвобода.

— Ты быстро, — комментирует Шестаков, когда защёлкнувший замок решётки сотрудник изолятора выходит и оставляет нас вдвоём.

Любопытствую без долгих прелюдий:

— О чём ты хотел поговорить?

Сложно понять настроение Тима. Сперва даже кажется, что теперь он спокоен, но дрожащая на шее выпуклая вена и раздувающиеся от глубоких вдохов крылья носа выдают раздражение. Объяснение находится легко:

— Ты ведь делаешь это не ради Князева, а Ниса? — Он не вкладывает угрозу в эти слова, но я всё равно её чувствую.

Касаюсь рукой скамейки и, удостоверившись в её чистоте, сажусь. Осторожно уточняю:

— Что именно?

— Всё это, — фыркает собеседник. — Убеждаешь не трепать судье нервы. Просишь не тянуть время ходатайствами и заявлениями. Заставляешь начать судебное следствие. Не сопротивляться. Не огрызаться. Не артачиться.

В отличие от меня, садиться Тим не спешит. Стоит у самой решётки, внимательно следя за реакцией на сказанное. Он задал интересный вопрос, но в отличие от тех, которые задаёт Елисей, ответы на вопросы Шестакова у меня есть, поэтому я скрещиваю на груди руки и спокойно интересуюсь:

— Ты всё это делал и без меня, и к чему это привело? Ты уже год под стражей, Тим. Неужели тебе здесь настолько нравится?

Шестаков усмехается. Вообще-то иногда мне кажется, что именно здесь, за решёткой, он в кои-то веки ощущает себя на своём месте.Здесь он свойи чувствует себя хозяином положения, несмотря на наручники и решётки. Тим усмехается, но веселья в усмешке нет:

— Не нравится. Но ещё больше мне не понравилось, что во время оглашения обвинения ты ни разу не шелохнулась. Это слишком явно выдаёт твои эмоции.

— Не было необходимости. — Легко делаю я ответный ход. — В моей работе важно уметь внимательно слушать, знаешь ли, потому что иногда чужая свобода может зависеть от крошечной детали, цифры или запятой. И именно моя задача — заметить это. Так что это не эмоции.Это — профессионализм.

Тим удовлетворённо хмыкает, потому что о том, что именно ради Князева я ввязалась в его защиту я упоминать не собираюсь. Услышанное ему нравится и дальнейший разговор получается простым: я убеждаю не затягивать допросы свидетелей, а Шестаков — неохотно соглашается.

— Тебе известно, кого засекретили? — Глянув на часы, поднимаюсь с неудобной скамейки и, не удержавшись, отряхиваю юбку. — Кто именно тебя сдал?

— Нет. — Тимур качает головой. — Я и сам над этим не один день голову ломал. Ведь досудебку[1] заключают те, кто, сдав подельников, выгораживает себя. По нашему делу вину никто не признал, значит, и заключить такое соглашение никто не мог. Тем не менее некто дал против меня показания. И я понятия не имею о том, кто это.

Попрощавшись, выхожу из слежки и покидаю изолятор, чтобы в машине продолжить раздумья, с хмурым видом постукивая пальцами по рулю. Чувствую, что упустила что-то важное. Словно в задаче, которую я решаю, отсутствует часть условия, и именно поэтому ответ найти не получается. Возможно так и есть, но как найти эту недостающую часть? Решив позже перечитать показания этого засекреченного Ивана Иванова и поискать в них какой-нибудь намёк, паркуюсь у магазина.

Закупкой продуктов для Невзорова занимается помощница по хозяйству, поэтому в придомовом супермаркете я лишь достаю из морозилки мороженое с Орео и беру со стойки у кассы запечатанную коробку с любимой жвачкой.

— И не надоела она тебе? — хмыкает Кося — сегодня снова её смена.

Вообще-то, я почти избавилась от привычки круглосуточно жевать розовую жвачку, но последние дни выдались слишком нервными. Кто-то, чтобы успокоиться, грызёт ногти, кто-то — курит, я — жую. Прикасаясь картой к мигающему терминалу, коротко отзываюсь:

— Не надоела.

Холодный и резкий тон должны дать Ирке понять, что желания продолжать разговор у меня нет, но собеседница то ли не понимает, то ли умело притворяется непонимающей:

— Ты на встречу выпускников пойдёшь? Десять лет всё-таки прошло.

Пользуясь отсутствием очереди у кассы, Кося решила потрепаться со мной, за неимением других развлечений. Откуда ей знать, что она пятая за эту неделю, кто задаёт мне этот идиотский вопрос, чтобы получить на него один и тот же ответ?

—Не пойду, — отвечаю я ещё резче и выхожу из супермаркета.

Кадиллак Ярослава уже на парковке, значит — он дома. Но вместо того, чтобы подняться, я зачем-то глушу мотор и просто сижу в тишине. Не торопясь, ем мороженое, чтобы не растаяло, а потом, ответив на вызов одного из постоянных клиентов, задержанных за вождение в нетрезвом виде, еду вызволять его из проблем, почти не расстроившись от того, что мой вечер сложился именно так, а не иначе.

[1] Досудебное соглашение о сотрудничестве — соглашение между сторонами обвинения и защиты, позволяющее привлекаемому к ответственности лицу смягчить наказание или избежать его вовсе путём сообщения об иных эпизодах преступной деятельности.

8.Воспоминания

5 июня, четверг

X —WelshlyArms

Второй день подряд в суде один за одним идут допросы свидетелей и потерпевших. Выматывающие, длительные, однообразные следующие один за другим. Лица допрашиваемых мелькают сплошной не запоминающейся толпой. Но в работе я не привыкла полагаться на память, поэтому каждый ответ фиксирую в электронных заметках ноутбука.

Тим по большей части молчит, а вопросы задают адвокаты, судья и прокурор. Сложно не заметить, что ни один из свидетелей прямо не указывает на Шестакова. Доказательств того, что похищенными деньгами распорядился именно он, тоже нет. И подельники его не сдают. На него указывает лишь этот засекреченный Иван Иванов. Но кто это такой, если все остальные участники тоже на скамьях подсудимых?Загадка.

—Расскажите об обстоятельствах хищения?—в очередной раз спрашивает Князев у следующего потерпевшего, и тот принимается описывать историю, один в один похожую на те, что рассказывали остальные.

Меня Елисей всё так же демонстративно игнорирует, смотрит с холодным равнодушием, и чем дольше это продолжается, тем сильней я злюсь. Теперь, когда он ведёт себя вот так, у меня появилось желание всё рассказать, оправдаться, объяснить произошедшее. Лис ведь этого добивался? Но он, как назло, больше не спрашивает.

Все мои бывшие одноклассники, Ксенька, Шумиловы, чего уж там—даже папа за Князева. Ощущение, будто от меня отвернулся весь мир. Я ведь уже чувствовала такое когда-то. Но тогда удалось всё исправить. Может, и сейчас получится?

Просто выровнять с Лисом отношения. Разве мы не можем быть друзьями, как с Семеновым? Можем, наверное, если постараться. Не получится бегать от него вечно. И встреча выпускников — отличный шанс для того, чтобы заключить перемирие.

Манипуляция Князева отлично сработала — сейчас, после нескольких дней его безразличия мне даже хочется сегодня туда пойти. Бывают ведь у людей абсолютно необъяснимые мазохистские желания. Это как содрать коричневую корочку запёкшейся крови с едва-подсохшей царапины, обнажив алую сукровицу. Проблема в том, что в моём случае под этой корочкой не царапина, а глубокая открытая рана, но я стараюсь об этом не думать.

Тем не менее когда заседание заканчивается, все эти мысли мчатся следом за мной, вынуждая, наконец, принять решение.

— Во сколько вы сегодня собираетесь? — интересуюсь я у Ксюши по телефону, наблюдая в лобовое стекло, как белый Прадо выезжает с парковки суда.

— В школе — в шесть, в ресторане «Бомонд» — в семь-тридцать… — отвечает подруга на автомате, а потом ошарашенно переспрашивает: — Подожди, Ниса…Ты что, приедешь?

Сверяюсь с дисплеем смарт-часов и соображаю, хватит ли времени на то, чтобы заехать к экспертам, отфотографировать том уголовного дела в полицейском дознании и подготовиться к завтрашней очной ставке в следственном комитете. В принципе, успею, если потороплюсь.

— А как иначе заставить тебя перестать обижаться? — Я усмехаюсь и переключаю рычаг коробки передач, чтобы не терять времени. — Без обеденного чая с пирожными скучно работается, знаешь ли.

— Знаю. — По голосу слышу, что Полуянова тоже улыбается. — Предупрежу остальных. Надо же, сегодня, наконец, получится собрать почти всех!

Воодушевившись моим обещанием, Ксенька торопливо прощается. В отличие от неё, я отчего-то не испытываю стремления встречаться с оноклассниками. В конце концов, с ашками я проучилась всего год, бо́льшую часть которого мы воевали и выясняли отношения. С вэшками, в классе которых я провела гораздо больше времени, встречаться хочется ещё меньше — они отвернулись от меня и с удовольствием строили козни.

Плохое забывается со временем. Воспоминания стираются, словно рисунок на песке, развеиваемый ветром и морскими волнами. Я действительно забыла плохое, но тянуться к этим людям желания не возникло, поэтому я и пропускала эти встречи год за годом, считая пустой тратой времени.

За оставшиеся до мероприятия часы Ксенька и Катя пишут несколько раз, то узнавая предпочтения для заказа в ресторане, то интересуясь нарядом, то предлагая забрать с парковки, где оставлю машину. Обе подруги планировали сегодняшний вечер заранее, поэтому и собираются основательно. Я же с трудом пытаюсь уместить срочные дела в оставшийся до встречи выпускников промежуток и всё равно выхожу с работы только без десяти шесть, возмущаясь по поводу того, кто вообще решил организовывать подобные мероприятия в рабочий день.

С учётом пробок и медлительности других водителей, я подхожу к зданию школы на пятнадцать минут позже назначенного времени, но это к лучшему —делать вынужденный шаг в прошлое лучше в одиночестве. Без посторонних взглядов, вопросов и чужих «а помнишь…»

Зачем мне чужие, когда у меня своих достаточно? С хорошими воспоминаниями время ведёт себя иначе: складывает в большую красивую коробку, упаковывая аккуратно и бережно, как раритетный семейный сервиз. А потом, место, случайное слово, запах или обрывок мелодии заставляют коробку раскрыться, и выпущенные на свободу фрагменты прошлого сыплются сверху без остановки.

Теперь школьное крыльцо — не просто крыльцо,а то самое, где мы с Князевым когда-то поссорились, после того как Ксенька отправила в школьный чат постановочное фото с поцелуем. Холл первого этажа —тот самый, где я ждала Лиса перед новогодней дискотекой, мечтая с ним потанцевать. Раздевалка — та самая, где Елисей защищал меня от разъярённых одноклассников. Коридор на втором — тот самый, где он, вступившись за меня, отправил в нокаут Шестакова.

На полу знакомая серая плитка в крапинку. Десять лет назад я шагала по ней мягко, пружинисто, бесшумно скользя подошвами грубых чёрных ботинок. Сейчас — цокаю набойками ярко-розовых туфель на высокой шпильке.

Здесь даже запах тот же — школьный. Смесь ароматов из столовой, вымытого пола, учебников, мела, краски и чего-то трудно поддающегося определению.

— Ниса! — Ксенька выглядывает из спортзала, как раз в тот момент, когда я стою у раздевалки — той самой, из которой она когда-то унеслась прочь, прихватив с собой мою одежду. — Наконец-то! Я уже собиралась снова на тебя обижаться.

Вопреки заверениям, подруга улыбается и выходит навстречу, а потом тащит меня в спортзал за собой. Все остальные в нём уже собрались. Время смешало ашек, бэшек и вэшек. Тем не менее, мои одноклассники — по привычке в светлой одежде, бэшки — даже спустя годы соблюдают нейтралитет, а вэшки — преимущественно в чёрном.

Несмотря на чёрный костюм, я давно уже не чувствую себя частью их класса. И даже по-своему благодарна отцу за его идею с переводом. Кем бы я была, не сделай он этого? Где бы оказалась? А главное: случилось бы со мной всё то, что десять лет назад перевернуло мою жизнь с ног на голову? Вряд ли. Вэшки тоже едва ли удостаивают меня вниманием. Я для них — никто. Когда-то меня это всерьёз расстраивало, а теперь — радует.

Быстро нахожу глазами учителей: у стены Оксид Петрович и Нирван Порваныч, в кругу ашек — улыбающаяся Валерьянка, а бэшки обступили Трофима. Чиполлино всё ещё директор, хотя эта незавидная должность успела сделать его куцый хвост длиннее, а волосы в нём — полностью седыми. Зато Рупор уволилась несколько лет назад, кажется, даже со скандалом.

— Ниса! — радостно выкрикивает Катя Шумилова, заметив меня, и от этого вскрика остальные оборачиваются к входу, уставившись на нас с Ксенькой. — Я и не верила, что ты придёшь!

Нестройный хор одноклассников подтверждает, что никто не верил, но, кажется, мне искренне рады. Улыбается даже Крапивин, с которым мы вечно были в контрах. Саша Цветаева рассказывает, что видела моё интервью в новостях, а Боря Лукин интересуется, играю ли я ещё в Варкрафт. Это — ещё один болезненный укол из прошлого. Я больше не играю. После расставания с Лисом у меня напрочь отбило желание играть без него. Да и времени свободного больше нет. Но даже если бы было — я бы не смогла, поэтому удалила Варкрафт в тот же день, как сменила номер телефона.

— Я ради сегодняшнего вечера три дня назад из Сеула прилетела, — рассказывает Валерьянке Юля Власова. — Как раз родителей проведаю, а на следующей неделе улечу назад — на работе без меня никак.

Учительница восхищённо ахает:

— Как хорошо! А у тебя, Римма, как жизнь?

— Ох, я, как и Катя Шумилова, никак не могу выбраться из декрета, — смеётся Левакова, у которой, наверное, давно уже другая фамилия. — Зато я теперь — многодетная мать.

— Это тоже отлично! — хвалит Валерия Дмитриевна.

Бывшая классная ашек почти не изменилась: всё такая же робкая, хрупкая и тактичная. Одноклассники наперебой хвастаются ей своими успехами, а она сияет такой гордостью, словно в каждом из них её заслуга. Хотя в какой-то степени это не лишено оснований.

— А ты, Аниса? — Валерьянка поворачивается ко мне, и я замираю, потому что понятия не имею, что сказать.

Неделю назад я, возможно, тоже нашла бы чем похвастаться, а сейчас кажется, что хвастаться нечем. Отмахиваюсь и произношу негромко:

— Всё как у всех, Валерия Дмитриевна. Работа. Дом. Сын.

— Это она скромничает, — перебивает Ксенька. — Вообще-то, Ниса — крутой адвокат, она руководит филиалом «Фемиды» в нашем городе. А ещё, у неё послезавтра свадьба.

Последнее заявление вызывает шквал охов-ахов и поздравлений, вынуждая непривычно смутиться и рассыпаться в нескольких «спасибо» всем сразу и никому конкретному. Большинство наслышаны о Невзорове и отвечают одобрительным гулом. Мне не очень нравится это повышенное внимание, но какое-то время тему перевести не удаётся и приходится нехотя отвечать на вопросы из серии «кто где когда». (Что планируете? Где познакомились? Когда в свадебное путешествие?)

От новых расспросов меня спасает то, что присутствующие внезапно замолкают и отвлекаются на следующего опоздавшего. Радость от того факта, что меня, наконец, оставили в покое, оказывается, недолгой, потому что, даже не оборачиваясь, я знаю, кто вызвал у одноклассников такую реакцию. Счастливые улыбки, искреннюю радость, восхищение. Блин-малин. Кажется, я всё-таки, вопреки собственному желанию, стала одной из ашек. Потому что я точно так же хочу обернуться, улыбнуться и обнять Князева и, кажется, единственная из присутствующих не могу себе этого позволить.

Поэтому просто стою и смотрю со стороны на то, как взволнованные одноклассники обступают Лиса со всех сторон. Елисей, как и я, приехал сразу после работы. На нём всё ещё форменные брюки и белая рубашка — те самые, что и с утра. Кажется, день у Князева тоже выдался не из простых, но он не выказывает усталости. Более того, сейчас он вообще кажется прежним — улыбающимся рыжим ботаником, у которого для каждого из одноклассников найдётся улыбка и пара нужных слов. Тем, кто знает ответы на все вопросы. Он правда знает. На все.Кроме тех, что он сам задал мне ночью с прошлой субботы на воскресенье.

— Ты ведь приехала, чтобы поговорить с ним? — интересуется Катя.

Будучи женой Шумилова, она уже не раз виделась с Лисом после его возвращения, поэтому необходимости стоять ради этого в очереди не испытывает. Подруга устраивается рядом со мной у широкого подоконника, и вместе мы наблюдаем за развернувшимся вокруг Князева ажиотажем.

— А что просто так приехать нельзя было? — вскидываюсь я.

— Можно, — Шумилова усмехается и отводит взгляд. — Но лучше поговори с Лисом до свадьбы.

Ага, как же. Он-то уже не стремится к разговору. Может, Елисею это уже и не нужно вовсе. Сейчас, когда вокруг Князева столько внимания, когда Хмыловский, Сёмин и Лукин о чём-то наперебой ему рассказывают, а Левакова и Цветаева одновременно пытаются сделать с ним селфи? Кажется, необходимость в разговоре неожиданно отпала. Не удержавшись, я всё же раздражённо закатываю глаза и тоже отворачиваюсь к окну, где за высокими стёклами начинает разгораться оранжево-розовый закат.

— До моей или до его? — лениво интересуюсь я.

— До обеих, — вздыхает Катя. — Вам нужно расставить точки над i, чтобы потом ни одному из вас не пришлось ни о чём жалеть.

А что, если я уже жалею? Разве могу я что-то исправить? Вдруг я только усугублю ситуацию и вместо меня одной жалеть станем мы оба? Скептически щурюсь и скрещиваю на груди руки:

— Это он тебе сказал?

— Нет, конечно. Но ты ведь лучше меня его знаешь. Елисей вдумчивый, предусмотрительный, прагматичный. Пока ты не отпустила его, он несвободен. А у него свадьба на носу.

Но ведь и я тоже несвободна. И не уверена, что хочу его отпускать — теперь, когда он вернулся и постоянно маячит у меня перед глазами. Понимаю, как это глупо, эгоистично и неправильно — быть эдакой «собакой на сене», но и изменить тоже ничего не могу. Поэтому сдаюсь:

— У него правда есть невеста? Какая она? Откуда? Кто? Елисей говорил что-нибудь о ней Нику?

Шумилова качает головой:

— Сама у него спроси, Ниса. Может, он и делился с Ником, но муж мне ничего не рассказывал. Я знаю только, что у Князева есть невеста и у них всё серьёзно, без подробностей.

Блин-малин. Спрашивать у Лиса — слишком унизительно, до такого я точно не опущусь. Но до жжения в груди хочется узнать какая она. Фыркаю.Наверняка жуткая зануда, душнила и моралистка.

Воображение рисует её грубыми, но яркими штрихами. С непривлекательными до безобразия чертами лица. Неряшливую, неуклюжую и безвкусно одетую. С отсутствующим маникюром и пережжёнными волосами желтоватого цвета, уложенными в пучок-мочалку. Сжалившись над получившимся убожеством, сознание любезно добавляет к причёске маленький розовый бантик — должно же быть в этом страшилище что-то хорошее. Картинка получается такой выразительной, что у меня невольно вырывается короткий истерический смешок.

А может, у него вообще нет невесты? Мог же Лис солгать, чтобы наказать меня за те страдания, что я ему причинила? Лгать он умеет прекрасно, так может, и таинственная невеста — выдумка?

После окончания общей встречи в спортзале мы расходимся по классам и, разбившись на группы, бродим по школе. Теперь не прекращающиеся ни на минуту «а помните как» сыплются из всех. За десять лет учёбы их у ашек скопилось достаточно.

Молчу, не желая перебивать собственные воспоминания. Они другие. Они говорят голосом Лиса и воскрешают перед глазами калейдоскоп непрошенных, но ослепительно-ярких картинок.

«Я понял, что хочу ошибиться с тобой». «Я исполню желание и больше не буду тебе должен». «Ты когда-то сумела за полчаса объяснить, как играть в Варкрафт, так что как-нибудь постарайся». «Мне казалось, чтоесли она огромная, как Млечный путь, её одной может хватить на двоих».

Каждая из сказанных им когда-то фраз звучит эхом, множится, повторяется, гудит в голове. Память закручивает меня в водоворот, которому невозможно сопротивляться. Место, запахи, голоса и присутствие Князева слишком близко — всё это становится тем самым комбо, которое возвращает в прошлое, как машина времени. На несколько секунд прикрываю веки и создаётся ощущение, что открыв глаза, я снова окажусь одиннадцатиклассницей, а Лис улыбнётся и поможет разобраться с любой проблемой. Защитит. Скажет, что всё будет хорошо и от его слов это станет правдой.

Открываю глаза. Ловлю взгляд взрослого Князева, а не того, из прошлого. В этот момент он не скрывает эмоций: обстановка сегодняшнего вечера тоже вернула его в прошлое. И его воспоминания говорят моим голосом. Вот только что именно говорят — загадка. Уверена лишь, что он тоже помнит нашу короткую, но прекрасную историю от неожиданного начала до такого же внезапного конца.

Между нами снова натянуты невидимая ниточка, и остальной мир на мгновение перестаёт существовать. Не нужно объяснений. Эмоции слишком легко читаются по мимике и взглядам. Четыре отчётливых и коротких слова, которые поражают нас обоих одновременно. Отрывистые, как выстрелы. Они вспыхивают в сознании сияющим неоном и гаснут.

«Это ещё не конец».

9.Ярлыки

5 июня, четверг

Kerosene — Rachel Lorin

Действительно, не конец. Оборванные на самом интересном месте отношения десять лет висели незакрытым гештальтом, как недочитанная книга, нереализованная мечта или початая бутылка Апероль в холодильнике. За эти годы внутри скопилось столько невысказанных слов, незаданных вопросов, обид и недомолвок, что я постепенно осознаю правоту Катиных слов. Мы с Князевым должны поговорить. До обеих свадеб, как бы абсурдно это ни звучало.

— Ниса, ты что на машине приехала? — ужасается Ксюша, когда, вдоволь наговорившись с учителями, мы в полном составе высыпаем на школьное крыльцо.

Стая голубей снова здесь — клюёт рассыпанные кем-то семечки. На углу здания повзрослевшие вэшки привычно собрались у труб теплотрассы, как в старые, не самые добрые, времена. Пока Тим коротает время в изоляторе, развлекаясь новой шахматной партией, его одноклассникам не хватает короля. Это чувствуется. Некоторые вещи не меняются, сколько бы лет ни прошло.

— С работы же. — Отвернувшись от вэшек, пожимаю плечами. — И так опаздывала.

Чёрный Харриер припаркован прямо напротив школы. Но я не единственная, кто сегодня за рулём. На машинах приехали в очередной раз беременная Цветаева, закодированный (кажется, тоже в очередной раз) Сёмин, пьющий антибиотики Крапивин и Князев — его белый Прадо тоже стоит на парковке.

Те, кому в машинах не хватило места, рассаживаются в такси. Вечерний час пик на дорогах уже закончился, по улицам разлилась пахнущая свежей листвой прохлада, и до Бомонда мы добираемся минут за двадцать. Валерьянка решила остаться в школе, поэтому отдых легко превращается из формального в неформальный.

— Так странно, что при учителях даже взрослые стараются казаться культурней и не ругаются матом, — с усмешкой подмечает Ксюшка, выбираясь с заднего сиденья.

— Это только со своими учителями работает. — Катя достаёт с переднего пассажирского забытый клатч. — У меня соседка с первого этажа преподаёт у начальных классов. Высказывая недовольство моими шумными детьми, она может такое загнуть по-педагогически, что Нирван Порваныч отдыхает. Ник отвечает ей примерно в таком же ключе, потому что это и его дети тоже, а я предпочитаю не вмешиваться.

После этого, по пути к зданию со сверкающей вывеской «Бомонд», мы вспоминаем коллекцию несмешных анекдотов физрука. То, что когда-то казалось глупым, спустя годы приобрело налёт истории и теперь видится милым. Перлы учителей, привычка предрекать двоечникам будущее продавцов рыбного рынка, угрозы вызвать родителей в школу. Теперь память об этом отзывается теплотой в груди и невольной усмешкой на губах.

В уютном полумраке ресторана нашу компанию уже ждут и рассаживают за длинным столом в форме буквы «п». Рядом со мной оказываются Полуянова и Лукин. Катя садится рядом с мужем. Князев — на противоположном конце от меня, будто бы специально выбрав место подальше.

Он ведь тоже понял, что нам придётся поговорить, но делать шаги в мою сторону не спешит. Лису нравится внимание и обстановка всеобщего веселья от долгожданной встречи. Кажется, даже веснушки проступили ярче, в глазах озорные искорки, а на щеках… блин-малин, оказывается, эти ямочки никуда не делись, он просто не улыбался вот так, как раньше.

— С кем это ты переписываешься? — интересуюсь я, косясь в Ксюшкин телефон. — С тем брюнетом с сайта знакомств?

Теперь, когда мы больше не в ссоре, Полуянова с удовольствием делится новостями о своей личной жизни. Брюнета зовут Кирилл, он тоже юрист по образованию, работает в службе безопасности крупной строительной компании. У них с Ксенькой нашлось столько общих тем для разговоров, что обмениваться сообщениями они перестают только ночью, да и то не всегда.

— Рада за тебя, Ксюш. — Салютую ей стаканом морса и добавляю: — Надеюсь, у вас сложится.

Пожелание искреннее, потому что Ксенькина личная жизнь складывается ничуть не лучше моей. Она меняет нарциссов на абьюзеров, абьюзеров на газлайтеров, газлайтеров на неглектеров[1], а их, в свою очередь, на харассмеров[2], чтобы потом опять вернуться к нарциссам. Переживая за собственное будущее, подруга ежемесячно посещает психологические тренинги, обучающие тому, как отличить одних от других, но в отношениях это, как оказалось, нисколечко не помогает.

— Угу. — Ксюшка кивает, а потом, понизив голос до театрального шёпота, признаётся: — Хотя, мне кажется, он может оказаться лукистом.

— А это кто? — удивлённо спрашиваю я, потому что таких ярлыков она ещё ни на кого из предыдущих кавалеров не навешивала, а звучит незнакомый диагноз как заразная и почти смертельная болезнь.

— Лукизм — это когда судят о человеке только по внешности. Нам это на прошлой неделе крутая психологиня целый урок объясняла. — Вздыхает Полуянова и меланхолично ковыряет вилкой салат. — А Кирилл несколько раз сказал, что я красивая, понимаешь, что это значит?

— Брось, Ксень, это значит, что он просто хотел сделать тебе комплимент, только и всего. И ты правда красивая.

— Думаешь? — Она скептически хмыкает, а потом улыбается. — Ладно. Допустим, что так.

Мне становится смешно оттого, насколько сведущим может быть человек в чужих делах и насколько слепым — когда дело касается его самого. Полуянова приходит к такому же выводу, потому что она неожиданно склоняется ко мне и доверительно сообщает:

— Лис на тебя смотрит. — Но, когда я резко оборачиваюсь, чтобы в этом удостовериться, возмущённо шикает: — Ниса, ну нельзя же так!

— Почему нельзя? Тем более что смотрит Князев на Астраханцеву, а не на меня.

Кажется, сегодняшний вечер по-настоящему вернул нас в прошлое — мы с Ксенькой шепчемся, словно школьницы, обсуждающие отношения с мальчишками. Будто других, более глобальных проблем в жизни не имеется.

— Он просто, в отличие от тебя, умеет смотреть незаметно, — шипит подруга, но снова отвлекается на сообщение Кирилла, пока ещё не заимевшего подходящего ярлыка.

От того, как увлечённо Елисей разговаривает с Машей, у меня портится настроение. Я действительно не умею разглядывать людей незаметно, в этом Ксенька права. Поэтому я разглядываю не скрываясь. То, как Астраханцева смотрит на Лиса влюблённым взглядом. То, как по-свойски разглаживает невидимую складку на его рубашке. То, как склоняется к нему, чтобы сообщить что-то несомненно важное. Блин-малин.

Зато я умею незаметно выскальзывать из-за стола, пользуясь тем, что Ксюшка занята перепиской, а Лукин — разговором с Леваковой. Ещё один мой талант — так же незаметно оказываться за баром, благо в Бомонде он огромный, почти во всю длинную северную стену.

— Мне Б-52, пожалуйста, — командую я, не утруждаясь изучением барной карты и долгим выбором напитка.

— Один? — Бармен уже с готовностью смешивает коктейль в стопке для шотов, вливая в неё кофейный ликёр.

Оборачиваюсь, чтобы увидеть, как Астраханцева заглядывает Князеву в глаза, призывно выпятив впечатляющее содержимое декольте. Блин-малин.

—Пять. — Титаническим усилием воли я возвращаю собственное внимание к барной стойке и второму слою коктейля, состоящему из сливочного Калуа. —Для начала.

Лис ведь делает это умышленно, прекрасно зная, как сильно ранит. Это — его очередной ход, очередная манипуляция. И, самое ужасное, ему ведь для этого даже делать ничего не нужно. Достаточно просто улыбаться и Машу не останавливать, а она сделает всё сама. Хочется пойти и напомнить этому бабнику, что у него свадьба скоро с этой его неведомой невестой.

Естественно, я не напоминаю. Сижу, смотрю на то, как бармен с помощью барной ложки доливает в рюмку апельсиновый Куантро и расставляет на стойке ещё четыре таких же стопки.

— Не поджигайте, — прошу я и достаю из сумочки зажигалку. — Я сама.

За неимением возможности сжечь Астраханцеву или Князева — хотя бы взглядом — чиркаю колёсиком и, подношу огонёк к шоту, который тут же с готовностью вспыхивает. Тяну коктейль через трубочку, опустошив рюмку парой торопливых глотков.

Б-52 чем-то напоминает Орео. Тоже кофе, тоже сливки, правда, ещё с апельсиновой кислинкой. Алкоголь уже разлил в груди приятное тепло, словно я вместе с коктейлем всё-таки втянула в себя и огонь тоже. Но спокойней и проще от этого не становится, поэтому я жду добавки, надеясь, что мутная плёнка опьянения скроет от глаз то, что мне не хочется видеть.

Одноклассники, тем временем, продолжают общаться. Кто-то разбрёлся по танцполу, кто-то тоже присел за бар. Катя обеспокоенно говорит с кем-то по телефону — наверное, переживает за детей, потому что Шумилов наклонился к ней, прислушиваясь к разговору. Князев… стоп, а где Князев? Я нахожу взглядом Астраханцеву, которая теперь липнет к Хмыловскому, а Лиса найти не могу.

К счастью, вскоре он обнаруживается сам — за моей спиной. И едва он открывает рот, я понимаю, что не «к счастью», а «к сожалению».

— Так сильно боишься поговорить со мной, что решила утопить малодушие в алкоголе? — Князев не спешит садиться на один из высоких стульев, предпочитая вместо этого облокотиться о столешницу стойки.

—А ты так сильно стремишься узнать ответы на все свои вопросы, что решил утопить любопытство в глубинах Машкиного декольте? — фыркаю я и качаю головой, чтобы бармен не поджигал оставшиеся четыре коктейля.

Музыка стала громче, но мне она не нравится. Какая-то современная попса, совершенно не отзывающаяся в душе и не подходящая ситуации. Сейчас бы Имоу послушать или Притти Реклсс, но не уверена, что здешний диджей с ними знаком.

— Ревнуешь, что ли? — усмехается Князев.

Сейчас он так близко, такой расслабленный и лениво-спокойный, считающий, что поймал меня в ловушку. Вместо одной пуговицы на его рубашке расстёгнуто две, открывая красивый вид на часть выступающей ключицы, и шрам, на котором теперь, кажется, перекрывают несколько тонких, как ниточки, чёрных линий татуировки — цифры или буквы, в полумраке не разглядеть.Хочется коснуться его кончиками пальцев, но для этого я недостаточно пьяна.

Спеша исправить положение, я снова чиркаю зажигалкой, поджигаю следующий шот и выпиваю снова практически залпом.

— Не выдавай желаемое за действительное, Князев. — Теперь внутри не тепло, а жарко. Коктейлей осталось ещё два, и я киваю Елисею на один из них. — Хочешь?

— Не хочу, — спокойно отказывается он. — И тебе, кажется, уже хватит. Ты уже достаточно набралась… смелости для нашего разговора.

Он ошибается, смелость мне уже не нужна. Недостаёт чего-то другого, но я ещё не поняла, чего именно. Посчитав, что без очередного шота не разберусь, поджигаю содержимое следующей стопки и, под пронзительным взглядом Князева, выпиваю залпом. Невозмутимо осматриваюсь вокруг. Многие одноклассники, не скрываясь за нами наблюдают. Оставшиеся тоже наблюдают, просто, видимо, как Лис, умеют делать это незаметно.

— А ты уверен, что этот разговор тебе нужен? — дерзко интересуюсь я, снова с трудом сфокусировав внимание на Князеве. — У тебя ведь и без моей правды всё складывается неплохо, разве нет?

— Позволь мне самому решать, что мне нужно, Романова.

То, как сильно он сейчас мной недоволен, видно невооружённым глазом. Князев смотрит на меня так, как я привыкла смотреть на Савку, пока он по утрам наблюдает за очередным, ползущим по асфальту жуком, а я опаздываю на важное судебное заседание.

Любезно разрешаю:

—Позволяю. — И взмахом руки едва не опрокидываю последний из оставшихся шотов.

Князев хмурится, а я, оценив уровень угрозы, тянусь за коктейлем, но он перехватывает моё запястье.

— Хватит, Ниса! Что с тобой происходит?Ты же такой не была.

То, что он перестал называть меня по фамилии, радует, конечно, но не настолько, чтобы окончательно сдаться. Не хочу думать, что в его понимании значит «такой». Вместо этого, свободной от захвата рукой дотягиваюсь до шота и выпиваю, даже не поджигая. Мне и так слишком жарко от того, как Елисей смотрит на меня и касается руки. Это заводит настолько, что я начинаю вести себя ещё хуже, бросая вызов его сдержанности.

— Ошибаешься, Князев. Я всегда была такой. Ты просто отвык за десять лет. — На мгновение морщусь от горчинки апельсинового Куантро, а потом поворачиваюсь к бармену, с трудом сохраняющему невозмутимый вид. — Повторите, пожалуйста.

Но едва парень достаёт новую стопку, Князев останавливает:

— Не стоит. — Он качает головой и мерит бармена фирменным прокурорским взглядом, без лишних слов намекающим, что лучше прислушаться.

Интересно, какой из сексистских ярлыков подошёл бы ему? Ведь точно какой-нибудь подойдёт, я уверена. Нужно спросить у Ксюшки, она в этом лучше разбирается. Я фыркаю и закатываю глаза:

— Он так шутит. — Не оставляя попыток выдернуть запястье, я одариваю бармена чем-то средним между улыбкой и оскалом. — Если вы не выполните мой заказ, я пожалуюсь в Роспотребнадзор.

— А если выполните, то в Роспотребнадзор пожалуюсь я, — заявляет Лис и, не собираясь отпускать, тянет меня за собой, вынуждая сползти с высокого барного стула. — Поехали отсюда.

Он оставляет на барной стойке пару крупных банкнот для окончательно опешившего бармена, видимо, включив в оплату не только мои коктейли, но и моральный ущерб, и волочёт за собой к выходу.

— На нас все смотрят! — шиплю я, хотя сопротивляться получается плохо. — А как же попрощаться?Разве тебя не беспокоит, что о нас теперь все подумают?

Лично мне всё равно, какие выводы из сегодняшнего вечера сделают ашки, но Елисей ведь слишком правильный для того, чтобы думать так же. Для него всегда было важно общественное мнение и соответствие образу сказочного королевича в чужих глазах.

— Нет, — холодно отзывается спутник, отвечая на все мои вопросы и сомнения, в том числе невысказанные.

Видимо, кредит доверия к нему одноклассников настолько велик. Я же, оказавшись в вертикальном положении, понимаю, что последний коктейль был явно лишним. Ноги кажутся нетвёрдыми, а мысли начинают путаться, словно нитки, перемешавшиеся в швейной коробке с иголками, пуговицами и ножницами.

В сумке настойчиво вибрирует телефон. Скорее всего, Яр вернулся домой и меня там не обнаружил. Собираюсь ответить, но первым делом нащупав ключи, пиликаю сигнализацией и завожу машину.

— Ты серьёзно собралась сесть за руль? — Елисей даже останавливается от удивления.

— Ага, — легкомысленно отзываюсь я. — Это ты у нас безупречный и благоразумный, Князев, а я неправильная и ненормальная антагонистка. И мне пора домой.

Он с досадой качает головой:

— Ты действительно ненормальная, Романова. И за сесть за руль в таком состоянии я тебе не позволю.

— Что, только прокурорские имеют привилегию садиться за руль пьяными? — умышленно поддеваю я, но собеседник остаётся спокойным.

— Никто не имеет такой привилегии, Романова, кроме тех, кто рассчитывает встретить рассвет в морге или изоляторе. А я не пил и у меня другие планы.

— Какие?

—Так или иначе получить от тебя ответы. — Мы останавливаемся у белого Прадо, и Князев открывает передо мной дверцу переднего пассажирского сиденья. — Садись.

С сомнением перевожу взгляд с его машины на свою и обратно. Князев хочет получить от меня ответы.Так или иначе. Что же, я ведь тоже так или иначе собираюсь ему их дать. Поэтому напряжённо киваю и сажусь в пахнущий сладким ароматизатором салон и позволяю захлопнуть за мной дверцу машины. Или дверцу ловушки, как посмотреть. Телефон в сумочке продолжает звонить, но я на ощупь переключаю его в беззвучный режим и откидываюсь на спинку сиденья.

Ночь обещает быть долгой.

[1] Неглект — пренебрежение потребностями другого человека.

[2] Харассмент — домогательство.

10.Ответы

5 июня, четверг

EMO —Promises

— В твоей машине пахнет… жвачкой? — бормочу я, когда Лис садится за руль.

Могла и не спрашивать, слишком легко угадывается аромат, который рецепторы в темноте воспринимают ярко и остро. Это не просто жвачка, а именно такая: сладкая и розовая, какую, сколько себя помню, привыкла жевать я сама.

— Рад, что выпивка ещё не полностью отбила тебе обоняние, Романова, — со смешком поддевает Князев, неторопливо заводит мотор, переключает рычаг коробки передач и выезжает с обочины на дорогу.

Я провожаю собственную машину печальным взглядом. Возвращаться за Харриером придётся завтра с утра. Князев прав, садиться за руль в том состоянии, в котором я сейчас нахожусь — не стоит, даже ему назло, поэтому я устало прикрываю веки и прислушиваюсь к музыке. Негромко играет Promises, в моём плейлисте тоже такая есть. Тело расслабленно растеклось по пассажирскому сиденью и не желает не только шевелиться, но и разговаривать. Тем не менее говорить придётся, поэтому нужно собраться с мыслями, сфокусировать внимание и подобрать правильные слова для того, чтобы объяснить Лису причины своего исчезновения десять лет назад. Начинаю с малого, не открывая глаз заявив:

— Мне нужен кофе.

— Что ещё? — Голос собеседника привычно спокойный и сдержанный, но он выдаёт нетерпение, добавив: —Единорог? Пыльца фей? Подснежники? Ретроградный Меркурий?

Видимо, даже он за десять лет устал ждать. Я усмехаюсь:

— Только кофе. А ещё… — Новая идея возникает в одурманенной алкоголем и близостью Князева голове одновременно с тем, как слова срываются с губ: —Отвези меня в старую музыкалку.

Какое-то время Елисей молчит. Может, переваривает услышанное, а может, просто занят формулировкой тактичного отказа, чтобы он мата не содержал. И всё же, то ощущение возврата к прошлому, которое мы оба испытали, снова оказавшись в школе, ещё не отпустило ни его, ни меня. Потому что Князев неожиданно для меня, а, возможно, и для себя самого, соглашается:

— Хорошо. — А потом просит, остановившись у окошка автокафе: — Два американо, пожалуйста.

— Один из них с Бейлизом, — оживляюсь я, открыв глаза, но Лис бросает на меня такой взгляд, что повторять просьбу я не решаюсь.

И заполучив требуемый кофе, молча пью, пока белый Прадо мчит нас по ночному городу — такому маленькому и такому родному. С клумбами под окнами домов. С неработающим светофором. С уютными огоньками в окнах серых панельных многоэтажек. С фонарями, горящими через один. С тех пор как я переехала к Невзорову, в старом городе появляюсь редко, и только теперь осознаю, что соскучилась.

Я ведь знаю здесь каждый дом, каждый поворот, каждую трещину асфальта, потому что столько раз ноги сами приводили меня к развалинам музыкальной школы. В разные моменты жизни: когда было плохо, когда терзали сомнения, когда случалось что-то радостное — я всегда оказывалась здесь. Сама собой, как по волшебству.

— Давно здесь не была? — интересуется Князев, паркуясь у забора из проржавевшей металлической сетки.

Можно и так сказать. В последний раз я приходила после того, как сбежала со свадьбы с Семеновым. Размышляла о собственных ошибках. О своей уязвимости и о моменте, с которого жизнь стала казаться мне серой и беспросветной. О необходимости сделать аборт, на который, к счастью, так и не решилась. Об этом я Лису точно не расскажу, поэтому просто отзываюсь коротким эхом:

—Давно. — Горячий и крепкий кофе подействовал — прояснил сознание и рассеял алкогольную пелену. Я оставляю его в подстаканнике между сиденьями и щёлкаю дверной ручкой. — Пойдём.

Не дожидаясь ответа, выхожу в ночную прохладу и тишину, нарушаемую лишь звуком работающего мотора и мерным писком датчика открытой дверцы.

— Мы так не договаривались, Романова. — Вынужденный выйти следом за мной, Лис хмурится. — Я сказал, что отвезу тебя, а не отправлюсь вместе с тобой в давно заброшенное здание, чтобы в темноте ломать ноги.

— Во-первых, если не хочешь идти, я вполне справлюсь и без тебя, — решительно заявляю я, вытаскиваю из сумочки телефон и, смахнув с экрана десяток уведомлений о звонках от Яра, включаю фонарик. — Во-вторых, если уж возвращаться к прошлому, то с полным погружением. А в-третьих, ты говорил, что тебе нужны ответы, Князев.Ты передумал?

Знаю, что он пойдёт следом и удовлетворённо хмыкаю, когда замолкает мотор машины, пиликает сигнализация, а к полосе света от моего фонарика присоединяется ещё одна.

— Ты ненормальная, — констатирует Елисей, и, кажется, сейчас это вовсе не комплимент.

С улыбкой шагаю впереди по высокой траве, распугивая семейства кузнечиков, которые только начали свой концерт. Пахнет летом.Почти как от Князева, но не так. Пожалуй, насчёт того, что проберусь в развалины музыкалки одна, я погорячилась — на высоких каблуках и в узкой юбке — это то ещё испытание. Лис пару раз, чертыхаясь, в последний момент подхватывает меня под локоть, не позволяя упасть, но, едва отпускает, я спотыкаюсь снова.

Добравшись до узкой дыры в заборе, осторожно протискиваюсь в неё, словно эквилибристка цирка, пролезающая в узкий огненный обруч. Князеву, который в последний раз проделывал это, будучи гораздо меньших размеров, приходится несладко. Он всё же задевает плечом острый край, судя по недовольному шипению и треску рубашки. Я не комментирую и надеюсь, что в темноте мою улыбку не видно.

Пересекаются полосы холодного света фонариков. Шуршит под ногами трава и гравий. Стрекочут те кузнечики, которых мы ещё не потревожили, а старая музыкальная школа молчаливо взирает на нас чёрными провалами окон, когда пробираемся внутрь. Двадцать лет назад, в одночасье обрушившись наполовину, она связала нас с Лисом невидимыми верёвками, приклеила друг к другу суперклеем, сшила крепкими, неразрывными швами. Немудрено, что сейчас, нас обоих тянет сюда как магнитом.И точно так же тянет друг к другу.

— Осторожней, — Князев в очередной раз ловит меня на ступеньках, когда я оступаюсь, неровно поставив подошву туфли на какой-то камень.

Под ногами белеют выцветшие нотные листы и сверкают осколки стёкол — в неровном свете фонариков они кажутся драгоценностями, рассыпанными из разворованного пиратского клада. Я восхищена и иду затаив дыхание, а мой спутник хмурится. Он высвечивает фонариком торчащие из стен куски арматуры, дыру в полу коридора второго этажа, сломанные рамы, шрамами исполосовавшие окна. И всё же, несмотря на недовольство, Князев поднимается по лестнице вместе со мной. Терпение и выдержка всегда были его суперспособностью.

— Я и забыла,какздесь, — негромко вырывается у меня, когда, оказавшись на крыше, мы оба замираем, снова нырнув в воспоминания.

Сознание на повторе воспроизводит обрывки разговоров из прошлого, взгляды, прикосновения. То, как в день Последнего звонка мы вдвоём встречали на этой крыше рассвет, но прозевали его, увлёкшись поцелуями и ласками, а потом уснули под утро на сложенных пледах. Это одновременно и восхитительно, и больно. Я даже дыхание задерживаю, поддавшись этим противоречивым и ярким ощущениям.

Там, под нами, раскинулся старый город — он сияет огнями, словно ненастоящий. Ветер разметал по небу тучи, позволив полной луне и звёздам залить крышу старой музыкалки голубоватым светом — фонарики теперь почти не нужны. Всё вокруг кажется сном, даже ущипнуть себя хочется.И прикоснуться к Князеву. Просто прикоснуться, чтобы удостовериться в том, что он не исчезнет, если я вдруг нечаянно моргну.

— Давай потанцуем? — предлагаю я, резко обернувшись.

Лис тоже молчит и смотрит на город пустым, невидящим взглядом. Догадываюсь, о чём он думает. О том, что в последний раз был здесь уже после моего исчезновения. Когда прилетел сразу же после поступления, чтобы найти меня. Я знала об этом и смотрела со стороны, разрываясь от желания подбежать к нему и всё рассказать. Но не стала. Может, зря, может, нет — теперь уже не понять.

Он устало интересуется:

— Ты издеваешься, Романова?

— Вовсе нет. Потанцуй со мной,пожалуйста, — прошу я, шагнув ближе. — Только танец, и всё. Это ничего не будет значить. И обещаю, я всё тебе расскажу.

Лис коротко выдыхает и сдаётсяслишком быстро:

— Нужна музыка.

— У меня она всегда есть с собой. — Я с готовностью достаю из сумочки кейс с беспроводными наушниками.

— Ты… их сохранила?

Понимаю удивление Князева. Эти наушники — те самые, что он сам подарил мне когда-то. Спустя столько лет я храню их очень бережно и ношу с собой, скорее, как талисман. Так и не сумела променять их ни на какие другие, несмотря на то, что правый наушник хрипит, а левый отключается спустя десять минут.

— Конечно, — улыбаюсь я и, подключив их к телефону по беспроводной связи, выбираю песню из плейлиста.

Останавливаюсь наPromises,которая не так давно играла в машине и, кивнув сама себе, тяну Лиса за собой туда, где в центре крыши больше свободного пространства. Бросаю сумочку и телефон на один из покосившихся деревянных ящиков. Приподнявшись на носочки, вставляю наушник — левый, тот, что не хрипит — в ухо Елисея, а себе оставляю правый. Князев замирает от прикосновения, прикрывает веки, но с первыми музыкальными аккордами опускает ладонь на мою талию.

— Подходит, — коротко и глухо одобряет он мой выбор, потому что музыка неплохо разбивается на такты вальса.

Касаюсь его плеча и, не дыша, переплетаю наши пальцы. Делаю шаг, следуя за ним, позволяя вести в танце. Тело помнит движения так, словно эти десять лет разлуки мы только и делали, что репетировали. Шаг, шаг, ещё шаг по квадрату. Я всё-таки вспоминаю о том, что нужно дышать, но получается плохо — рвано и хрипло. В лёгкие ворвался аромат лета, смешавшийся с пылью, поднятой нашими шагами.

Ощущаю себя пьяной, но на этот раз алкоголь ни при чём. Просто близость этого мужчины настолько сильно меня пьянит. Я ведь успела забыть, насколько Елисей восхитительный. Мне удаётся расслабиться в его руках, прикрыть веки, поддаться музыкальному ритму, растаять в эмоциях, нахлынувших огромной волной. Просто оттого, что Лис снова рядом. Настолько близко, что, если постараться, слишком легко представить, что он снова мой. Что я могу касаться его, могу обнимать, целовать, раствориться в нём, как когда-то.

И всё же, это иллюзия. Плечо Князева под моей ладонью напряжено настолько, что кажется каменным. Пальцы на моей талии не шевелятся. Дыхание еле слышное. Лис собран и сосредоточен, натянут как тугая гитарная струна, а этот танец доставляет удовольствие мне одной.

— Прости, — шепчу я и вынимаю наушник сначала из своего уха, а потом, поднявшись на носочки, осторожно забираю второй у Лиса. — Я ужасная эгоистка.

Песня всё равно почти закончилась, хватит уже его мучить. Лис коротко выдыхает и усмехается. В темноте не видно, но я уверена, что глаз эта усмешка не коснулась.

—Я привык. — Он делает шаг назад.

И хотя Лис ничего больше не говорит, без слов знаю — он ждёт. Блин-малин, складывается впечатление, что вот в таком натянутом напряжении он провёл последние десять лет. Пора рассказать правду, к чему бы нас обоих это ни привело.Выполнить обещание. Набираю в лёгкие побольше воздуха и до боли сжимаю кулаки.

— Тогда, десять лет назад, за день до вылета я сдала билет, забрала документы из РАНХиГС и сменила номер телефона, потому что Арту снова стало плохо, — тараторю я на одном выдохе и, коротко вдохнув, продолжаю, пока не иссякла смелость: — Маме нужно было улетать в очередную командировку. Перелёт и вообще любой лишний стресс Арту в том состоянии был противопоказан, а вторую ксенотрансфузию делать было нельзя, ты же знаешь…

Дыхание и решимость продолжать кончаются одновременно, и я замолкаю, выжидательно глядя на Князева. Пытаюсь рассмотреть на лице признаки злости, удивления или огорчения, но лунного света для этого недостаточно, и внешне Лис кажется абсолютно бесстрастным.

— Ты отказалась от меня, от… нас… из-за кота, — глухо резюмирует он и неверяще качает головой. Тихо выругавшись, ерошит пятернёй аккуратно уложенные волосы, как когда-то. — Представить себе не можешь, сколько всего я за эти годы успел предположить, но об этом даже не подумал.

Молчу, не зная, что сказать. После признания чувствую себя опустошённой и уставшей — как воздушный шар, из которого выкачали весь воздух. Пара предложений отняла последние силы и теперь даже на ногах стоять тяжело.

— Ты ведь обещала положиться на меня, так почему сделала этот выбор тайком, сама, ничего мне не рассказав? — наконец, переварив услышанное, интересуется Елисей.

Горечь и досада, исходящие от него, почти физически ощутимы. Я понимаю, что с извинениями и объяснениями опоздала на десять лет и сейчас они ничем не способны помочь. Не знаю, кому из нас больней, и не уверена, что хочу знать. Но признаю́, что пришло время нести ответственность за своё решение:

— Я сделала выбор сама, чтобы не взваливать на тебя ответственность за него.

И чтобы страдать тоже самостоятельно. Чтобы позволить ему исполнить мечту, к которой он с самой начальной школы шёл с упорством, которому могли позавидовать олимпийские чемпионы. Чтобы Лис мог добиться всего, чего хотел. Чтобы реализовал свои амбиции. Неужели он не понимает? Однако Князев отчего-то не впечатлён. Чувствую, как злость на меня всё-таки вскипает в нём:

— Правда, что ли? Тогда почему я тоже её нёс?Только в отличие от тебя, нёс, понятия не имея, что несу, куда и почему!

— Да потому что ты бросил бы всё! — В отчаянии я кусаю губы до крови. — Потому что, если бы ты отказался от своей мечты ради меня, мне пришлось бы жить с этим потом!

Я не хотела, чтобы Елисей жертвовал ради меня своим будущим.А ещё эгоистично боялась, что он не пожертвует и выберет не меня. Поэтому сделала выбор сама: тяжёлый, болезненный, но верный. Счастье, построенное на жертвах — это дом с фундаментом поверх старого кладбища. Рано или поздно он всё равно рухнет, а те, кто в нём, окажутся среди скелетов и костей.

Волна ярости готова поглотить Князева целиком. Он сжимает кулаки и даже зажмуривается на мгновение. Любой другой на его месте сейчас наорал бы на меня, или даже ударил. Но Лис — исключение из правил. Он открывает глаза, а злости в них больше нет. Волна гнева схлынула, отступила, разбилась о неприступную стену из сдержанности и хладнокровия.

— Теперь мы уже не узнаем, что было бы если, потому что ты предпочла лишить меня возможности выбирать, — отзывается он, и от этого бесцветного и безжизненного тона, по позвоночнику пробегают мурашки. — Я обязательно нашёл бы выход, Романова. Не знаю какой, но нашёл бы.Придумал бы, как учесть интересы твоего кота, не заставляя никого страдать.

Сейчас, спустя десять лет, будучи взрослым, самостоятельным, исполнившим свою мечту — легко судить. Но теперь уже я ощущаю несправедливость. Мы словно местами поменялись.

— Думаешь, ты один страдал? — в отчаянии я делаю к нему шаг. — Мне казалось, что я умерла! Что у меня из груди сердце вырвали на живую!

—Ты не испытала ничего такого, чего бы не испытал я. — Лис скрещивает руки на груди, отгораживается, воздвигает между нами невидимую стену такой высоты, что никакими аргументами не пробиться. — Поехали.

Вокруг так тихо. Город уснул, лишь вдали глухо шумят шинами редкие машины. Вот и всё. Я выполнила обещание, Лис получил свою правду и больше нас ничего не связывает.

Сердце из приклеенных жвачек на стене за десять лет поблекло и из ярко-розового стало бледно-серым.Точно так же, как наша любовь.

Понимая, что больше ничего не сумею изменить, я сдаюсь. Хватаю сумочку и первой спускаюсь, отталкивая руку Князева каждый раз, когда он пытается меня подхватить. Не нужно мне его благородство сейчас. Главное — не расплакаться перед ним, удержать лицо, сохранить остатки гордости.

Остаток пути до машины проходит в гробовом молчании, а устроившись на пассажирском сиденье, я называю Князеву нужный адрес и отворачиваюсь к окну. Ноет дважды подвёрнутая на ступеньках лодыжка и саднит царапина на голени, но по сравнению с тем, как паршиво на душе — это цветочки.

На дорогах за время нашей прогулки в прошлое стало совсем пусто, и белый Прадо беспрепятственно мчит нас в направлении нового города. У меня беспрестанно звонит телефон — очевидно Невзоров совсем потерял терпение. На двадцать втором по счёту звонке я тоже его теряю и, сдавшись, всё-таки беру трубку:

— Где ты и какого чёрта три часа не берёшь трубку?! — рычит Ярослав до того, как я успеваю сказать «алло».

— Яр, я была на встрече выпускников и в течение получаса буду дома. — Не хочу ругаться здесь и сейчас, понимая, что в тишине салона Князеву слышно каждое слово.

— О таких вещах принято предупреждать! — Невзоров, в отличие от меня, уже настроился на ссору и не собирается отступать от намеченного плана. — Ты должна была сопровождать меня сегодня на важной встрече!

Кажется, он что-то такое говорил, но я забыла. Дожидаюсь, пока поток праведного негодования прервётся, и вставляю усталое:

—Извини.

— Толку сейчас от твоих извинений?! — взрывается Ярослав, но потом добавляет, на пару градусов спокойней: — Посмотри в электронке договор, его нужно согласовать, это срочно!

И заручившись коротким «хорошо, сейчас», он обиженно бросает трубку, а в салоне белого Прадо снова воцаряется тишина, но ненадолго.

— Как сильно нужно любить, чтобы терпеть такое? — негромко любопытствует Князев, не отводя взгляда от освещённой редкими фонарями дороги.

Мы въезжаем в новый город. Здесь чище и светлей, а на дороге значительно меньше выбоин и ям. Тем не менее сосредоточиться на обнаруженном в электронной почте договоре никак не получается. Буквы прыгают перед глазами — никак не желают складываться в осмысленные слова и, тем более в предложения. Голова занята совсем другим, поэтому я решаю сначала ответить на вопрос:

— Никак.Когда ничего не чувствуешь, то и терпеть получается легко.

Мы ведь с Невзоровым не скрываем того, что брак в первую очередь — выгодная сделка, а во вторую — удобен для нас обоих. Но Лиса подобное положение вещей удивляет:

— Не любишь? Тогда зачем собралась за него замуж?

У меня есть ответ на этот вопрос, но я не собираюсь его озвучивать и легко перевожу тему, тихо спросив о том, о чём узнать страшусь до мурашек:

— А ты любишь ту, на ком собираешься жениться?

Тихо и мерно гудит автомобильный мотор. На лице Лиса светятся отражения огоньков приборной панели. Больше всего на свете хочу, чтобы он ответил «нет». Чтобы сказал сейчас, что понимает меня. Чтобы признался, что никакой невесты не существует. Но я хорошо знаю Князева. Он слишком правильный и честный для такого. И его следующие слова заставляют что-то внутри оборваться и с оглушающим гулом рухнуть в пропасть:

—Люблю, — Елисей произносит это признание так серьёзно, что у меня отпадают все сомнения в правдивости заявлений о свадьбе и существовании этой таинственной невесты. Он действительно её любит. Князев добавляет: — Я не вижу в браке без любви смысла. А та Ниса, которой ты когда-то была, никогда не простила бы такого отношения к себе и не оправдывала его безразличием.Верни себя прежнюю.

Прежнюю? Ту, что он любил когда-то давно, в прошлой жизни. Сейчас слишком сложно понять, какая я, потому что после его слов придётся снова собирать себя из осколков, и я не знаю, кто получится. Но это после. А пока я глухо, лишённым всякой надежды голосом спрашиваю:

—Для тебя?

— Для себя, — так же глухо отзывается Князев. — Что с тобой произошло, что ты стала… такой?

Скорее, чегонепроизошло. Но мне некого винить в этом, кроме себя. Да и говорить больше не о чем. Машина остановилась у элитной многоэтажки и мне осталось лишь не выдать эмоций и как-то добраться домой. Никогда ещё я не чувствовала себя настолько разбитой и обессиленной, и алкоголь совсем ни при чём.

—Я такая теперь. Как есть. Спасибо за вечер.

И, не дожидаясь ответа, выхожу из машины и, стараясь идти прямо и не пошатываясь, нехотя бреду к подъезду.

Ночь закончилась. Всё закончилось.

А послезавтра я выйду замуж.

11.Сон

6 июня, пятница

Endgame —Klergy

Теряюсь в ощущениях. Солнце такое яркое — слепит глаза даже под закрытыми веками. Летом пахнет так умопомрачительно и пьяняще. Травой и полевыми цветами: васильками, розовым клевером, хрупкими колокольчиками и иван-чаем. Совсем рядом шумит река, но мы отделены стеной зелени в половину нашего роста. Не только от неё, от всего мира. Ничего не существует больше. Только мы двое.

— Люблю тебя, — выдыхает Лис между поцелуями в мои раскрытые губы. — Безумно. Не знал, что так сильно любить можно.

Я тоже не знала. Мы оба задыхаемся от этой любви, от нежности, заполнившей каждую клеточку тела. Каждый из нас состоит из чувств и обострившихся донельзя ощущений, реагирующих на прикосновения статическим электричеством.

— Можно, — шепчу я, снимая с головы Лиса венок, щекочущий травинками. — И я люблю тебя сильнее.

Я сама переплела васильки, клевер, колючие колоски и травинки по пути сюда и подарила Князеву этот венок, хотя день рождения сегодня у меня, а не у него. Но у меня и без того достаточно подарков.

— Хочешь поспорить об этом? — Елисей стягивает с меня футболку и тёплые солнечные лучи касаются обнажённой кожи.

Я с ума схожу от него. От созвездий веснушек на загорелом лице. От губ, распухших после долгих поцелуев. От взгляда, подёрнутого пеленой желания, которое сегодня Лис не скрывает от меня и не сдерживает.

—Спорить — не хочу.

Мягко усмехаюсь. Провожу по его лицу кончиками дрожащих пальцев, спускаюсь ниже, веду по линиям мышц на шее и ключицам, по тонкой ниточке шрама, прохожусь ладонями по груди. Кожа Князева горячая от солнца, а белая футболка давно брошена куда-то на плед и забыта за ненадобностью. За проведённый вместе месяц я успела изучить его тело пальцами, губами, языком. Остался лишь последний шаг для того, чтобы принадлежать ему без остатка.

— А чего хочешь? — с улыбкой дразнит он.

Его пальцы обводят позвонки на спине, останавливаясь на каждом, словно это кнопки, запускающие внутри меня незнакомые реакции. Мурашки. Пожар в груди, стекающий вниз, к животу. Прерывистое дыхание.

—Тебя.

Я устала ждать, минуя, словно квест, вереницу организационных мероприятий в школе, выпускной, финальную защиту проекта по праву, подачу документов в институт, совершеннолетие. Моё терпение совсем испарилось, не оставив после себя ничего, кроме жажды наконец получить Лиса — всего целиком и полностью.

Сейчас, когда он снова целует меня, долго, неторопливо, тягуче, всё отходит на второй план. Есть только его пальцы, стягивающие остатки одежды, и губы, скользящие по коже. Я сама тяну его на себя, подчиняясь желанию и каким-то первобытным инстинктам. Прижимаюсь к нему теснее, выгибаюсь, тяну за собой на расстеленный на траве плед. Снова шепчу, что люблю, почти неразборчиво, одними губами. Князев прав, так сильно любить нельзя, но у нас получается. Между нами нет стеснения, нет застенчивости и нет секретов.

Спину покалывают мелкие колоски даже через ткань пледа, но все ощущения сконцентрированы не там. Они внизу живота и между разведённых ног — там, где меня ласкают его пальцы — выводят круги и бесконечности по оголённым нервным окончаниям. С каждым новым движением ласки становятся острее и ярче. Я выгибаю спину, не сдерживая шипения и тихих стонов, сжимаю пальцами плед до боли, кусаю губы, пока тело не содрогается, полностью лишившись контроля. От ощущения безграничной, сокрушительной эйфории кружит голову, и я на миг выпадаю из реальности. Сознание распадается на частицы, которые теперь с трудом собираются обратно, цепляясь за невесомые поцелуи, которыми Елисей покрывает моё лицо.

— Открой глаза, — просит он, опускается надо мной, удерживая вес на локтях. — Не бойся.

В его голосе и каждом движении столько нежности и волнующего трепета, что у меня дух захватывает от нетерпения.

— Я не боюсь, — отвечаю я сбивчивым шёпотом, когда возвращаю возможность связно мыслить и говорить. —Ты… нужен мне.

И всё же, в тот момент, когда острая отрезвляющая боль пронзает меня, я вижу её отражение в затуманенном взгляде зелёных глаз, словно Лис делит её со мной. Тело дрожит, спина покрывается испариной, прилипая к пледу. Я неосознанно впиваюсь ногтями в плечи Князева, оставляя царапины.

— Тш-ш-ш-ш. — Он ловит мой короткий вскрик, утешает ласковым поцелуем, застывает, чтобы дать несколько мгновений передышки.

И боль отступает.Потому что любовь — это обезболивающее. А ещё потому, что я слишком сильно его хочу, и внизу так горячо, и так влажно, что я сама обхватываю Лиса ногами, прижимаясь теснее. С каждым следующим проникновением дискомфорт стирается. Каждый новый толчок отзывается в сознании яркой вспышкой и заставляет мышцы дрожать от напряжения. Ощущения незнакомые, новые, но по-своему приятные. Тяжесть его тела, нежность прикосновений, опьяняющий, сводящий с ума аромат жаркого лета. Наполненность и приятное единение с тем, кто за такой короткий срок стал для меня жизненно необходимым.

Я ловлю ритм. Подстраиваюсь под шумное дыхание. Чувствую, как каменеет горячее тело Лиса и тону в его глазах, так и не сумев отвести взгляд. Яркие импульсы удовольствия соединяются в единое целое и готовы вот-вот взорваться. И когда его ладонь проникает между нами и осторожно касается пульсирующих чувствительных точек, дыхание замирает, а кровь приливает к лицу.

—Ели, — коротко и просяще выдыхаю я в его губы.

В моём голосе и широко раскрытых глазах уязвимость и открытость перед ним. В его затуманенном взгляде — удовольствие и восхищение. И эйфория Лиса отражается во мне так же, как моя боль успела отразиться в нём.

—Ани, — низко и хрипло отзывается он, и углубляет толчки, ускоряя ритм, а волна блаженства окончательно накрывает с головой.

Эти сокращения имён — новые и только наши, тайные, личные. Я никогда и никому больше не позволю называть себя так, только ему.

Дрожу, задыхаюсь, цепляюсь за плечи Князева и ловлю губами горячий, пахнущий полевыми цветами воздух. А после нового резкого толчка он тоже содрогается. Расслабленно замирает, наконец разорвав взгляд, чтобы со стоном уткнуться в изгиб моей шеи и обжечь кожу частым, прерывистым дыханием.

—Выйдешь за меня замуж? — спрашивает Елисей, когда тело расслабляется, а сознание только-только начинает собираться воедино из разрозненных частиц. — Не прямо сейчас, чуть позже, как только немного определимся с будущим и встанем на ноги?

Над нами кружатся стрекозы. Много, целый вертолётный отряд. Красиво. Но я смотрю не на них, а на Князева. Он улыбается так счастливо и беззаботно. Я за эту улыбку всё на свете отдать готова. Уверена, он знает ответ на свой вопрос. И я тоже знаю.

—Аниса, ты вчера договор согласовала? — голос Невзорова врывается в сон и с оглушительным звоном разбивает солнечный день под моими веками на осколки. Вчера я уснула в наушниках, продолжая слушатьPromisesна повторе, но сейчас наушники сели и хоть и приглушают слова Яра и звук его шагов, но не настолько, чтобы я могла притвориться, что сплю. — У меня сегодня с самого утра по нему переговоры с Евроцементом, а пункт с порядком разрешения споров мне не нравится. Я хочу его с тобой обсудить.

А я хочу ещё немного побыть в том летнем дне. Таком ярком и реальном, словно всего, что произошло после него просто не было и впереди поступление в институт и будущее — светлое и безоблачное, как разрезаемое стрекозами небо над цветущим лугом. Он ведь ни разу не снился за десять лет, а подходящая песня, вчерашний день и следующая за ним ночь выпустили запертые воспоминания на свободу. Теперь я цепляюсь за них, не хочу открывать глаза, не хочу возвращаться к действительности. Но приходится.

— Я вчера прямо в тексте отметки сделала для твоих юристов, — сонно бормочу я, натягивая одеяло повыше. — Пусть они посмотрят и заменят сроки рассмотрения претензий в предпоследнем пункте, перед тем, как будете заключаться.

Надеюсь, что Ярослав уйдёт из спальни и я смогу вернуться в тот сон. Ненадолго, хоть на пять минут. Тот наш первый раз действительно был долгожданным и восхитительным. Зря я переживала о проблемах завышенных надежд. Князев умудрился превзойти все ожидания. Я ведь даже какое-то время считала, что так происходит у всех и со всеми. Но нет. Так было только с ним.Пришлось проверить лично, чтобы понять.

— А как сделать, чтобы они гарантии качества давали? — не сдаётся Яр, и я понимаю, что как ни жмурься, сон не вернётся.

В этом весь Невзоров — привыкший всегда добиваться своего и ставящий интересы своей компании превыше всего. Мой сон никогда не являлся для него чем-то важным. Тем более что он, кажется, всё ещё обижается на меня за вчерашнее.

— Они и так дают. — Я открываю глаза, вытаскиваю наушники и, сложив в кейс, убираю на тумбочку. Нехотя сажусь на постели. Зеваю. — Предусматривают право брать контрольные образцы из каждой партии на проверку. Чем ни гарантия?

Невзоров хмыкает. Он уже одет, видимо, встал намного раньше меня, а теперь завязывает перед зеркалом ярко-зелёный галстук. Зеваю, жду, что он продолжит придираться к договору с Евроцементом, но он меняет тему настолько резко, что я застываю на середине незавершённого зевка:

— Что тебе снилось?

Внутри что-то обрывается, а в лёгких застревает воздух. Яр — мастер переговоров. Он виртуозно складывает аргументы, просчитывает ходы оппонентов и всегда добивается выгодных для себя условий. И что он задумал сейчас? Неужели я как-то себя выдала?

— Ничего существенного, — отмахиваюсь я и свешиваю ноги с кровати. — Суд, как обычно.

В судебных заседаниях я во сне бываю часто. Ярослав не раз жаловался, что по ночам его невеста зачитывает исковые требования или тезисы прений сторон. Бывает, ещё допрашиваю кого-нибудь, сочиняю вопросы для очных ставок или экспертиз.

— Разве? — Невзоров развязывает узел галстука, посчитав его недостаточно идеальным. — Мне показалось, тебе снилось что-то приятное.

Не то слово. Атлас ночной сорочки до сих пор липнет к коже на спине, а сердце бьётся быстрей обычного. Вообще-то, мы с Яром не клялись друг другу в вечной любви, так что я вполне могла бы рассказать правду, но не хочу. Это слишком личное, а мои отношения с женихом не настолько доверительные. Да и есть в Невзорове определённые собственнические инстинкты, которые, расскажи я правду, приведут к дополнительному недовольству. Поэтому я с безразличием пожимаю плечами.

— Просто судебное заседание с хорошим решением.

Поднимаюсь с кровати, потягиваюсь и прохожусь ладонью по мягкой шерсти уснувшего на подоконнике Арта, чтобы немного отвлечься.

— А кому ты шесть раз сказала «да»? Судье?

Блин-малин. Вот, значит, что меня выдало. Я могла бы сказать это «да» и тысячу раз, если бы это что-то изменило, но со вчерашнего вечера понятно — не изменит. Завтра я, как и планировала, выйду замуж за Яра, а значит, не сто́ит портить с ним отношения:

— Просто приснилось, что апелляция отменила решение по Самохиной, — уверенно заявляю я не оборачиваясь. — Я же рассказывала тебе, какое оно дурацкое.

Будь бы у Невзорова против меня что-нибудь ещё, он бы предъявил, а раз не предъявляет, то и я держу хорошую мину при плохой игре, потому что тоже привыкла к переговорам и не привыкла уступать. Яр лишь неопределённо хмыкает — поймать меня на лжи формально не получилось. Завершив, наконец, мучить галстук, он открывает шкатулку с запонками, а я отправляюсь на кухню — то ли после вчерашних сладких коктейлей, то ли после сна, не уступающего им по сладости, во рту пересохло.

Заметив, что я ухожу, кот тут же спрыгивает с подоконника и бежит за мной, подняв трубой белый хвост и путаясь под ногами.

— Я не собираюсь тебе ничего давать, Арт, — ворчу я, едва не споткнувшись. — Тебе кормушка по часам диетический корм выдаёт, его и ешь.

Тем не менее Арт не теряет надежды и пока я пью, вынюхивает что-то под столом, тщетно пытаясь обнаружить какие-нибудь крошки, оставшиеся после Невзоровского завтрака. В меня вмещается половина пол-литровой бутылки минералки, прежде чем пустыня в груди превращается в тропический лес. Есть мне, в отличие от Арта, не хочется, поэтому вытерев влажные губы тыльной стороной ладони, я возвращаюсь в спальню. Поскорее бы Яр умчался на свои переговоры. Может получится уснуть и досмотреть этот сон из прошлого…

Громкий короткий звук передвигаемой мебели вырывает из грёз, в которые я почти успела полностью погрузиться. Застываю прислушиваясь. Первым делом подозреваю, что это кот в очередной раз ест что-то, предназначенное не для него и не факт, что вообще предназначенное для еды. Но звук донёсся из спальни, а когда я вхожу туда, Невзоров выпрямляет спину, словно только что был на корточках. Резким движением он ставит обратно отодвинутую прикроватную тумбочку, и она отвечает ему недовольным хрустом.

— Чёртова запонка, — жалуется он и, хмурясь, закрепляет непослушный аксессуар на правом рукаве. — Закатилась под кровать, еле достал.

Поднимаю брови и пытаюсь понять причины хруста, от которого только что неприятно ёкнуло в груди. Невзоров не настолько старше меня, чтобы от наклона у него скрипела спина. И штаны его тоже не треснули. Сонное сознание зачем-то пытается восстановить хронологию предшествующих событий, а потом в груди ёкает повторно.

Блин-малин. Не думая, на одних инстинктах, я отталкиваю Яра от прикроватной тумбочки и почти падаю на пол, больно ударившись коленями. Но скорость движений уже не способна спасти мои, придавленные углом тумбочки наушники. Неприятный хрустящий звук, с которым треснул пластиковый зарядный бокс до сих пор звучит в голове на повторе, а слёзы катятся по щекам сами собой.

— Ты чего? — удивляется Невзоров. — Это всего лишь наушники, тем более старые.

Яр пожимает плечами.Точно так же, как я несколько минут назад, когда лгала ему. Даже если Невзоров и не понял ничего, он почувствовал интуитивно. А отомстил жестоко и безжалостно. Дал понять, что с ним так нельзя.Он не знал, почему они дороги мне, но о том, что дороги не мог не догадаться. Хочется закричать от обиды, злости и бессилия, но что бы я ни сделала — ничего уже не исправить. Как и не доказать, что Яр сделал это умышленно. Он отплатил мне той же монетой. Из горла вырывается рваный всхлип.

—Прекращай. — Застегнув вторую запонку, Ярослав оправляет рукава и, прежде чем покинуть спальню, бросает. — Заедь по пути на работу в Айстор и купи новые. И не забудь позвонить свадебному организатору, ей нужно оплатить остаток по договору.

Я почти его не слышу, потому что едва сдерживаю рыдания и собираю бокс от наушников из осколков. Пытаюсь сообразить, можно ли где-то купить такой же. В магазинах эту модель давно сменила другая, более совершенная, но для меня — не представляющая никакой ценности.

Невзоров слёзы терпеть не может, и, хотя я расплакалась при нём впервые, успокаивать не собирается. Поэтому, когда щелчок дверного замка свидетельствует о том, что жених умчался на свои переговоры, я реву в голос, склонившись над осколками пластика, такого же разбитого, как моя жизнь. Я ведь даже вчера, узнав, что Князев любит другую, выдержала. Но наушники стали последней каплей, превратившей меланхолию в истерику.

Арт крутится рядом, не понимая её причин, трётся пушистым боком о ночную сорочку, щекочет хвостом ноги.

— Ты ещё, блин-малин! — со всхлипом отталкиваю я кота. — Из-за тебя я потеряла лучшего на свете мужчину!

То, что потерялаиз-за себя, даже допускать не хочется. Но если Князев был прав и, расскажи я ему обо всём вместо того, чтобы исчезать, он бы и правда что-нибудь придумал? И всего этого не произошло бы, а мы были бы вместе.Вот только произошло. А теперь ещё и Арт обиженно отходит, запрыгивает на незаправленную кровать и смотрит оттуда укоризненно.

Постепенно успокаиваюсь. Выкинуть наушники не решаюсь, складываю их вместо этого в маленький прозрачный пакет и убираю в сумку. Дыхание всё ещё подрагивает и глаза мокрые, но в целом я в порядке. Извиняюсь перед Артом за грубость. Чищу зубы. Заправляю кровать. Пишу организатору свадеб и договариваюсь встретиться вечером. Звоню маме, которая сейчас должна быть в аэропорту.

— Ниса, — судя по запыхавшемуся голосу, она куда-то спешит. — Ты представить себе не можешь, какой мне только что поручили проект…

— Подожди, мамуль. — Стараюсь тоном не выдать того, что её заявление из серии «никогда такого не было, и вот опять» только что заставило меня опешить. — Какой проект? Я думала ты уже бежишь на посадку, а ты… на работе?

Она коротко и немного раздражённо выдыхает:

— Ох, милая, извини. Прилететь у меня не получится.

— Что значит не получится, мам? Ты же обещала! У меня завтра свадьба в одиннадцать! Ты же и так мою прошлую свадьбу с Семеновым продинамила!

Куда бы мама ни неслась, она останавливается.

— Справедливости ради, ты её тоже продинамила, Ниса, — заявляет она, а я начинаю злиться.

— Мам,на этот раз я точно выйду замуж! А ты не будешь при этом присутствовать!

Она снова извиняется, а потом долго, в красках, рассказывает про новый проект, на который променяла мою свадьбу. Про какие-то инженерные решения и новые возможности. Про то, что если она сейчас уедет, проект отдадут Ирине Витальевне из другого отдела, а этого никак нельзя допустить. Про повышение, которое она на этот раз точно получит. Но я всё это почти не слушаю. И не спорю, потому что понимаю: спорить так же бесполезно, как склеивать разбитый кейс от наушников.

Работа у мамы всегда в приоритете. И проекты.И соперничество с Ириной, блин-малин, Витальевной. Всё что угодно, только не я и не мои интересы. За столько лет стоило бы привыкнуть, но отчего-то я злюсь, словно она впервые так поступает. На радость Арту, собирающему крошки с пола, завтракаю бутербродами на ходу и облачаюсь в один из розовых костюмов.

Нужно заехать на работу, а потом — в салон красоты, чтобы перед свадьбой привести себя в порядок. А то с Яра станется и на свадьбе заявить, что я выгляжу посредственно. Грохочущая в колонках музыка ненадолго отвлекает от происходящего, разжимает железные обручи, сдавившие виски и грудь, помогает разложить мысли по полочкам и выкинуть из памяти сон о Князеве. И когда на подъезде к офису в моей голове, наконец, освобождается место, я вспоминаю о том, что обещала сегодня забрать Савку у Семенова.

— Ко-о-о-ость, — виновато тяну я, когда мой несостоявшийся муж и бывший жених берет трубку. — Блин-малин. Я совсем забыла…

— Просто ты такая же мать, как я — отец, — Семёнов сонно усмехается. — Савка спит ещё. И я, если честно, тоже.

— Так уже время пол-одиннадцатого, тебе что на работу не нужно?

Поняв, что Семёнов не злится, выдыхаю, глушу мотор Хариера и шагаю в офис.

— У меня сегодня отгул, а завтра — дежурство.

А у меня завтра — свадьба, которой я, наверное, с учётом сегодняшней ночи и утра, предпочла бы дежурство. Да и вообще, что угодно бы предпочла, если честно. Но уговор есть уговор. На меня и без того уже Роза Степановна — начальница ЗАГСа косо смотрит. Не знаю, что с ней случится, если я сбегу со второй свадьбы подряд.

— Тогда Савку завтра утром у тебя Ксюша заберёт. И пусть он позвонит мне, как проснётся, ладно? — прошу я, а Костя отвечает хмыканьем, которое я принимаю за согласие.

А уже положив трубку, ловлю себя на том, что Семёнов прав, и родители из нас обоих — такие себе. Но, открывая дверь офиса Фемиды, старательно выкидываю эту мысль из головы.

12.Ботинки

7 июня, суббота

DeepEnd —TheScore

Дату свадьбы выбирал Невзоров. Потому что все знают: семь — это счастливое во всех отношениях число. Он верит в такую чушь и настолько желает использовать удачу по максимуму, что с самого утра умчался на очередные важные переговоры. Ну и что, что у нас регистрация брака в одиннадцать.Фортуна не ждёт.

И, глядя с лоджии на то, как от дома отъезжает чёрный Кадиллак, думаю, что эта занятость Ярослава — к лучшему. В груди и без того неспокойно и маетно, а побыть в тишине, наедине с собой в таком состоянии — настоящее лекарство. Волнение в день собственной свадьбы — это, пожалуй, нормально. Ненормально то, что едва машина Невзорова скрывается за поворотом, как сам он полностью исчезает из моих мыслей.

Глотаю остывающий кофе и со стуком, звучащим в тишине настоящим грохотом, ставлю кружку на подоконник. Смотрю в окно, а перед глазами — Князев, с этим его «я не вижу в браке без любви смысла».

— А я вижу! — недовольно фыркаю и прикладываю лоб к прохладному стеклу. — Надо же было ему вернуться именно сейчас со своей непрошенной философией.

У меня есть Савка. Есть желание жить как все. Есть необходимость чувствовать себя защищённой крепким мужским плечом. А любовь… любовь я пробовала.Не понравилось.

Арт запрыгивает на подоконник — слишком узкий для его комплекции — и, балансируя, как эквилибрист цирка, подбирается к кружке. Нисколько не смущаясь моего присутствия, принюхивается, опустив усатую морду, а потом фыркает точно так же, как я только что, и морщит нос. Арт привык втайне от Невзорова слизывать молочную пенку с его капучино, но в моей кружке лишь горький и крепкий эспрессо без молока.

—Верни себя прежнюю, — передразниваю я голосом Елисея, а кот дёргается от неожиданного звука, решив, что это я собралась его ругать. Успокаивающе треплю пушистую холку. — Да не бойся ты, дуралей.

Было бы что возвращать, на самом деле. Князев помнит меня прежней: дерзкой, бесстрашной, самоуверенной и умеющей постоять за себя. Но каждого из нас жизнь за десяток лет обточила, как вода — камни. И теперь я другая: расчётливая, осторожная, прагматичная и циничная. А Лис — всё такой же безукоризненный и идеальный.И не мой.

Теперь он любит ту, на ком собирается жениться. Он ведь не врал — правда любит, по-настоящему. Одно слово «люблю» больней удара, когда Лис говорит о другой. Потому что безответная любовь как болезнь, она изматывает, вытягивает силы и убивает. Я десять лет жила, радуясь подобию стойкой ремиссии, а теперь — Князев вернулся и всё — снова рецидив.

Вместо того чтобы излечиться и выкинуть его из головы, я с удовольствием погружаюсь в мысли о Елисее, как в море — глубокое и солёное. Прикрываю веки, опускаюсь до самого дна. Вместо того чтобы идти одеваться — времени до свадьбы осталось не так уж много — я воскрешаю в памяти слова, образы, прикосновения.Пока ещё можно. Пока я ещё не вышла замуж за Яра и не сожгла все мосты. Ведь они ещё есть? Кажется, да.

— Он сказал, что обязательно нашёл бы выход, — с задумчивым видом сообщаю я коту. — Но разве есть этот выход сейчас? Лис ведь не ради меня вернулся, а чтобы закрыть гештальт. Чтобы узнать ответы и жениться здесьпо любви. На другой. Мне назло.

И всё же после нашего разговора на крыше кажется, что было в его интонации, словах, мимике что-то такое, что указывало на обратное. На то, что, несмотря на обе намечающиеся свадьбы, всё можно вернуть.

— Ксюш? — теперь вместо того, чтобы одеваться, я звоню Полуяновой. — Ты сказала, что Князев на меня смотрел. Там, в Бомонде.Какон смотрел?

— Ох, Ниса, — в отличие от меня подруга, кажется, собирается на свадьбу, потому что на фоне громко шумит фен. — Да обычно смотрел. Не знаю. Заинтересованно, наверное.Но он ведь поговорить хотел.

Хотел.И поговорил. А после этого я перестала представлять для него интерес. Поэтому, скорее всего, я просто вижу в его словах и поступках то, что хочу видеть.

— Подожди, — обрывает мои невесёлые размышления подруга. — А при чём здесь Князев? Ты что, передумала выходить замуж за Невзорова?

— Не передумала, — успокаиваю я. — Просто спросила.

— Хорошо тогда. Сейчас я волосы уложу и за Савкой поеду.

Блин-малин. Савка. Вот же я, действительно — мать года. Мы ведь с сыном вчера так и не созвонились — то я была занята, то он. Поэтому торопливо набираю номер Семенова, но его телефон недоступен. Надеясь, что хотя бы Ксенька сумеет дозвониться Косте, принимаюсь за сборы.

Сегодня я всё-таки выйду замуж. Какая бы каша из мыслей ни кипела в голове. Какой бы ураган эмоций ни бушевал в сердце. Я стану женой Невзорова, мой сын получит того, кто заменит ему отца, а начальница ЗАГСа Роза Степановна перестанет настороженно округлять глаза в моём присутствии. В конце концов, хотел бы Князев, чтобы я поступила иначе — он сказал бы об этом, а он вместо этого признался в любви своей невесте.

Поэтому я решительно облачаюсь в белое платье — красивое, пышное, как у царевны из сказки. Той самой, безымянной, в которую был влюблён один небезызвестный королевич. Он искал её, спрашивал у солнца, ветра и месяца. Её спасли его любовь и отчаяние, а между мной и Князевым осталось только отчаяние, причём моё.Этого недостаточно.

Хотя нет, не только отчаяние. Ещё есть воспоминания, каждое из которых теперь ранит. Есть обиды.Есть день, когда мы оба могли погибнуть, но оба выжили. Есть фантик от старой жвачки. Есть песня.

— И между нами сно-о-о-ва, вдруг выросла стена-а-а, — негромко напеваю я, старательно делая макияж.

Каким бы ни было моё отчаяние, ещё есть долг. Есть обещание, данное Невзорову. Есть необходимость в нормальной семье для меня и Савки. Сложно найти кого-то более образцового, чем Яр.Было сложно.Пока не вернулся Князев.Поэтому когда я прикрепляю на заколку фату, отчаяние достигает размеров Невзоровской яхты. Свадебный лимузин уже дожидается под окнами, а я отчего-то медлю.

Оцениваю получившийся образ в зеркале. Смотрю на красивые белые туфли и принюхивающегося к ним Артаса.

— Пожелай мне удачи, что ли, — вздыхаю я, но кот, естественно ничего подобного желать не собирается и вообще Яра недолюбливает.

То ли по этой причине, то ли по какой-то другой, я никак не могу решиться надеть злосчастные туфли. Белое платье — ещё куда ни шло, но туфли… Белый вообще не мой цвет и никогда моим не был.Белый — цвет Князева. Блин-малин. Если и есть момент, когда мысли о Елисее следует окончательно выкинуть из головы — то вот он.

Но даже абстрагировавшись ненадолго от своих противоречивых чувств к Лису, надеть туфли я так и не решаюсь. Вместо этого ноги сами собой втискиваются в чёрные ботинки. Они — настоящая броня, мощь и сила, которых мне с некоторых пор сильно недостаёт. В конце концов, платье длинное, и если не поднимать подол — никто и не заметит. Уверенность, которую я ощущаю, затягивая шнурки, того сто́ит.

— Ну что, Арт, — вздыхаю я. — Только представь себе — в следующий раз я вернусь сюда степенной замужней женщиной.

Кот смотрит скептически. У него не очень с фантазией и пространственным мышлением. Он ведёт в сторону лысеющим ухом, а из-под усатой щеки торчит наполовину обломанный жёлтый клык. Никакого сочувствия и понимания.

Лимузин для свадьбы — с полированными блестящими крыльями, украшен шёлком лент и хрупким совершенством живых цветов. Он тоже белый.Тоже не моего цвета. Полумрак тонировки возвращает чувство неправдоподобности происходящего. Словно это всё сон — густой и тяжёлый, как смола, и нужно проснуться, а проснуться никак не получается.

В огромном пустом салоне я ощущаю себя непривычно маленькой и беззащитной. Скоро его заполнят гости, бокалы с шампанским и шумные поздравления, но сейчас тихо шуршат по дороге шины, а за окнами проносятся привычные городские картинки. Кафе, магазины, кинотеатры. ЗАГС в самом центре — между старым городом и новым. Ещё минут пятнадцать и будем на месте. И я бездумно смотрю на тёплое утро последнего дня моей свободы, пока звонок телефона не отвлекает:

— Да, Ксюш, — я поднимаю трубку и откидываюсь на спинку сиденья, пытаясь расслабиться. — Ты уже едешь? Савку забрала?

— Забрала, — докладывает подруга, забираясь в такси, и добавляет недовольно: — Из полиции. Семёнов дежурит сегодня и с утра его на работу притащил. Пришлось ждать, пока у них совещание закончится, чтобы вытащить твоего сына из его кабинета.

Это мой промах, а не Костин. Следовало само́й забрать у него ребёнка пораньше, чтобы не было необходимости вести сына с собой на работу. Блин-малин. Прошу Ксюшу дать Савке трубку.

— Привет, мам, — здоровается он и по голосу слышу: Савелий взволнован не меньше, чем я. Ещё бы: не всех в его возрасте заставляют наряжаться в классический костюм с галстуком-бабочкой и отправляют на свадьбу. К тому же через несколько дней, когда ремонт в детской комнате закончится, он окончательно переедет к Невзорову. Савка любит стабильность, а то, что сейчас происходит в его жизни слишком мало на неё похоже. Представляю, как ему тревожно, и пытаюсь успокоить:

— Как ты, малыш? Как настроение?

— Нормарное, — настороженно отзывается он.

С тех пор как в саду с Савелием стал работать логопед, сын не только научился выговаривать «р», но и вставлять её туда, куда надо и не надо. Яра, которого Савка до сих пор зовёт Ялосравом, это раздражает, а меня умиляет до невозможности.

— Сегодня у нас с тобой будет очень интересный и насыщенный день. — Пальцы крутят на пальце помолвочное кольцо, усмиряя расшалившиеся нервы. — Будет красивая свадебная церемония, а мы с тобой и Яром станем настоящей семьёй.

— Угу. — Савку всё это, очевидно, не впечатляет. В последнее время его вообще способны впечатлить только жуки или голуби. Но внезапно сын ахает, словно вспомнил что-то важное и задаёт вопрос: —Мам, а что такое «арбуза»?

— «Арбуза»? — Я недоумённо хмурюсь, потому что обычно его вопросы хоть и не самые логичные, но хотя бы понятные. — Может «арбуз»?

— Нет, — уверенно произносит он, а потом повторяет по слогам: «Ар-бу-за», мам. Может, это как арбуз, только девочка?

— Может… — рассеянно отзываюсь я, хотя в гендерных различиях овощей и фруктов не разбираюсь. Но вдруг это какое-нибудь очередное, подслушанное в саду ругательство. Уточняю на всякий случай: — А где ты это услышал? Там рядом какие-нибудь ещё слова были?

— Ещё был прицеп, мам, — сообщает Савка с готовностью. — Но что такое прицеп я знаю. Его к машине цепляют, чтобы возить всякие нужные вещи…

Он что-то ещё говорит. Перечисляет, что можно возить в прицепе, и предполагает, поместится ли в нём жираф, но я не слышу. Слова сына доносятся из трубки неразборчивым щебетанием, а в голове гудит, словно в неё только что кто-то ударил, как в огромный колокол.Я поняла. И всё же уточняю:

— Это Яр тебе сказал?

— Ага, когда я нечаянно в его портфель крошки от печения насыпал, — бесхитростно заявляет Савка. — А что это значит, мам?

Это значит, что я идиотка. Что не умею выбирать мужчин. Что собралась совершить огромную ошибку. Но сыну я об этом не расскажу. Отзываюсь с показной беспечностью:

— Наверное, о какой-нибудь новой сделке говорил. Может покупает прицеп с арбузами, кто его знает. Уточню, Сав. А ты пока дай трубочку Ксюте, ладно?

— Я тоже арбуз хочу, мам. Давай купим? — просит он, и в этот момент я готова купить ему всё что угодно, но сначала нужно разобраться с Невзоровым.

— Купим, котик.Дай Ксюте трубку, пожалуйста.

Полуянова всё это время флиртовала с водителем такси, поэтому нашего разговора не слышала. Взяв трубку, она всё ещё хихикает, но становится серьёзной, когда я рявкаю:

— Разверни машину и езжай в новый город!

— Зачем? — удивляется подруга. — Забыла что-то? Но мы же тогда с Савкой на регистрацию не успеем! Если это не паспорт, то, может, по пути купишь…

— Ксюша! — рычу я. — Прямо сейчас едешь с Савкой в квартиру Невзорова. Код двери — сорок восемь двенадцать. Когда будете там — звони мне. Прямо сейчас, Ксень, это срочно!

Пока опешившая Полуянова пытается понять, что происходит, и сбивчивым голосом объясняет таксисту изменившийся маршрут, кладу трубку. Внутри мерно тикают часы, как в детонаторе взрывного устройства, но взрываться рано. Сначала нужно остыть. Немного, всего на пару градусов.

Ярослав.Оказывается, имя жениха тоже очень удобно рычать. Как и фамилию. Очень удачное сочетание. Какой же он всё-таки двуличный гад. Яр ведь заливал, что Савка для него — как родной, ведь иметь своих он не может. Клялся, что у моего сына будет лучшее детство. Соловьём разливался, философствуя о том, что воспитывать мальчика обязательно должен мужчина. И ведь были же звоночки, свидетельствующие о лицемерии, только я предпочитала не замечать. Слишком сильно хотела, чтобы Савка не пережил того, что пережила я. Блин-малин. Как хорошо, что для понимания некоторых вещей он ещё слишком мал.

Когда концентрация ярости снижается ещё на градус, я хладнокровно обдумываю план. Можно было бы, конечно, просто сбежать от Невзорова так же, как от Князева, а потом — от Семенова, но Яр — другой случай. Он ведь тогда не поймёт ничего, а мне во что бы то ни стало нужно, чтобы понял. И не только понял, но и запомнил на всю оставшуюся жизнь. Хотя эта оставшаяся жизнь может оказаться у него очень короткой, если ярость во мне ещё немного не поутихнет.

План созревает экспромтом. Я сейчас в таком состоянии, что действую на инстинктах и интуиции. И пока ни о чём не подозревающий водитель лимузина безмятежно крутит руль и ведёт автомобиль в сторону городского ЗАГСа, пальцы сами набирают номер:

— Кость, ты сильно занят? — огорошиваю я Семенова.

Конечно, он занят. На фоне разговора слышны крики и смех вперемешку с отборным матом. Кажется, мой предыдущий жених и несостоявшийся муж проводит эту субботу гораздо веселее, чем я. Судя по звуку шагов, Семёнов отходит туда, где потише. Хлопает дверью, и шум становится приглушённым.

— Настолько, насколько вообще может быть занят начальник отдела по тяжким на дежурстве, — деловито отзывается он, но тут же заинтересованно добавляет: — А разве ты не должна быть на своей свадьбе со своим «владельцем заводов, газет и пароходов»?

— Должна, — признаваться в происходящем не хочется, но я знаю, что Костя точно поможет. — И мне нужно, чтобы кто-нибудь забрал меня отсюда.Немедленно.

Костя молчит. Ему требуется время, чтобы переварить услышанное и свести дебет с кредитом. К счастью, Семенов очень догадливый. Иногда даже слишком. Должность обязывает.

— Ты передумала выходить замуж?Опять?

— Да. Но рассказывать обо всём у меня сейчас времени нет. Ты поможешь? У тебя же в отделе всегда найдётся пара свободных ребят за рулём, которые смогут подобрать меня по пути на выезд.

Он усмехается и, отметая всякие сомнения, решительно сообщает:

— Нет, Романова. Я приеду сам. Как минимум, чтобы пошутить про колобок, который и от бабушки ушёл, и от дедушки ушёл…

— А как максимум? — перебиваю я, потому что впереди уже виднеется здание ЗАГСА с белыми колоннами и мне нужно, чтобы Костя прекратил упражняться в стендапе и быстрее выезжал.

— Я столько лет гадал, что у тебя в голове творится, когда ты сбега́ешь со свадеб, а теперь появилась возможность узнать лично.

Перед тем как он отключает вызов, я слышу звук пиликнувшей сигнализации, означающий, что Семёнов в полной мере осознал серьёзность ситуации. Хорошо, что я позвонила именно ему. Был ведь порыв позвонить Князеву, но я не стала — у него теперь новая жизнь и новая невеста. В отличие от Кости, Лис легко мог послать меня куда подальшеи был бы прав.

Лимузин въезжает на огромную парковку перед дворцом бракосочетаний и делает красивый круг, позволяя гостям рассмотреть белые полированные бока, а мне собраться с силами и отключить эмоции, оставив только холодную злость.

—Один…два…три…четыре… — шёпотом считаю я в гулкой тишине салона.

Так я всегда концентрировалась перед боями на татами. Перед сложными спаррингами. Перед реваншем с Тимом. Перед тем как сменить номер и исчезнуть из жизни Князева.

Коротко выдыхаю, когда лимузин останавливается у витой каменной лестницы.

Теперь понимаю, для чего сегодня надела ботинки.Не зря. Надо было ещё чёрные колготки в сетку надеть. Это Князев знал меня безбашенной хулиганкой.Невзорову предстоит узнать сейчас. Кажется, мне и правда ненадолго придётся стать прежней. Сжимаю кулаки и выхожу под аплодисменты и приветственные крики обступивших машину гостей.

13.Ухмылка

7 июня, суббота

Bang Bang Romeo — Seven Nation Army

Со своей первой свадьбы я сбежала слишком быстро. Не доехав до ЗАГСа, предпочла коротко объясниться с ошарашенным Семеновым по телефону. Да, вышло не слишком красиво и несправедливо по отношению к Косте, но так было правильно.

Сейчас всё для меня — впервые. Красивый Дворец бракосочетаний, напоминающий сказочный замок с белыми колоннами. Ярко-разодетая шумная толпа. Ящики с шампанским. Невзоров не захотел устраивать выездную регистрацию — он для такого слишком консервативен, но мне и само́й любопытно узнать,как создают семью нормальные люди.

Яр — далеко не дурак. Уметь интуитивно чувствовать неприятности — часть его предпринимательской жилки. Ему полувзгляда достаточно для того, чтобы понять: что-то не так. Хотя вряд ли он осознаёт, что именно и просто хмурится, оглядывая чёрные ботинки, выглядывающие из-под приподнятого подола, и мою ухмылку. Она из прошлого. Такой Невзоров меня ещё ни разу не видел.

У гостей предпринимательской жилки нет. Они делают то, ради чего явились — шумят и веселятся. Я ведь почти никого из них не знаю. Максимум — шапочные знакомства. На мгновение в голове проносится мысль, что не передумай я выходить замуж, чувствовала бы себя здесь максимально некомфортно. Мама предпочла бракосочетанию дочери новый проект. Папа ожидаемо не явился, даже не потрудившись выдумать объяснений. У Кати младший сын подхватил кишечную инфекцию. Получается, здесь могли быть лишь Ксенька и Сава.К счастью, их нет.

— Здравствуйте, Аниса!

— Аниса, восхитительно выглядите!

— Благодарю за приглашение!

Все спешат выразить эмоции — я оказываюсь в центре внимания и вынужденно киваю, но постепенно поднимаюсь по усыпанной людьми лестнице к Яру. Он — моя цель. Такой важный и безукоризненный в классическом чёрном костюме.Чёрный — мой цвет, но ему тоже идёт. Восхититься бы, но я не могу избавиться от навязчивых ассоциаций с преисполненным собственной важности пингвином. На моих губах играет неестественная улыбка, больше похожая на оскал, а зубы сжаты почти до боли.

— Ниса? — Когда я оказываюсь за пару ступенек, Невзоров удивлённо поднимает бровь.

— Есть разговор. — Отделавшись, наконец, от назойливых гостей, я пристально смотрю на Ярослава, проедаю его взглядом, чтобы осознал собственную ошибку до того, как я ему о ней расскажу.

У него ведь есть шанс всё исправить. Небольшой, но есть. Если подберёт правильные слова.У слов бывает магия, с некоторых пор мне известно об этом не понаслышке. Если Яр осознает собственную неправоту и скажет то, что нужно, я уступлю. Ради Савки, ради стабильности, ради всех этих незнакомых людей, что собрались во дворе ЗАГСа и душевного спокойствия Розы Степановны — в конце концов, она тоже человек.

Но лишь один мужчина на моей памяти умел подбирать правильные слова. Это было и остаётся его суперспособностью.Невзорову такого умения не дано.

— У нас регистрация через десять минут, — строго отрезает он, а этот сухой тон с ноткой снисходительности раздражает. — Давай после. Идём за мной. И где твоя свидетельница?

— Мы поговорим, Яр. Сейчас.И без свидетелей.

— Звучит опасно, — усмехается Невзоров, но эта усмешка тоже напоминает оскал — она для остальных, чтобы создать видимость, будто всё происходящее — нормально и по плану.

На самом деле он зол — за неповиновение, за опоздание, за ботинки, но показывать свою злость при всех — дурной тон. Поэтому Ярослав сам тянет меня за запястье, почти затаскивая в ЗАГС. И вот когда мы оказываемся в коридоре, обе улыбки гаснут синхронно.

— Что происходит, Аниса?! — гневно сверкает глазами Невзоров. — Что это, мать твою, за представление?

В отличие от его, моя злость успела остыть. Теперь внутренности покрылись тонкой корочкой льда, и, глядя на пока ещё жениха, понимаю, что не ощущаю к нему никакой симпатии. Только жалость, да и то, едва ощутимую. Поэтому отвечаю двумя холодными и короткими словами:

—Обуза и прицеп.

Пара секунд и взгляд темно-карих глаз пронзает понимание.Понимание, но не сожаление. С его ответом жалости во мне не остаётся:

— Кто-то из нас должен называть вещи своими именами, Аниса, — хмурится Ярослав. — Ты ведь должна трезво осознавать, что не каждый мужчина возьмёт в жены женщину с ребёнком не пойми от кого. Ты должна быть благодарна.

Нет, это не те слова. Совсем не те. В этот момент я окончательно уверяюсь в том, что не зря позвонилане пойми комуи попросила забрать меня отсюда.

— Сейчас в ноги тебе от счастья упаду, Яр, — на моих губах снова появляется кривая усмешка. Она исчезла на десять лет, а сегодня, стоило один раз усмехнуться и всё — больше не могу её сдерживать. — Если бы ты озвучил мне свои альтруистические намерения тогда, когда предложение делал, я бы не то, что кольцо не приняла, а ещё и шампанское тебе на голову вылила.

Невзоров ещё сильнее сводит тёмные брови. Он мной недоволен и мысленно рассчитывает, удастся ли впихнуть в жёсткий тайминг сегодняшнего дня порцию нравоучений. Кажется, он приходит к выводу, что не удастся, потому что выдыхает недовольно, как бык на корриде, и произносит:

— Прекрати, детка. Ты ведь не хуже меня знаешь, что брак выгоден нам обоим, причём тебе — гораздо больше, чем мне, так что не нужно ломать комедию.

— Ошибаешься, Яр.Такойбрак мне совершенно невыгоден…

Это его «детка» царапает слух и кажется настолько надменным и неподходящим, что я кривлюсь, как будто выпила горькое лекарство. Теперь я не вижу в браке с Невзоровым никакой выгоды. Если Яр не уважает меня, моего сына и моего кота, то зачем он нужен вообще?К слову, кот его тоже не уважает. Видимо, не зря. Арт вообще только в еде неразборчивый, а в отношениях с людьми — гораздо привередливей и опытней меня.

— Мы позже обсудим эти нюансы, — нетерпеливо бросает Невзоров. — А сейчас нас ждут на регистрации, ты и так опоздала,как обычно.

— Не будет регистрации, Яр. — Блин-малин, усмешка никак не желает стираться с губ, потому что, озвучив это, я ощутила такую невероятную свободу, словно сбросила тяжёлый рюкзак с ненужным хламом, который сотню километров зачем-то волокла на плечах. —Я не выйду за тебя замуж.

Но Ярослав не впечатлён. Он щурится, во взгляде проглядывает угроза, а крылья прямого носа вздымаются так, что если Невзоров продолжит в том же духе — улетит на них в стратосферу и крыша ЗАГСа его не остановит.

— Нет уж. Я не позволю тебе выставить меня на посмешище, Аниса, — выплёвывает он и, резко махнув рукой, хватает меня за волосы, притягивая к себе. Шипит яростно: — Мы с тобой сегодня станем семьёй. Я тебе этот твой не опер из полиции, чтобы мной можно было вертеть, как тебе захочется!

Затылок пронзает болью. Такого манёвра от обычно сдержанного Невзорова я не ожидала. Он бывал резок и даже груб, но руку на меня не поднимал никогда.Очевидно, ждал свадьбы. Я недостаточно хорошо его знаю. Но и Ярослав плохо знает меня. Когда первая вспышка острой боли отпускает, я полностью от неё абстрагируюсь. Тело окатывает волной адреналина, и дальше я действую уже на инстинктах.

— Ошибаешься, Невзоров. — Резко и сильно бью кулаком в живот, заставив Яра сложиться пополам. — На посмешище ты выставил себя сам.

Извернувшись, быстро наношу новый удар коленом — из того положения, в котором согнувшийся Ярослав меня держит, это очень удобно.

—Это ты прицеп и обуза, — с шипением продолжаю я, одновременно ударяя его локтем в пах. — И если не хочешь узнать, куда тебе идти и на чём я тебя вертела, то отпусти.

Не то от этих слов, не то от болезненного удара — Яр разжимает пальцы и выпускает волосы из захвата. Всё же от удара — под страдальческий стон его рука тут же растирает ушибленное место.

Я гордо выпрямляюсь и замечаю замершую на ступеньках многострадальную Розу Степановну — женщину средних лет в нарядном платье, лаковых туфлях с бантами и пышным начёсом седеющих светлых волос, напоминающих парашютики одуванчика. Кажется, она пришла пригласить нас с Невзоровым на регистрацию, но от драки жениха и невесты потеряла дар речи. Блин-малин. Теперь она не то что косо смотреть будет, а ещё и заикаться начнёт в моём присутствии. К счастью, сегодня я поняла, что свадеб с меня достаточно и в ЗАГС я больше — ни ногой. Поэтому вместо того, чтобы как-то объяснить Розе Степановне происходящее, оставляю это неблагодарное занятие на долю Ярослава. Снимаю с пальца помолвочное кольцо и вкладываю в его нагрудный карман. Бросаю, прежде чем выскользнуть за дверь:

—Мы с Савкой — уже семья, и готовы были принять тебя, пока не оказалось, что ты этого недостоин.

Невзоров кричит что-то в ответ, кажется, даже матерное, но я не вслушиваюсь и выскальзываю за дверь. Придерживая подол платья, бегу вниз по ступенькам мимо удивлённых гостей, не отвечаю на вопросы и окрики. Самые смелые даже пытаются меня удержать, но я уворачиваюсь и несусь прочь, словно героиня фильма про зомби-апокалипсис.

Оглядев парковку и констатировав, что машины Семенова на ней нет, на бегу пишу ему, что дождусь на центральной площади — она отсюда в двух шагах. Оставаться здесь у меня нет абсолютно никакого желания. Хочется мчаться прочь от дворца бракосочетаний, прочь от ощущения, что за моей спиной всё рушится и летит в бездну.

— Ксюша? — на звонок я отвечаю, запыхавшись, потому что в этот момент лихо перемахиваю через невысокий забор. — Вы с Савкой уже в квартире?

— Да. — Подруга тоже запыхалась так, словно куда-то бежала. — Может, объяснишь уже, что происходит?

— Объясню, только не сейчас.

—А что сейчас? — недоумевает она, пока на фоне её голоса я слышу, как Савка радуется встрече с котом, а кот, соответственно, не радуется.

— Сейчас — берёте на верхней полке кошачью переноску, запихиваете туда Артаса и уезжаете, — заявляю я командным тоном.

— Ты что сбежала от Невзорова? — наконец, догадывается, Ксенька, но без слов понимая, что сейчас не время, интересуется: — Может взять что-то ещё?Неужели у тебя кроме кота ничего ценного нет?

Пока с треском рвётся зацепившийся за очередную кованую ограду кусок подола, я размышляю на бегу. Одежда? Обувь? Те, что остались в старой квартире, нравятся мне гораздо больше. Деньги? Они — на банковской карте, а карта — с собой. Украшения? Куплю новые.

— Ещё кошачье приданое: лоток, корм, лекарства и миску. И Ноут возьми, он в спальне на тумбочке. А рядом с ним — пакетик с наушниками.

— Они же разбитые, — хмыкает Ксюша, без труда обнаружив искомые вещи.

—Да.

Не стану объяснять. По крайней мере, не сейчас.

— Взяла. Куда теперь?

— Теперь отвези кота, Савку и вещи к папе. Скажи, я всё объясню, когда приеду.

Полуянова не зря была отличницей в школе и институте — она исполнительная и очень понятливая. Тем не менее ей гораздо проще подчиняться, чем руководить. Поэтому и работать вместе нам легко. Вот и сейчас она делает то, что было сказано, не задавая лишних вопросов и заручившись обещанием, что при встрече я в подробностях всё расскажу. За это я так её и ценю.

Машину Семенова вижу издалека — едва выбежав из-за угла администрации на городскую площадь. Заметив меня, Костя выходит из салона и, склонив голову, наблюдает за моим приближением. Только сейчас понимаю, чтосбежала от нового несостоявшегося жениха к бывшему, но столь же несостоявшемуся.

— Ты всегда умела эффектно появиться, — усмехается он, красноречиво кивнув на съехавшую фату, полуоторванный подол и выглядывающие из-под него чёрные ботинки.

— Я и ухожу эффектно, можешь мне поверить, — хмыкаю я, останавливаясь и успокаивая сбившееся от бега дыхание.

— Верю, — кивнув, он открывает передо мной дверцу переднего пассажирского сиденья. —Даже имел удовольствие убедиться лично.

Это новый камешек в мой огород — я ведь и от него тоже сбежала. Но поддёвки от Кости какие-то беззлобные, дружеские, поэтому я не обижаюсь. Сажусь в машину, утрамбовываю остатки подола, чтобы дверца могла закрыться, и устало откидываюсь на спинку сиденья. Прикрываю веки. После того как волна адреналина схлынула, сил совсем не осталось.

— Я могу начинать шутки про Колобка, который и от бабушки ушёл и от дедушки ушёл? — весело интересуется Семёнов, усаживаясь за руль.

В этом он весь — неунывающий и лёгкий на подъём, как надутый гелием воздушный шар. Он любую ситуацию воспринимает через призму юмора — преимущественно чёрного. Другие на такой работе, как у него, не выдерживают и года, а он с одинаково-жизнерадостной улыбкой ведёт совещания у своего отдела, убеждает маньяков и грабителей дать признательные показания, входит в квартиру с последствиями тройного убийства или шутит про Колобка. Но мне сейчас не до шуток. С тяжёлым вздохом прошу:

—Не надо, Кость.

Он выруливает с парковки на кольцо центральной площади:

— Что с тобой? Ты на себя непохожа, Романова. — Он ведь и так знает причину. Поэтому посерьёзнев, уточняет: — Почему ты сбежалана этот раз?

Пару секунд я раздумываю над тем, нужно ли сознаваться Семенову в собственной глупости и наивности. Взвешиваю последствия. А потом всё же безэмоционально произношу:

— Он назвал Савку прицепом и обузой.

Семёнов чертыхается. Зря я ему сказала. В дополнение к оптимизму Костя имеет тяжёлый и хорошо поставленный удар. И его жизнерадостная улыбка — последнее, что успевает увидеть противник, прежде чем отхватит фингал в лучшем случае и нокаут — в худшем.

— Невзоров ведь ещё в ЗАГСе, да? — любопытствует он. — Мы совсем недалеко уехали. Пожалуй, сто́ит вернуться и хорошенько ему вмазать.

— Не надо, — тихо отвечаю я и добавляю: —Я уже.

Семёнов довольно хмыкает.

— Действительно, уходишь ты эффектно. Но может тогда хотя бы попросить БЭП[1] поднять материал проверки по его бизнесу? У них точно что-то было, но я не помню, что именно…

— Не надо, — так же тихо повторяю я. — Некоторые дурнопахнущие продукты жизнедеятельности лучше не трогать, чтобы не испачкаться. Так и с Невзоровым. Не трожь его без необходимости, Кость.Пусть себе живёт.

— Придерживаюсь мнения, что подобные, как ты выразилась, «продукты» следует, закрыв нос, убрать, чтобы не маячили. Но предпочту тебя послушать. Он ведь получил по заслугам, верно?

Киваю. Разговаривать не хочется. Вообще ничего не хочется. Совсем недавно внутри бурлила шипучая свобода, а сейчас — пустота, неопределённость и апатия. Я ведь отвыкла от агрессии и драк. Научилась решать проблемы словами, а не кулаками. Но сегодня иначе было никак. Сознание на повторе крутит слова Невзорова о том, что на такой как я никто не женится, а когда я старательно выбрасываю их из головы, вспоминаются слова Лиса о том, что он теперь любит другую.

Костя отвечает на телефонный звонок, из которого я краем уха улавливаю, что где-то на побережье нашли скелетированные останки.

— Пусть следственно-оперативная группа выедет, а я позже посмотрю, — отвечает Семёнов и кладёт трубку, а потом снова устремляет взгляд на дорогу, а я возвращаюсь к невесёлым раздумьям.

Я больше не выйду замуж. Не стану больше искать кого-то, способного заменить Князева, потому что таких попросту не существует. Вернусь с Савкой в мамину квартиру в старом городе. Буду плыть по течению. И хотя это не самый плохой вариант, мне становится так тоскливо и жалко саму себя, что из-под закрытых век сами собой катятся по щекам горячие слёзы.

— Эй, Романова, ну ты чего? — Костя сворачивает на обочину, останавливает машину и, перевесившись через подлокотник, притягивает меня к себе. — Ты что, так сильно хотела выйти замуж за этого придурка?

Вместо ответа я, уткнувшись в грудь Семенова, мычу что-то отрицательное. Дело ведь совсем не в замужестве, а в моей неправильности, ненормальности и несправедливости происходящего. В том, что я сбега́ю со второй (и последней) свадьбы подряд, вместо того чтобы выйти замуж за того, за кого хочется, потому что тот, за кого хочется, в свою очередь, собрался жениться по любви. Вряд ли эту странную логичечкую цепочку получится объяснить Семенову, поэтому я просто прерывисто и глубоко вздыхаю, пытаясь успокоиться, и произношу:

—Паршиво просто, Кость. Ты не представляешь как.

Он неожиданно отодвигается и смотрит на меня пристально, потом на губах мужчины снова появляется задорная улыбка:

— Извини, Романова, но одного ребёнка нам с тобой вполне достаточно, — выдаёт он, а в ответ на мой недоумевающий взгляд добавляет: —В прошлый раз всё тоже именно с этой фразы началось.

Чтобы вспомнить, приходится напрячь память, потому что тот прошлый раз, о котором говорит Костя, случился шесть лет назад. Тогда, во время преддипломной практики я узнала, что Князеву ещё до окончания учёбы предложили место для стажировки в столичной прокуратуре, и окончательно осознала — Лис не вернётся.

Несмотря на то что я исчезла из жизни Князева первой, сама сменила номер, а за четыре года учёбы мы даже не встретились ни разу, где-то глубоко-глубоко в душе жила надежда, что он вернётся. Елисей ведь учил меня читать знаки. И я втайне мечтала, что судьба сложит знаки так, что работа в прокуратуре ему не понравится, а Лис приедет сюда — в город, в котором он вырос.В котором мы оба выросли.

А Костя — тогда ещё просто оперативник по тяжким, с его улыбкой, желанием спасать мир и тёплыми успокаивающими объятиями, показался до боли похожим на Князева. Настолько похожим, что я поддалась заманчивому желанию снова ощутить себя нужной, защищённой и любимой. Совсем ненадолго. Потом, словно алкогольное похмелье, пришло осознание, что брак должен скреплять не нежданный ребёнок, а нечто другое. Поэтому я и сбежала со свадьбы, несмотря на то, что Семёнов, как истинный герой, сделал мне предложение, едва узнал о беременности.

— Костя, я не собираюсь с тобой спать! — ворчу я возмущённо, и на какое-то время даже плакать перестаю.

— Правда, что ли? — Он усмехается и поднимает брови. — А так хотелось!

Тогда я тоже усмехаюсь, представив себе, насколько жалко сейчас выгляжу — с опухшим лицом, в порванном свадебном платье, фате набекрень и потёкшей тушью, оставившей чёрные следы на его голубой форменной рубашке.Хотя в тот, прошлый раз я выглядела не лучше. Блин-малин. Надеюсь, я его этой фразой не обидела.

— Извини, Кость. — Дыхание всё ещё дрожит, и я прерывисто всхлипываю. — Я имела в виду, что сейчас вообще ни с кем спать не собираюсь…

— Я всё правильно понял, Ниса, — мягко отзывается Семёнов и снова притягивает меня к себе. Успокаивающе гладит по спине сухой и тёплой ладонью. — Я не обижаюсь на тебя. На тебя вообще сложно обижаться. Я даже немного жалею о том, что ты так и не вышла за меня замуж. Иногда кажется, что у нас могло бы получиться.

— Не могло бы, — произношу я негромко, снова уткнувшись в его рубашку.

— Почему ты так думаешь?

Действительно, почему? Отношения у нас — на зависть всем родителям, делящим между собой одного внебрачного ребёнка. Мы почти друзья, даже, пожалуй, больше: Костя для меня как заботливый старший брат, к которому я за эти шесть лет не раз обращалась за помощью.И всё же, он не Князев. Просто не Князев, и в этом вся проблема.

— Князев — это который Елисей? — переспрашивает Семенов.

Блин-малин, я что это вслух сказала?

[1] БЭП — отдел по борьбе с экономическими преступлениями, занимается выявлением, пресечением и раскрытием преступлений экономического и налогового характера.

14.Секрет

7 июня, суббота

You? —TwoFeet

— Вы что знакомы? — переспрашиваю я вместо того, чтобы извиняться или удивляться.

Это было бы гораздо предпочтительней, но я не из тех, кто умеет признавать собственную оплошность.Я из тех, кто, разрушив чью-нибудь жизнь, делает вид, что так и было.

— В нашем городе все друг с другом знакомы. — Не глядя на меня, Костя пожимает широкими плечами. — С Князевым мы вместе числились в Молодой гвардии и, несмотря на пятилетнюю разницу в возрасте, общались. Его же вообще многие знают из-за отца.Между вами что-то было?

Семёнов интересуется очень буднично. Так спрашивают о погоде, настроении или о модном фильме в кино. Наверняка я могла бы не отвечать, но зачем-то отвечаю неожиданно севшим голосом:

—Было. Что-то.

— Я слышал, он женится скоро, ты знаешь? — любопытствует Костя, а потом отвечает сам себе: — Ну конечно, знаешь.

— Знаю. — Киваю, не собираясь вдаваться в подробности и рассказывать Семенову, что о скорой женитьбе Князева как раз предпочла бы не знать.

Дальше мы едем молча. Плакать больше не хочется, и я бездумно смотрю в окно. Там мелькают дома, магазины и уютные маленькие кафе. Там кипит жизнь — горожане гуляют, подставляют бледные носы летнему солнцу и наслаждаются хорошей погодой. Вскоре дома попадаются реже, и машина выезжает на объездную трассу, окружённую редким смешанным лесом.

— Ты торопишься? Может, вместе заедем на происшествие по пути? Здесь рядом, — предлагает Костя, и я снова безразлично киваю, хотя смотреть на скелетированные останки энтузиазма нет.

Семёнов и не заставляет. Остановившись у длинного частного пляжа, огороженного высоким забором, он выбирается из машины и спешит к копошащейся в песке следственно-оперативной группе. Кажется, я даже знаю некоторых из них — эксперта и следователя точно, но вместо того, чтобы идти здороваться, шагаю к кромке воды. Волны шуршат по берегу, то накрывая его сине-зелёным одеялом, то откатываясь назад. Платье всё равно испорчено и больше не пригодится, поэтому я сажусь на влажный, усыпанный водорослями и осколками ракушек песок. Смотрю на воду и слушаю мяуканье чаек в безоблачно-голубом небе. Лето, море и нагревшийся на солнце песок пахнут как Князев, и всё же не так.

Через какое-то время меланхолию сменяет апатия. Она наваливается сверху бетонной плитой, сковывает льдом мышцы и мысли в голове, делает взгляд пустым, а всё вокруг — ненужным и блёклым. Костя не прав. Ничего бы у нас не получилось. Ни с ним, ни с Невзоровым, ни с кем-то ещё. Нельзя заменить Князева другим мужчиной, как нельзя заменить сочный стейк из мраморной говядины сублимированной лапшой с картинкой коровы на упаковке. Но если он и правда женится, то пусть женится.

Я снова пытаюсь представить себе его невесту глупой, страшной, душной и мерзкой, но это не помогает. Потому что это неправда. Такую он бы не выбрал и не полюбил. Если Лис любит её, то, скорее всего, она это заслуживает. Красотой, характером, умом, находчивостью или оптимизмом. Какой бы его невеста ни оказалась, она в чём-то меня превзошла.Как минимум не исчезала без объяснений. Как максимум — просто правильная, нормальная и подходящая ему, в отличие от меня.

Песок скрадывает звук шагов, и о присутствии Семенова я узнаю́ лишь после его вопроса:

— Поехали?Или Колобок решил отрастить рыбий хвост и жабры?

Костя садится рядом, но в отличие от меня — на корточки, видимо, тёмно-синие форменные штаны ему ещё пригодятся.

— Поехали, — эхом отзываюсь я, но придавленная апатией продолжаю бессмысленно пялиться на морскую гладь.

Он молчит. Набирает пригоршню мелкого бело-жёлтого песка и тонкой струйкой высыпает обратно, как в песочных часах. Так проходит минут десять. Где-то там, за спиной, покидает пляж следственно-оперативная группа, увозя с собой изъятые вещественные доказательства, и становится тихо-тихо. Только шелест волн, чайки и ветер.

— Пожалуй, кое о чём ты всё-таки не знаешь, Ниса, — произносит, наконец Костя, и я понимаю, что всё это время он раздумывал над тем, рассказывать мне какой-то секрет или нет.

Выжидательно поворачиваюсь к Семенову, который в этот момент высыпает из кулака оставшиеся песчинки, но новые зачерпывает не торопится. Вместо этого он продолжает:

— Мы встретились с Князевым за день до даты нашей с тобой свадьбы.Тогда мне казалось, что случайно.

— Вы о чём-то говорили? — с неясной надеждой спрашиваю я так, словно это знание может что-то изменить. —Обо мне?

— Обо всём сразу и ни о чём конкретном. В конце нашего разговора он поздравил меня со скорой свадьбой.

— И всё? — Я заворожённо смотрю на Костю.

Его рука всё ещё сжата в кулак, а песчинок в ней больше нет, и создаётся ощущение, что время замирает. И я тоже замираю в ожидании.

— Ещё он сказал «сделай так, чтобы она была с тобой счастлива», — наконец, добавляет Семёнов негромко.

Потом он разжимает кулак и оттряхивает от песка ладони. Поднимается, выпрямляясь в полный рост, подаёт мне руку, но я сижу, не в силах пошевелиться. Воздух застрял в лёгких и не желает больше ни вдыхаться, ни выдыхаться. Блин-малин. Князев прилетал сюда перед моей первой несостоявшейся свадьбой. Он был здесь, говорил с Семеновым, но со мной предпочёл не встречаться. После того, что сказал ему мой отец — не удивительно.

— Почему ты не рассказывал? — тихо спрашиваю я.

— Как-то случая не представилось, — Костя всё ещё протягивает мне руку. — Только сегодня, после твоих слов, я понял, что мы с Елисеем тогда встретились неслучайно.Это вообще многое объясняет.

Хотя скажи он мне, разве это что-то исправило бы? Вряд ли. Шесть лет назад я уже была беременна, а Князева уже ждала в столице карьера его мечты.

— Не объясняет, — я хватаюсь за протянутую руку и тоже поднимаюсь. Стряхиваю с платья прилипшие песчинки. — Наша свадьба не состоялась не из-за этого, Кость. Просто я считаю, что лучше не жениться, чем жениться и развестись.

— Логично. — Он помогает оттряхнуть платье, и мы идём к машине, а через полчаса я выбираюсь с пассажирского сиденья в загородном коттеджном посёлке.

Костя просит передать Савке привет, машет на прощание и уезжает, а я остаюсь, оглядывая добротный двухэтажный дом за высоким каменным забором. На ажуре кованых ворот красуется витиеватая буква «Р». Отставной судья может позволить себе немножечко пафоса, ему это даже идёт.

В последние несколько лет, особенно после маминого отъезда, наши с отцом отношения значительно улучшились. Настолько, что я могу позволить себе появиться у ворот его дома в порванном и испачканном песком свадебном платье, в съехавшей набок фате, с растёкшимся от слёз макияжем и разбитым сердцем, уверенная в том, что меня радушно примут.

Калитку открываю своим ключом и вхожу, стараясь не потревожить сторожевую собаку Лаки, но она, привыкшая лаять на бабочек и ворон, радуется разнообразию и встречает меня с фанфарами. Поэтому через полминуты распахивается входная дверь и из неё выглядывает светлая голова папиной второй жены.

— Здрасьте, Полин Сергевна, — киваю я, поднимаясь по ступенькам крыльца и позволяя ей по достоинству оценить мой внешний вид.

Уверена, она оценила и не осталась равнодушной, но времена, когда Ксюшкина мать больше всех митинговала против меня давно в прошлом. Не заметить, что дочь её мужа выглядит как оборванка, Полина не могла, тем не менее она спокойно произносит:

— Проходи, Аниса. Ксюша сказала, что ты приедешь.

— А где сама Ксюша? — тут же интересуюсь я, потому что машина подруги во дворе отсутствует.

— Уехала куда-то. — Пожимает плечами хозяйка и, предупреждая остальные вопросы, добавляет: — Савка — в детской, мультики смотрит, а кот твой — на кухне только что стащил со стола кусок ветчины.

— Блин-малин, — недовольно констатирую я. — Ему нельзя, у него диета. А папа где?

Полина Сергеевна закатывает глаза, и я понимаю, что папу следует искать где-то на огромной плантации теплиц и грядок за домом.

— Там же, где и всегда, — подтверждает мои догадки собеседница и уходит в дом, зная, что я войду следом без церемоний и приглашений.

Прежде чем идти к отцу, решаю всё же переодеться. Моей комнаты как таковой в доме не имеется, зато есть Ксенькина, где я разживаюсь джинсами и футболкой. Смываю макияж. Ругаю кота за украденную ветчину, хотя в полной мере осознаю всю степень бесполезности этого занятия. Захожу к Савке и отвечаю на десяток рандомных вопросов об окружающем мире.

Есть ли у червяков мозг? На чём держатся глаза? Как паук узнаёт, куда плести паутину и почему он к ней не прилипает? Где голуби прячут своих птенцов? Существовали ли динозавры-кроты? Почему, когда жмуришь глаза, видятся разноцветные узоры? Зачем комар пьёт кровь? Видят ли микробы друг друга?

— Не видят, у них нет глаз, — заявляю я, но без уверенности и пытаюсь поскорее ретироваться.

Вдруг глаза всё-таки есть? Или что-то, их заменяющее? Решаю загуглить при случае, но список подлежащих загугливанию вопросов настолько велик, что подходящий случай упорно отказывается подворачивается.Родительство — то ещё испытание.

К тому времени, как я выбираюсь во двор, в небе уже алеет закат. Окидывая взглядом раскинувшиеся за домом хозяйственные угодья, пытаюсь понять, зачем папе понадобилось столько земли. Выбирая размер участка, он руководствовался исключительно жадностью, не иначе.

Две огромные теплицы и куча грядок, засаженных всем подряд от клубники до картошки. За ними, куда хватает взгляда, простираются кусты малины, смородины, жимолости, а ещё дальше — плодовые деревья. Где-то вдали шумит широкая река, и только там владения отставного судьи Романова заканчиваются. Очевидно, он представляет себя владельцем древнеримской латифундии. Ухаживает за всем этим великолепием обычно целый штат рабочих, но сегодня выходной — вокруг пусто и тихо.

Чтобы отыскать отца на его плантациях, приходится постараться. Проходит минут двадцать, прежде чем я обнаруживаю его сидящим на маленьком деревянном пирсе у реки, в окружении успевших отцвести яблонь.

Не похоже, чтобы он сегодня собирался на свадьбу. На Александре Романове чёрный рабочий комбинезон и выцветшая футболка. Голову украшает шляпа с заломленными на манер ковбойской полями. Он закатал штаны и свесил с пирса испачканные в земле босые ноги. Сложно представить этого мужчину суровым судьёй, но у меня хорошая память.

Ничего не говоря, сажусь рядом. Закатываю Ксенькины джинсы и тоже свешиваю ноги, но до воды они всё равно не достают.

— Ксюша сказала, что тебя можно не поздравлять, — хмуро подмечает он, заметив моё присутствие.

То, что Ксенька ввела его в курс дела — хорошо. Вот только она и сама ничего не знает и прояснять ситуацию придётся именно мне. И я проясняю настолько, насколько это возможно:

— Разве что с тем, что я не вышла замуж за того, за кого не следовало. А ты чего не приехал?

—Был жутко занят.

— Высадкой помидоров? — Я усмехаюсь, понимая, что папа даже не делает вид, будто собирался приехать.

— Почему только помидоров? — заявляет он с некоторой долей обиды. — Ещё картошку пора окучивать. А что, я много пропустил?

Прояснять — так прояснять. К тому же Яр всё равно папе никогда не нравился, поэтому гордость в голосе не глушу:

— Пропустил, конечно.Как твоя дочь вмазала бизнесмену, меценату и просто достойному мужчине Ярославу Невзорову по печении по кое-чему ещё.

Вообще-то, папа должен был удивиться, но вместо этого довольно усмехается:

— Очевидно, было за что. Но я никогда не считал Невзорова достойным мужчиной.

— Мне казалось, что он мог бы стать хорошим отчимом для Савы.Хотелось, чтобы мой сын рос в полной и относительно счастливой семье, а не как я.

Это — камешек в его огород. То, что я простила их с мамой за развод, не значит, что я о нём забыла и не напоминаю при каждом удобном случае. Но с папы где сядешь, там и слезешь:

— Без обид, Ниса, но Сава растёт хуже, чем росла ты. Отцу он не нужен, а ты такая же мать, как Ольга — увлечённая своими проблемами и амбициями.

— Пфффф.

Он снова выносит приговоры. Теперь уже мне. Неудивительно. Я могла бы поспорить, наверное, но обжаловать папины приговоры — такое же бесполезное занятие, как ругать Арта. Он тоже не собирается спорить и добавляет миролюбиво:

— Просто подумай об этом. И забери кота — он уже успел изорвать кухонный тюль и нагадить в раковину в ванной.

Воспитание котов — такое же испытание, как и воспитание детей.Оба эти испытания я, кажется, провалила.

Попросив папу потерпеть нас с Артом и Савкой до завтрашнего утра, я бреду по тропинке к дому, когда телефон начинает настойчиво трезвонить.

— Да, Ксюш, — отвечаю я, выудив мобильный из кармана. — Ты уже вернулась?

Понимаю, что сейчас она будет вытряхивать из меня подробности сегодняшнего побега и даже мысленно к этому готова, но Ксенька не собирается оправдывать ожиданий:

— Вернулась, — коротко заявляет она. — Ты мне срочно нужна. Почти так же срочно, как я была нужна тебе сегодня утром!

Судя по всему, у неё стряслось что-то серьёзное. Ускоряю шаг и отвечаю рассеянно:

— Я на улице, с папой говорила. А где ты?

— В папином кабинете. Приходи сюда. И побыстрей.

После трёх отрывистых фраз Полуянова завершает звонок, и я ускоряю шаг ещё сильней, стараясь не споткнуться в сгущающихся сумерках. Пытаюсь угадать, что именно могло произойти, но сегодняшний день оказался настолько плотно набит событиями, что мозг отказывается соображать. Я вхожу в дом и торопливо взбегаю вверх по ступенькам, почти бегу по коридору и распахиваю дверь в кабинет.

— Наконец-то, — недовольно комментирует моё появление подруга. — Иди сюда, поможешь.

В чём именно требуется помощь догадаться нетрудно. У папы ещё со времён работы в суде набралась приличная коллекция элитного и редкого алкоголя. Так принято: дарить мужчинам спиртное в знак уважения, даже если эти мужчины почти не пьют. Очевидно, дарители подозревали, что дочь Александра Романова, когда вырастет, станет относиться к алкоголю иначе, а его падчерица с присущей женщинам солидарностью будет это мнение разделять.

— А почему нужна бутылка именно с верхней полки? — интересуюсь я, прикидывая, при помощи чего большую ёмкость из коричневого стекла можно достать, потому что стоит она очень уж высоко. — Мы что-то празднуем?

— Нет! — Ксенька отодвигает стул, потому что он не позволяет забраться на необходимую высоту. — Ты собираешься мне помогать?

Я подхожу к столу и пытаюсь подвинуть его к стене, но мебель из массива оказывается слишком тяжёлой. Такое ощущение, что его в кабинет подъёмным краном устанавливали на века и теперь он сросся с паркетом. Поняв меня без слов, подруга тоже толкает стол, упёршись бедром. Не знаю, что там у Ксеньки случилось, но судя по кипящему в её крови адреналину — настоящий апокалипсис. Она прямо пышет праведным гневом — глаза сверкают, а на щеках румянец. С помощью Полуяновой стол всё же покидает насиженное место и оказывается возле стены.

— А ты собираешься рассказывать, что у нас за повод? — Я взбираюсь на стол с ногами и тянусь вверх, но моего роста тоже оказывается недостаточно.

— Помнишь, я рассказывала тебе про Кирилла? — отвечает она вопросом на вопрос.

Не церемонясь, она сдвигает на край столешницы стопку документов и устанавливает на стол высокий деревянный табурет. Выглядит не слишком устойчиво, а судя по взгляду Ксеньки, лезть на эту сомнительную конструкцию предстоит мне. Полуянова славится неуклюжестью и, взгромоздившись на табурет, может обрушить не только его, но и добрую часть стены, где на красивых застеклённых полках поблёскивает гранями бутылок коллекция папиного алкоголя.

— Помню, — киваю я и осторожно взбираюсь наверх. — И что? Он всё-таки оказалсялукизмом?

Пошатываясь, выпрямляюсь и тянусь к верхней полке. Открываю стеклянную дверцу и вытаскиваю огромную бутылку коньяка. Блин-малин! Нехило Ксенька оценила собственные проблемы!

— Не «лукизмом», а «лукистом»! — недовольно шипит Полуянова. — Но ты всё равно не угадала.

— А кем тогда? — С бутылкой в руках я стараюсь удержать равновесие на неудобном табурете. — Шовинистом? Абьюзером?

— Хуже, — выдаёт Ксенька с траурным видом. Она забирает у меня из рук трофей и уходит к секретеру за бокалами.

— А кем тогда?

Почему-то спускаться оказывается гораздо сложнее, чем подниматься. Очевидно, до этого меня манила добыча и вниз тоже смотреть не проходилось. Ножки у табурета оказываются какими-то кривыми и тонкими, поэтому я примериваюсь к тому, чтобы спрыгнуть одновременно и с него, и со стола.

—Крапивиным! — страдальчески выдаёт подруга. — Он оказался Крапивиным!

В этот момент я как раз спрыгиваю с хрупкой конструкции, и табурет с грохотом валится со стола на пол. Блин-малин. Такой шум не то что папа — его, наверное, и соседи услышали. Но я так ошарашена Ксюшиным заявлением, что почти не придаю этому значения:

— Как это? Ты что его по фотографии не узнала? И он же интересным был, ты сама говорила, и по переписке нравился…

— А не его это была фотография! — рычит Ксенька, а пока она разливает коньяк в бокалы, у неё от злости трясутся руки. — Этот гад специально зарегистрировался на сайте, чтобы со мной познакомиться! И что самое ужасное — да, он мне действительно нравился — тот, что на сайте!

Беру один из бокалов и мгновение раздумываю над тостом. Честно говоря, было бы логично выпить за Крапивина — я не ожидала от него такой инициативности, но Ксенька не одобрит. Поэтому коротко произношу:

— Ну, по крайней мере, таких ярлыков ты ещё ни на кого не вешала! — Я с глухим звоном касаюсь края её бокала своим и пью первой.

Коньяк положено пить медленно, не спеша, крутя бокал, оценивая вкус и многолетнюю выдержку, но с учётом всего, произошедшего за сегодня, правил не соблюдаем ни я, ни Ксенька. Оба снифтера мы опустошаем практически залпом и синхронно закашливаемся — горло обжигает огнём, а во рту вместо фруктовых, шоколадных и пряных ноток — горечь. Зато стальной обруч, весь день сдавливающий голову, немного ослаб.

— Он мне сегодня написал, — начинает Полуянова, позволяя со стороны наблюдать за тем, как с каждым словом у неё всё больше начинает заплетаться язык. — Пригласил на свидание. А я решила: раз свадьба сорвалась, а я всё равно уже с макияжем и причёской, чего им зря пропадать?

Киваю, подтверждая резонность и логику. А поняв, что после того, как Ксюшка закончит свой рассказ, придёт моя очередь, наливаю нам ещё по половине бокала.

— И вот представь себе: я прихожу в ресторан, а там — он! Я же даже не сразу поняла. Села за другой столик, а потом Крапивин мне в приложении написал.

— А ты что? — Стоять становится тяжело, поэтому я поднимаю многострадальный табурет и подаю подруге, а сама усаживаюсь прямо на столешницу.

— А что я? Ну, наорала на него, скандал устроила и ушла. Потом в машине разревелась, а заблокировала его везде. Он же мне нравился, понимаешь? По-настоящему нравился! Не Крапивин, а тот, за кого этот придурок себя выдавал!

— Ну, технически это один и тот же человек, — многозначительно хмыкаю я, а видя, как Ксенькина злость от моего заявления вскипает, как вода в переполненном чайнике, добавляю: — А из-за чего вы расстались вообще?

Отпиваю ещё немного коньяка, приготовившись слушать. Крапивин для Ксеньки — некто вроде Князева для меня. У них ещё в школе были странные отношения, о которых Полуянова до сих пор предпочитает не распространяться. Она столько лет делала вид, что между ними вообще никогда ничего не было, но судя по сегодняшнему — очень даже было. Я превращаюсь в концентрированное внимание, а подруга, сделав для решительности пару глотков, собирается поведать страшную тайну, но в этот момент распахивается дверь кабинета и атмосферу уютно-доверительной пьянки разрушает хмурый папин взгляд и громогласное:

— Вашу ж мать!

Ксенька от услышанного испуганно округляет глаза и, кажется, даже трезвеет немного. Она папу опасается несмотря на то, что отношения у них хорошие. Александр Романов заменил ей отца, и Ксюшка испытывает к нему безоговорочное уважение. Уверена, она уже сожалеет о своём порыве и с минуты на минуту примется извиняться. Зато на меня папин устрашающий вид не производит абсолютно никакого впечатления:

— Вообще-то, слово «мать» в нашем случае следует использовать во множественном числе, поскольку они у нас с Ксюшкой разные, — заплетающимся языком заявляю я, многозначительно поднимая указательный палец.

— Аниса! — рявкает он. — И после этого ты будешь мне рассказывать, что Савкино детство лучше твоего?!

Не знаю. До этой секунды я про Савку почти не думала. Молоточек вины больно бьёт куда-то в район груди, но я лишь морщусь и заглушаю фырканьем его неприятный стук. Папа входит в кабинет и обводит его цепким судейским взглядом:

— Это ты так свою вторую несостоявшуюся свадьбу празднуешь, Ниса?

— Вторую несостоявшуюся свадьбу, которую ты пропустил! — дерзко поправляю я — не про Крапивина же ему рассказывать.

Папа качает головой так укоризненно, что даже мне становится неуютно, а Ксенька вообще, судя по всему, мечтает провалиться сквозь пол. Отец переводит взгляд с меня на неё, принюхивается и, заметив бутылку с бокалами на столе, констатирует:

— Кто же вас вырастил таких… — он подбирает максимально подходящее и минимально нецензурное определение, остановившись на: —алкогольвиц?

Ксенька краснеет, а я хмыкаю:

— Интересный вопрос, пап, — хмыкаю я. —С тех пор как у меня родители развелись, я всегда затрудняюсь на него отвечать.

Винтажный коньяк серии ХХО, помимо горечи на языке и пожара в горле, придал смелости, и сейчас мне даже хочется поддеть отца, но он не в том возрасте, чтобы вестись на мои детские провокации:

— Марш по комнатам, — мрачно произносит он, а остановив взгляд на мне, добавляет: — Тебя сын потерял, он один засыпать боится. А белый хвостатый монстр каким-то образом пробрался в холодильник. Когда я говорил, что вы можете остаться до утра, я погорячился.

Очень хочется поспорить. Потому что Савка, вообще-то, умеет засыпать под мультики, а Арт не монстр, хотя в случае с холодильником его это не оправдывает, конечно. Но, уловив мой боевой настрой, Ксенька утаскивает меня из кабинета под папино ворчание о том, что когда он просил нас перестать враждовать, он, вообще-то, не это имел в виду.

— Сейчас Савку уложу и приду, — заговорщически шепчу я, пока Полуянова тащит меня по коридору и кивает.

Ноги заплетаются. Обещаю себе не больше не смешивать усталость, эмоции и крепкий алкоголь, потому что результат получается так себе.

Савка не спит, хотя телевизор на повторе крутит мультфильм о красной гоночной машине с глазами. Блин-малин. Папа оказался прав. В очередной раз.

— А что это там так громко упало? — сонным голосом интересуется сын, заметив моё присутствие.

Бормочу так, чтобы он не услышал:

—Моя самооценка как родителя.

— Что? — Савка высовывает нос из-под одеяла и прислушивается, но повторять я, естественно, не собираюсь.

— Ничего, зайчик. Засыпай.

Опускаю пойманного под дверью гостевой спальни Артаса на одеяло, а сама ухожу, а смежную ванную, чтобы переодеться в одну из Ксенькиных пижам.

Стоит минут пять почесать Савке голову, как сопение становится громче, а дыхание — глубже и ровнее. Я на всякий случай чешу его ещё какое-то время, а потом, оставив сына на попечение кота, беззвучно открываю дверь и выглядываю в коридор.

Голоса папы и Полины Сергеевны приглушённо доносятся с первого этажа. Слов не разобрать, но я по интонации легко могу угадать, что он ворчит на меня и Ксеньку. Это может показаться странным или даже смешным, но Александр Романов до сих пор обладает для нас с обеими Полуяновыми таким нерушимым авторитетом, что способен разогнать нас — взрослых и самостоятельных — по углам, как нашкодивших котят. И как Ксенькина мать с ним живёт вообще?

На цыпочках пробираюсь в соседнюю спальню, где подруга, тоже переодевшаяся в пижаму, сидит на подоконнике, с мрачным видом разглядывая тёмное небо за окном.

— Хочешь, схожу за остатками коньяка? — предлагаю я, устраиваясь рядом. — Уверена, папа не стал убирать начатую бутылку на самый верх, а замок его кабинета я легко могу взломать.

— Не надо. — Она с досадой отмахивается. — Это был минутный порыв. Уже прошло.

— Тогда рассказывай про Крапивина, — легко соглашаюсь я с отказом.

Мне и само́й пить не очень хотелось. Той стадии опьянения, в которой я уже нахожусь, вполне достаточно для того, чтобы напряжение сегодняшнего дня немного отпустило. Оно вернётся завтра в компании с похмельем, но сейчас мне лениво и безмятежно хорошо. Облокотившись спиной на прохладный оконный откос, я слушаю.

— Ты же сама когда-то советовала мне к нему присмотреться, помнишь? — спрашивает Ксюша и продолжает, после короткого «угу»: — Я присмотрелась. И сначала мне даже казалось, что Кирилл — неплохой вариант. Он ведь действительно может быть классным, когда хочет. Мы встречались какое-то время, до выпускного. А на выпускном я его бросила.

— Почему?

— Да потому что тогда он казался мне скучным и пресным. Он всё время звонил и писал, спрашивал, чего мне хочется, всегда старался сделать по-моему, и меня это бесило. Крапивина в моей жизни было слишком много, понимаешь? Настолько много, что мне захотелось сбежать.

Хмыкаю понимающе. Все следующие Ксенькины кавалеры от Крапивина отличались кардинально. Уж они-то были веселее некуда — давали ей качаться на эмоциональных качелях ежедневно и без перерыва. И вот за такими бегала сама Ксенька. Истерила от ревности, злилась на игнор, устраивала скандалы после измен — скучать было некогда.

— И что, вы ни разу не говорили за десять лет? — интересуюсь у Полуяновой я.

— Мы на выпускном такого друг другу наговорили, что в новых встречах и беседах отпала необходимость. — Она сползает с подоконника и устало падает на кровать.

Со стороны всегда проще разобраться в чужих отношениях. Родной отец Ксеньки был таким же, как большинство её ухажёров. Она уже была достаточно взрослой, чтобы помнить. Их семья развалилась после очередной измены и рукоприкладства. Подруга вспоминает его не иначе как матом, но почему-то с завидным упорством пытается строить собственные отношения с ему подобными экземплярами. А с такими, как Кирилл ей скучно и пресно.

— Но ведь он сделал первый шаг, — резонно подмечаю я. — Очевидно же, что ты ему всё ещё нравишься. И он тебе нравится, пока ты не признала в нём Крапивина. Может, сто́ит дать ему шанс?

— После того как сегодня я снова наговорила ему гадостей за его враньё?

— Не враньё, а экстравагантный подкат, — хихикаю я с подоконника.

— Ты что, заделалась в его адвокаты? — Ксенька злится, но тут же зевает и неуклюже переводит тему: — Ты из-за Князева от Невзорова сбежала?

Я тоже зеваю, успев за время зевка обдумать ответ:

— Нет, конечно. Просто Яр — тот ещё козёл, вот и всё.

— Ну-ну, — сонно отзывается Ксенька, покачивая свешенной с кровати босой ногой. — Невзоров ведь не изменился. Просто после возвращения Лиса тебе нужен был предлог, а Ярослав тебе его дал.

— Зачем мне предлог, если Князев скоро женится на другой?

Ответом на этот вопрос становится мерное сопение с кровати. И, хотя поддержка подруги мне бы сейчас тоже не помешала, я укрываю Ксеньку пледом и ухожу. Савка тоже спит, а кот при моём появлении лениво приоткрывает один глаз, но тут же закрывает, признав хозяйку. В доме тишина. За окном приглушённо лает соседская собака.

Ксенька права. Если бы не Князев, я не сбежала бы со свадьбы с Невзоровым. Привычно проглотила бы обиду, а на то, что Яр — тот ещё козёл, закрыла глаза. Это Лис своим возвращением, своей правильностью и честностью, сдвинул меня с привычной орбиты.

Пальцы сами набирают его номер. Я ведь стёрла его, но всё это время помнила.

—Зачем ты вернулся? — шёпотом спрашиваю я у доносящихся из трубки длинных гудков. — Зачем?

Столько всего готова сказать ему сейчас. Признаваться в чувствах. Обвинять. Умолять. Но вызов остаётся без ответа. Сейчас я не уверена, но утром наверняка решу, что это к лучшему.

Мне тоже не помешает поступить правильно, хоть раз. Забыть о Князеве. Не лезть в его жизнь. Позволить Елисею жениться и попробовать быть счастливым. У меня без него не получилось, ноу него всё получается лучше.

15.Дом

8 июня, воскресенье

With the Devil I'm Going Down — Steelfeather

Утро начинается с телефонного звонка, надоедливого и неприятного. Похмельной голове абсолютно всё равно — коллекционный я вчера пила коньяк, винтажный, или марочный. Болит она всегда абсолютно одинаково, поэтому первым желанием становится нащупать телефон и швырнуть его с тумбочки куда подальше. Не люблю, когда планы расходятся с действиями, поэтому до самого надоедливого и бессмысленного изобретения человечества дотягиваюсь быстро. И всё же, прежде чем задать ему направление полёта, удосуживаюсь открыть один глаз, чтобы посмотреть имя того, кто осмелился меня будить.

Блин-малин. Планы меняются слишком быстро.

— Князев? — Голос у меня сейчас такой, как будто я только что не проснулась, а как минимум восстала из преисподней.

Лучше было вообще не отвечать, чем так. Он же теперь невесть что обо мне подумает. Хотя вряд ли после всего, что между нами произошло, он способен думать обо мне хуже, чем сейчас.

— Ты звонила, Романова?

Несмотря на то что голова болит по-прежнему, я начинаю соображать достаточно трезво. Потому что внезапно осознаю один очень важный факт:всё это время у Князева был мой номер. Тот, новый, который я сменила для того, чтобы он меня не нашёл. Что ему стоило узнать номер у Шумилова через Катю? Ничего не стоило. Скорее всего, он получил его в тот же день, как я привела в действие дурацкий план побега.И имея мой номер, он за столько лет ни разу не позвонил,пока я не сделала это первой. Блин-малин.

Это осознание тут же сменяется новым, столь же поразительным. Голос у Лиса такой же, как и у меня — сухой, трескучий, скребущий слух наждачной бумагой. Он тоже это понимает, поэтому откашливаемся мы синхронно. Неужели Князев тоже пил? Быть такого не может. Он же не только не пьёт, но и морщится при виде алкоголя как Арт, когда я ему вместо буженины предлагаю кошачьи капли «Хелавит».

— Предположим, — заявляю я и понимаю, что откашливание ничуточки не помогло.

Воды бы попить, но воды рядом нет. И Савки нет, наверное, он уже проснулся и убежал на кухню. Только кот, свернувшийся белым клубком в ногах, открыл один глаз и наблюдает за мной. Вторым он, очевидно, продолжает видеть сон, который я потревожила.

— Зачем? — интересуется Князев, чьи успехи вернуть голос к обычному тоже незначительны.

Признаю́, вопрос хороший. Вчера в одиночестве, в темноте, после коньяка, мне много чего хотелось ему сказать. Но сейчас и опьянение отпустило, и я передумала.

— Уже неактуально. Ты нужен был мне вчера ночью, а не сегодня утром.

Он какое-то время молчит, чем почти убеждает меня в том, что вчера тоже пил. Обычно ведь Лис соображает куда быстрее. Но его ответ объясняет это молчание.

— Вчера, — эхом повторяет он. — Ночью.Тебе нужен был я?

Теперь молчу я, пытаясь понять ход его мыслей, и меня снова осеняет. Князев не знает о том, что я вчера не вышла замуж за Невзорова. Кати, которая могла рассказать Шумилову, на свадьбе не было, а Ксенька, которая могла поведать о моих вчерашних приключениях самой Кате, была слишком занята переживаниями о Крапивине.И Лис сейчас на полном серьёзе считает, что вчера я звонила ему во время своей первой брачной ночи. Блин-малин.

Я разражаюсь истерическим смехом. Смех получается таким же, как и голос — хриплым и каркающим, но контролировать себя сейчас не получается.

— Тебе правда смешно, Романова? Издеваешься? — Лис возвращает меня к действительности, и от серьёзности его тона хохот обрывается так же внезапно, как и начался.

«Оказывается, это больно» — звучит в голове голосом из прошлого. Его голосом. Когда-то я ранила Лиса тем, что просто улыбалась другому.Он ведь не знает про вчера. И думает, что я с Невзоровым… чёрт. Я ведь снова ранила его. Мысленно проигрываю в голове диалог, в котором рассказываю Князеву всё про вчера, и вообще про всё. Как приезжаю к нему, где бы он ни был и извиняюсь.Долго-долго, пока не простит.

Потом сама себя останавливаю. Это ведь я вчера сбежала со свадьбы, а невеста Князева никуда не делась. Он всё ещё планирует свадьбу.И всё ещё любит другую. Для Князева ничего не изменилось. А скажи я ему сейчас, что в очередной раз сбежала из-под венца — лишний раз подчеркну собственную никчёмность в его глазах. Не хочу. Злюсь на себя за неуместные глупые мечты и отвечаю грубей и резче, чем необходимо:

— Извини, это нервное. Ты звонил узнать, всё ли со мной в порядке? Так всё в порядке, можешь не переживать.

— Действительно, — отвечает он отрывисто. — Я просто спросонья забыл, что ты ненормальная.Впредь не забуду.

После этого Князев кладёт трубку первым и не прощаясь, а я снова разражаюсь истерическим смехом, хотя правильней было бы расплакаться. Пусть о том, что я не вышла замуж за Ярослава, ему расскажет кто-нибудь другой. Шумилов. Катя. Не важно. Это всё равно уже ничего не изменит.

После нашего разговора уснуть уже не получается, поэтому я наскоро умываюсь, чищу зубы и в компании упирающегося кота спускаюсь на кухню.

Там светло, тепло и уютно. В лице старшей Полуяновой папа получил ту самую образцовую жену, о которой когда-то мечтал. Сейчас на огромной, сверкающей глянцем фасадов кухне, она порхает от холодильника к плите, с улыбкой и идеальной причёской, умудряясь одновременно что-то жарить и поддерживать диалог с мужем. Я бы закомплексовала, но быстро передумываю — из-за стола мне вяло машет рукой Ксенька — такая же взлохмаченная и опухшая.

—М-да…— хмуро выдаёт папа вместо приветствия, переведя взгляд с приёмной дочери на родную, но в отличие от Ксеньки, меня его демонстративным презрением не пронять.

— Доброе утро. — Я опускаю Арта на пол, и он деловито вертит мордой, стратегически оглядывая кухню на предмет запрещёнки. — Полин Сергевна, а можно мне тоже таких оладий, как у Ксюши?

Для того чтобы голова перестала болеть — нужно поесть, хоть и не очень хочется. Но запахи на кухне витают аппетитные, а оладьи на Ксенькиной тарелке выглядят очень даже ничего. Я усаживаюсь за стол и, подперев руками гудящую голову, выжидательно смотрю на хозяйку.

— Доброе утро, Ниса, — щебечет Полина Сергеевна, и я завидую её сдержанности. — Сейчас подам.

— Что на вас обеих нашло вчера? — интересуется папа, поняв, что его многозначительный взгляд не произвёл на меня запланированного эффекта.

— Временное помутнение рассудка. — Ксенька, как более совестливая, отвечает за нас обеих. И обещает тоже за обеих: —Мы больше не будем.

Довольно хмыкнув, я поближе придвигаю к себе тарелку с оладьями. Полуянова, может, и не будет больше, а вот за себя я, с учётом происходящего, не ручаюсь. Тем не менее, папа, кажется, твёрдо вознамерился получить такое же обещание и от меня:

— Ниса? — Он отвлекается от завтрака и качает головой: — Это общение с Невзоровым так на тебя повлияло.

Я, не удержавшись, хихикаю. Выбираю между сметаной, сгущёнкой и мёдом — они выстроились в центре стола в одинаковых пузатых банках. Мысленно воспроизведя короткую считалочку, отдаю предпочтение мёду. Заявляю бесстрашно:

— Между прочим, Невзорова я выбирала, руководствуясь правилом импринтинга[1]. И он так бесил тебя в большей степени потому, что слишком на тебя похож.

— Что? — округляет глаза папа. — Это ты вообще с чего взяла?

Прежде чем ответить, я отрезаю большой кусок оладьи, поливаю его мёдом и отправляю в рот.

— Да вы почти одинаковые, пап. — От мёда, чая с лимоном и тёплых оладий, головная боль медленно отступает, утекая куда-то от висков к затылку, и я продолжаю ещё убедительней: — И внешне, и по характеру. Невзоров — такой же амбициозный деспот.

— Деспот?! — переспрашивает он, округляя глаза, и тут же поворачивается к старшей Полуяновой. — Полина, вот скажи, я деспот?!

Теперь хихикает Савка, хотя вряд ли понял, что такое «деспот» — просто уловил моё веселье. Ксенька тоже смеётся, но так, чтобы папа этого не заметил. Она делает вид, что у неё внезапно проснулся аппетит, и склоняется над тарелкой.

— Ну конечно, нет, Саш, — мягко отвечает Полина Сергеевна, кладёт ладонь папе на плечо, и я отвожу взгляд.

Для Полины любовь — это безоговорочная поддержка. Времена, когда я считала её своим врагом номер один, давно в прошлом, и всё же, отделаться от неприятного жжения в груди не получается. Потому что я слишком хорошо знаю, что мама ответила бы иначе. Она сказала бы «деспот, конечно, но я тебя всё равно люблю». А потом рассмеялась бы, звонко и заразительно. В этом их существенная разница. И поймав папин взгляд, я вижу, что он тоже об этом подумал.

Он ведь выглядит полностью довольным жизнью. Тем, кто получил всё, чего хотел. И всё же, иногда в отцовском взгляде проскальзывает досада. Горькая и разрушительная. Папа никогда не скажет об этом прямо, но я отчего-то уверена — он жалеет о разводе и дорого бы отдал, чтобы всё вернуть. Именно об этом он думает, когда вместо того, чтобы проводить время с Полиной в доме, напоминающем картинку из журнала интерьеров, сутками пропадает на своих плантациях — загорелый до черноты и испачканный землёй. Но ничего не станет менять.Для него любовь — это жёсткие принципы. Результат профдеформации, не иначе.

После этого завтрак проходит спокойно и почти идеально до тех пор, пока Арт не обрушивается на стол в стремительном прыжке с дизайнерского комода и не переворачивает банку сметаны. Он успевает окунуть в неё морду и уносится обратно под комод, оставив присутствующих в состоянии недоумения и праведного гнева. Пока Ксенька и Полина Сергеевна пытаются выудить кота из-под шкафа, а папа — выразить мнение обо мне и моём коте в наименее нецензурных выражениях (и те и другие попытки одинаково безуспешны), мы с Савкой торопливо доедаем оладьи.

Переглядываясь с сыном так, словно это мы только что прыгали с комода на стол, я понимаю, насколько наша семья, состоящая из ненормальной меня, пятилетнего ребёнка и одержимого идеей снова загреметь в больницу кота, выбивается из привычных рамок. Невзоров нам определённо не подходил. Так же, как и Семёнов. Нам, кажется, вообще никто не подходит — мы сами по себе достаточно колоритны.

Сборы занимают меньше получаса. Я переодеваюсь в позаимствованное у Ксюшки платье, собираю пожитки, состоящие из ноута, сломанных наушников, кошачьего лотка, корма, миски. Устраиваю Арта в переноске и вызываю такси.

— Ты обещала передать Князеву документы, — напоминает папа, когда я с переноской в одной руке и Савкиной ладошкой в другой собираюсь выйти за ворота.

Он протягивает запечатанный белый конверт и смотрит на меня выжидательно, но я качаю головой.

— Я не обещала. — Точно помню, что не говорила отцу ничего подобного. Я вообще все свои обещания помню, и такого среди них точно нет. — У меня нет намерений встречаться с Князевым и разговаривать с ним на отвлечённые темы, пап.

Потому что сложно теперь будет с ним встречаться. И разговаривать тоже — сложно. Раньше, на мысленный упрёк о том, что Князев женится, я всегда решительно отвечала само́й себе: «ну и что, я тоже скоро выхожу замуж». А теперь мне нечего ответить. И от этого почему-то так горько, как будто я только что вместо мёда оладьи в настойку полыни макала.

— Это ещё почему? — криво усмехается отец.

Но безразличие в его тоне не способно меня обмануть. Папа переживает за меня и готов выслушать, если я сейчас решусь вывалить на него собственные тревоги и моральные терзания. Я не стану. Просто коротко отвечаю:

—Он женится, пап.

— Он не делает ничего, чего бы не делала ты сама, — парирует он и резонно добавляет: —Причём дважды.

Блин-малин. Где я там минуту назад сочувствие разглядела? Не было там сочувствия. Одно сплошное злорадство.

— Давай сюда свои документы. — Я ставлю переноску на землю, и сама выхватываю конверт из папиных рук.

Сую его в сумку на плече и, едва не забыв о коте, ухожу, напоследок обижено хлопнув калиткой. К счастью, такси уже ждёт за забором.

— Кто такой Князев, мам? — интересуется Савка, едва мы оказывается на заднем сиденье, и тут же объясняет собственный интерес: — Вы всё время про него говорите. Это как князь из мультика про богатырей?

Я усмехаюсь, но горько. Заедаю привкус настойки полыни на языке, обнаруженной в сумке жвачкой и, отвечаю невпопад не столько сыну, сколько само́й себе:

— Нет.Он не князь, он — королевич.

— Это как? — любопытствует он, а я, чертыхнувшись, бормочу:

— Забудь.

И перевожу тему, потому что просто так Савка не забудет.И я не забуду.

Первым делом приходится всё же ехать по старому адресу — нужно забрать машину. Следовало сделать это ещё вчера, но вчера категорически не хотелось.

— Ого, — комментирует Савка, когда мы оказываемся на парковке Невзоровского дома.

У меня в голове вертится много других, подходящих ситуации слов, но я стараюсь не использовать ненормативную лексику при ребёнке. Хорошо, что сын только учится читать, и делает это без энтузиазма. Но даже его впечатлили четыре огромные буквы, написанные на капоте ярко-розовой краской:

— Су… — начинает он по слогам, а я торопливо снимаю Харриер с сигнализации и заталкиваю Савку в машину, потому что слово хоть и литературное в целом, но не предназначенное для использования в детском обиходе.

О том, кто именно отомстил мне подобным способом, гадать не приходится. Несмотря на то что вчерашний день получился для меня крайне продуктивным на оскорблённые мужские чувства, я уверена, что Князев мог бы придумать слово пооригинальней, а вот Невзорову моя машина всю ночь мозолила глаза. Поэтому перед тем, как сесть за руль, я ищу взглядом окна Ярослава и на всякий случай посылаю в ту сторону воздушный поцелуй. Я оценила месть за вчерашнее. И надеюсь, что на этом она закончится. А капот я покрашу. Всё равно собиралась отправить машину на полировку.

— А что там написано, мам? — Савка держит в руках переноску и Арт, почуяв слабину, вытаскивает через решётку лапу и пытается выбраться на свободу.

— Ничего хорошего, — негромко ворчу я с переднего сиденья, торопясь поскорее покинуть негостеприимную парковку.

— Что?

В кого он такой настырный? Ведь ни у меня, ни у Семенова нет подобной въедливости и дотошности.Такой настойчивости. Знаю, у кого она есть, но отец моего сына — не он.

— Написано «супер», зайчик.

— А почему, когда я хотел рисовать на машине, ты не разрешила? — Он осторожно засовывает кошачью лапу обратно в переноску.

— Потому что на машинах не рисуют, Сав. И эту надпись придётся стереть.

— Жалко, — вздыхает он, но тут же оживляется: — А пока не стёрла, можно я рядом жука нарисую?

— Можно, — усмехаюсь я. — Только совсем небольшого, ладно?

Он соглашается на небольшого. Говорит, что жуки вообще обычно маленькие. А потом долго рассказывает о пауках. О том, что у них восемь лап и восемь глаз. Откуда он вообще знает про всё это? Я терпеть не могу насекомых, поэтому, пользуясь тем, что Савка увлёкся рассказом и не задаёт вопросов, погружаюсь в собственные размышления.

О том, что нужно отдать документы Князеву. Отвезти Харриер к автомаляру. Позвонить Кате и рассказать, что я так и не вышла замуж. И маме. Хотя маме, кажется, всё равно. С делом Тима тоже нужно что-то решать, я ведь дала ему обещание вызволить из изолятора — придётся его выполнять.

Серые многоэтажки рядом с парком время совсем не тронуло. Они такие же, какими были десять лет назад и ещё за десять лет до этого. Лишь деревья во дворе стали выше. И на их фоне дома стали казаться меньше. Или это просто я выросла, поэтому всё вокруг перестало выглядеть монументальным.

В последние годы я редко бывала здесь. Даже после того, как уехала мама, я предпочитала снимать квартиру поближе к новому городу и работе, а сюда не приезжать. Слишком густой вокруг туман воспоминаний — даже дышать трудно становится.

На это дерево я, будучи в возрасте Савки, пыталась залезть, а слезть потом не смогла — испугалась высоты, и папе пришлось лезть за мной и снимать. С этой качели чуть позже сорвалась и в кровь разбила коленку. До этого перекрёстка меня когда-то Тим провожал после тренировок. А здесь, на развилке, мы всегда расходились с Лисом, когда я шла к своему дому, а он — к своему.

Подъезд — ещё хуже. Перила давно не крашены, и откололся край ступеньки на первом этаже, но я едва это замечаю. Здесь воспоминания другие — более поздние. Если постараться, можно сосчитать количество поцелуев, которыми начиналась и завершалась каждая наша с Лисом встреча. Потому что на улице — нельзя, а дома — родители. Не хочу считать. Сколько бы ни получилось в итоге, будетслишком мало.

Помимо переноски с Артом — несмотря на диету он весит как три обычных среднестатистических кота — и сумки, я волоку на второй этаж два пакета с продуктами — слишком давно в старой квартире никто не появлялся. Холодильник точно пуст. Но вещи, бытовая химия и техника должны были остаться.

Я открываю дверь и сразу же сваливаю сумки на пол. Таскать тяжести по лестницам в моём состоянии — худшее из занятий. Хотя похмелья уже не чувствую, только вселенскую усталость.

— Будь здоров, — желаю я чихнувшему от пыли Савке.

— Спасибо, мам. — Сын с любопытством оглядывается по сторонам, потому что для него всё вокруг ново и интересно.

У него нет тумана воспоминаний. Как и у кота, который выпущенный из переноски важно вышагивает по коридору. А мне хочется закрыть глаза, потому что именно в этой квартире я когда-то мечтала о будущем. Считала весь остальной мир придурками, с одним лишь рыжеволосым веснушчатым исключением. Здесь виде́ния о последних месяцах учёбы самые яркие. Наша подготовка к проекту по праву. Наши игры в Варкрафт. Эхо памяти снова говорит со мной голосом Лиса.

«Я могу быть другим, если хорошим тебя не устраиваю».

«Я ждал десять лет. Несколько месяцев ничего не изменят».

«У тебя отец — судья. Если он об этом узнает, я легко могу представить, с каким лицом он будет выносить мне приговор в том самом зале, куда ты водила меня на несвидание».

Это фразы звучат так оглушительно, что почти больно. Они сбивают с ног, и я облокачиваюсь спиной о коридорную стену. Жмурюсь и сжимаю кулаки, пытаясь успокоить сердце. Оно так бьётся, что сейчас выпорхнет на волю из грудной клетки.

— Мам, а где праншет можно зарядить? — возвращает меня к действительности Савка, и решение насущных проблем развеивает туман воспоминаний.

Прошлое в прошлом. Я стираю пыль и разгоняю облюбовавших квартиру пауков. Проверяю, вмещаюсь ли ещё в старую одежду. Усмехаюсь, обнаружив в детской розовые гетры. Готовлю поздний обед, плавно перетекающий в ужин.

Теперь моя детская комната становится Савкиной. Память — ужасная штука. Возвращение куда-то всегда воскрешает воспоминания, не спрашивая разрешения. И пусть в той кровати, где я когда-то по вечерам мечтала о совместном будущем с Лисом, теперь мой сын, разглядывая узоры потолка, мечтает о чём-то своём.

Я же переезжаю в мамину спальню. Звоню Кате, чтобы рассказать о случившемся вчера, без лишних подробностей. Знаю ведь, что об этих подробностях с большой долей вероятности через Шумилова узнает Князев. Не потому, что Катя тут же побежит рассказывать, нет. Просто они с Никитой — это вечное «мы» — одно целое, и о том, что знает она, автоматически знает он.

К счастью, правило работает в обе стороны и от Кати я, в свою очередь, узнаю́, что она поссорилась с Ником. Он явился домой только под утро, пьяный настолько, что еле ворочал языком.Я знаю, с кем он пил и почему.

А уже перед сном меня поражает третьим за этот день осознанием. Хоть Князев и женится, хоть и любит свою невесту, хоть и изображает холодность очень убедительно, на самом деле я ему небезразлична. Осталось только узнать — насколько.

Я не сдамся. Не сейчас.

Моя жизнь — результат моих собственных выборов. И другой у меня не будет.

[1] Одна из теорий, объясняющих, почему женщины предпочитают мужчин, похожих на их отцов.

16.Корона

9 июня, понедельник

Karma —Letdown.

— Мама! Нет! — кричит Савка так, что слышу не только я, но и все соседи — стены-то в старых панельках картонные.

От этого крика, ещё и раздавшегося так неожиданно, я подпрыгиваю на месте и огромный паук, которого я только что собиралась прихлопнуть розовым тапком, успевает на своих восьми лапах умчаться за кухонный шкаф.

—Это же Гоша! Его нельзя убивать!— Сын полон настолько искреннего возмущения, что даже слёзы в глазах стоят.

Гоша? Откуда он имя вообще такое взял? С коротким выдохом опускаю сжатый в руке пушистый тапок. Хорошо Савка не видел, как я вчера этим же тапком расправилась с несколькими родственниками несчастного Гоши. Оказалось, что пока люди в квартире отсутствовали, пауки посчитали её свободной и переехали целым паучьим кланом, с которым я теперь веду беспощадную войну.Но кто мог знать, что Савка решит принять сторону противника?

— Хорошо, — я миролюбиво киваю, чтобы не расстраивать ребёнка, тем более Гоша всё равно сбежал. — Садись завтракать. Не буду я его убивать.

Мысленно добавляю «при тебе», потому что, если мы с пауком окажемся один на один — пусть победит сильнейший.

Арт с довольным видом лежит прямо на кухонной столешнице, но поскольку еды на ней нет, я не спешу его прогонять. Кот в отличие от сына безоговорочно принял мою политику борьбы с пауками. Даже сожрал вчера парочку. А потом его трижды стошнило, поэтому я ещё не решила, нужен ли мне такой помощник, или лучше обойтись своими силами.

После завтрака я завожу Савку в сад, а сама первым делом мчусь к знакомому автомаляру, чтобы обрадовать его тем, что Харриеру теперь требуется не только полировка, но и покраска, причём срочно.

Пашка понимает это сам и без лишних слов — едва увидев капот моей машины, он принимается хохотать и смеётся так долго, что у него на глазах выступают слёзы. Ему приходится снять испачканные в разводах краски перчатки, чтобы их утереть.

— Это кто же так сильно тебя любит, Аниса? — любопытствует он, отсмеявшись, и обходит Хорёк вокруг, чтобы убедиться, что надпись всего одна.

Пашка тоже окончил нашу школу, но на год раньше. И на карате к Андрею Владимировичу тоже ходил, поэтому ему позволена некоторая фамильярность.

— Скорее не меня, а тебя, — усмехаюсь я, выбираясь из машины. — Это ведь тебе мне теперь предстоит заплатить за покраску бампера.

Сразу констатирую, что весь бокс занят, а значит, оставить Харриер у Пашки прямо сейчас, как я втайне надеялась, не выйдет. И автомаляр, хмурясь, подтверждает опасения:

— Я бы и рад, конечно, но в ближайшие дни вообще всё расписано.

Понимаю, но смотрю на него с мольбой:

—Паш, ну, может, кому-нибудь надо не так срочно, как мне? А я доплачу.

Не поверю, что у всех остальных его клиентов тоже на машинах написаны большими буквами неприятные слова. Собеседник достаёт из кармана небольшой потёртый блокнот и задумчиво чешет затылок.

— Сейчас лето. Сезон, — вздыхает Пашка, а потом добавляет виновато: — Могу скрепя сердце записать на двадцать пятое июня.

— Двадцать пятое? — Представив, что всё это время придётся ездить так, как есть, ужасаюсь. — А раньше вообще никак?

— Не-а. — Автомаляр качает головой, и, хотя он никак этого не показывает, кажется, что моя ситуация втайне его веселит.

Я всё-таки прошу его записать меня хотя бы на двадцать пятое,раз уж больше некуда. Конечно, он в городе не единственный, кто может закрасить надпись, но он тот — кто точно сделает это качественно. Я уверена, что после его мастерской краска не вздуется, не будет отличаться от оригинала и вообще Харриер будет выглядеть как новенький. К кому попало я свою машину точно не повезу, а значит — придётся ждать.

Решив поставить Хорёк на стоянку и перебиться пару недель на такси, я по пути набираю Ксеньку, которая на простой вопрос «как ты?» внезапно всхлипывает и выдаёт:

— Попыталась помириться с Крапивиным, но получилось только рассориться ещё сильней.

— Ооо… — только и получается выдать в ответ. — А почему?

Сегодня на улице настоящая жара. Кондиционер приходится выкрутить на максимум, а жакет — снять и бросить на пассажирское сиденье. На светофоре едва не случается аварии, когда водитель легковушки в соседнем ряду, залюбовавшись надписью на капоте Харриера, забывает вовремя затормозить.

— Да потому что Кир — придурок! — возмущённо шипит в трубку Полуянова. — Потому что у него самый невыносимейший на свете характер! Потому что когда я говорю ему одно, он умудряется всё переврать и понять по-другому!

—Ясно — он тебе всё ещё нравится, — смеясь констатирую я, а Ксенька так рьяно трижды кричит «нет», что теперь я точно уверена: подруга втрескалась в Крапивина по уши.

Но пока я раздумываю над тем, стоит ли её переубеждать, она умело меняет тему:

— А знаешь, с кем у меня сегодня заседание?

— С кем? — переспрашиваю я, не сразу поняв ход Полуяновских мыслей.

— С Князевым!

Уверена, она говорит это мне назло. Дразнит умышленно, в отместку за то, что я только что озвучила вслух тайну, о которой она не решается думать. На этой неделе Тима увезли в краевой следственный изолятор, и у меня само́й процессов с Князевым нет. Я мрачнею, но совсем ненадолго:

— Пойду вместо тебя! — с готовностью заявляю я, не утруждаясь выяснением, что это вообще за заседание и по какому делу, потому что мне, в общем-то, всё равно.

— Ага!Значит, он тебе всё ещё нравится! — Ксенька радостно возвращает мне шпильку в надежде на то, что я стану отпираться, но я за ночь успела подумать о многом и отпираться не собираюсь:

— Ты не представляешь себе насколько.

В моём ответе столько искренности, что подруга опешивает на мгновение.

— Нис, он же женится. — От этого заявления беседа мигом теряет тот озорной настрой, которым была насквозь пропитана только что.

— Я помню, Ксень. Но его невесты ещё нет в городе, соответственно, дата бракосочетания ещё не назначена, зато в день моей свадьбы Лис напился с Шумиловым. Разве это не должно давать надежду?

Из трубки раздаётся долгий, полный сомнений вздох.

— Не должно. Потому что потом, когда эта надежда разобьётся,а она разобьётся, будет больно. Ты же знаешь Князева. У него всегда и по любому поводу есть план, и он никогда от него не отступает. Если он решил жениться — он женится, как бы ты ни маячила у него перед носом.

Она говорит очень мудрые и правильные вещи, но я не хочу их слушать, потому что уже настроилась во что бы то ни стало доказать Лису, что ни невеста, ни свадьба, ему не нужны, а я, наоборот — нужна.

—Ты просто не умеешь правильно маячить. Во сколько у тебя с ним процесс?

— Ох, Ниса…

— Во сколько процесс и по какому делу? — с нажимом произношу я таким тоном, который не допускает возражений и пререканий.

— Дело Шаповалова. По нему Стародубцев обвинение поддерживал, но он ушёл на больничный, поэтому на неделе его заменяет Лис. Через полчаса.Ты не успеешь.

Но я уже разворачиваю машину, потому что если поеду прямо сейчас, то как раз буду у городского суда вовремя.

— Встречаемся на парковке — передашь документы по делу. — После такого безапелляционного заявления я кладу трубку, пока Ксенька не вздумала снова пытаться меня переубедить.

Вчера, долго ворочаясь в постели и пытаясь уснуть, я решила попробовать вернуть Князева. Какой бы глупой ни казалась эта идея. Как бы ни страшила перспектива ранить саму себя осколками разбитых надежд. Сколько бы слёз ни пришлось пролить, если мой план не увенчается успехом.Князев ведь сто́ит того. Он стоит гораздо большего, мне слишком хорошо об этом известно. Поэтому я не могу не попытаться.

Лис, может, и сам, пока не осознаёт, что я всё ещё нужна ему. Что бы ни произошло с ним за все эти годы в Москве и какие бы чувства он ни испытывал к собственной невесте (в случае, если она всё же существует, а не была выдумана для того, чтобы мне отомстить), сейчас, вернувшись в город, где прошло наше детство, Князев не может не погрузиться в те же воспоминания, что и я. Не может не вспомнить то ощущение окрылённости, правильности и невероятности происходящего. Наши отношения были восхитительными.Я помогу ему вспомнить.

К суду подъезжаю вовремя. Большинство заседаний назначают на десять. Поэтому, прежде чем найти место на переполненной парковке, приходится объехать её вокруг. Такое чувство, что сегодня здесь всё околоюридическое сообщество города собралось: адвокаты и их подзащитные, припозднившиеся к началу рабочего дня судьи и их секретари, приставы. Знакомых лиц в толпе попадается масса, и все они смотрят на мою машину со смесью удивления и недоверия. Блин-малин. Кажется, решение мчаться в суд вместо того, чтобы поставить компрометирующий Харриер на парковку подальше от посторонних глаз ещё долго будет мне аукаться.

Но менять что-то слишком поздно. Поэтому я осторожно втискиваю машину в узкое парковочное место, глушу мотор и выхожу. Жду, пока подойдёт Ксюшка, взгляд которой постоянно соскальзывает с моего лица на огромные ярко-розовые буквы на чёрном капоте.

—Мило, — комментирует она, оказавшись на расстоянии пары шагов. — Очень оригинальный подарок на несостоявшуюся свадьбу.

Но у меня нет времени на обсуждение оригинальности Невзоровской мести, поэтому я просто забираю у подруги папку с адвокатским производством по Шаповалову и переключаюсь на работу:

— На какой вы стадии?

— Только начали судебное следствие. Он признаёт вину, но хочет изменить квалификацию. Шансы: пятьдесят на пятьдесят, поэтому допрашиваем всех свидетелей. Возможно, после допросов заявим ходатайство о назначении дополнительной экспертизы. Я уже подготовила — оно в папке, — рапортует подруга. — И всё-таки, ты уверена…

Она не успевает договорить, а я нетерпеливо перебиваю, что абсолютно уверена — потому что на парковку в этот момент въезжает белый Лэнд Крузер Прадо и точно так же, как я, ищет в этом хаосе клочок свободного места.

— Эй, земля вызывает Нису, — смеётся Ксенька и машет ладонью перед моим лицом. — Я, вообще-то, ещё здесь!

— А могла бы быть уже не здесь. — Пролистав папку адвокатского производства, я отправляю документы в сумку. — У тебя же время освободилось, Ксень. Поезжай купи пирожных или с Крапивиным помирись на худой конец.

—Очень смешно! — Она фыркает и, недовольно цокая каблуками, шагает к своей машине, а я — остаюсь.

Наблюдаю за тем, как паркуется Князев, а потом, поставив Харриер на сигнализацию, направляюсь к зданию суда. Знаю, что никто из присутствующих не решится комментировать то самое слово из четырёх букв, обозначающее собаку женского пола. Уверена, Невзоров вкладывал в него более глубокий смысл, но я не собираюсь его искать. Вряд ли Яр писал это сам — слишком для него не солидно. Скорее всего, только придумывал и платил исполнителю. Наверное, надеялся, что я разозлюсь. Или, что решу поговорить. Или напишу в полицию заявление о порче имущества. Но я не собираюсь радовать Невзорова ни тем ни другим.

Зато чужие взгляды ощущаю кожей. Они проникают сквозь жакет и блузку и неприятно колют невидимыми иголками. Справа, слева, в спину. Кажется, некоторые даже из окон смотрят. Мне стоило бы смутиться, но я лишь гордо выпрямляю спину и повыше задираю подбородок, а смущение, едва успев опалить щёки румянцем, быстро сменяется совершенно другим, почти забытым чувством.

Я ведь когда-то была королевой вэшек — гордой, надменной и самоуверенной. Много времени с тех пор утекло, но этот навык, как езда на велосипеде, никуда не девается даже в отсутствии тренировок. Он просто возвращается тогда, когда в нём снова возникает необходимость. Поэтому сейчас я шагаю вперёд так величественно, словно на мне всё ещё надета невидимая чёрная корона. Она вернулась с привычной тяжестью в висках как будто я и не снимала её никогда. Вернулась в паре с той самодовольной снисходительной ухмылочкой, которую я в субботу демонстрировала Невзорову.

Слова Князева о том, что мне сто́ит стать прежней, с треском сдвинули тектонические плиты внутри и теперь меняют меня вопреки желанию и возможностям. Ту Нису, которой я была раньше, никогда не беспокоила испорченная репутация и не тревожили шепотки за спиной. Своей местью Невзоров лишь обеспечил мне дополнительный пиар.Чёрный, но чёрный цвет всегда был моим любимым.

Наш город слишком мал для того, чтобы все, кто сейчас обсуждает происходящее, не успели за выходные узнать о сорвавшейся свадьбе учредителя Альфа-гранда. Поэтому и автора надписи определят без труда, даже если исполнителем был не он. Этими четырьмя розовыми буквами Ярослав не меня опозорил, а в первую очередь — себя самого.

А когда на входе в суд я встречаюсь взглядом с Князевым — убеждаюсь в собственной правоте, потому что его губы подрагивают в едва сдерживаемой улыбке. На одно мгновение, но мне хватает, чтобы заметить.Что это, если не повод для надежды?

Лис ведь тоже всё понял. Теперь он знает, что замуж за Невзорова я так и не вышла. Возможно даже догадывается, почему ночью с субботы на воскресенье мне так сильно хотелось с ним поговорить. Может, даже жалеет, что в тот раз не взял трубку. Блин-малин. Нам обоим так много нужно сказать друг другу и так во многом признаться. Но вместо этого Князев всего лишь бесстрастно здоровается и придерживает передо мной дверь суда. Что же, я и не ждала, что он сдастся сразу.

Его невеста ещё не прилетела из столицы, а без её личного присутствия не выйдет назначить дату свадьбы. Зато со мной у него на этой неделе три совместных процесса по Шаповалову, а на следующей — по Шестакову. Я задаю себе срок до того, как Князев определится с датой свадьбы — уверена, Катя расскажет, как только об этом станет известно. А покакто знает, вдруг невесте и прилетать не потребуется?

Князев не зря был так удивлен тем фактом, что из гордой и уверенной в себе хулиганки, способной ответить любому обидчику, я превратилась в неудачницу и размазню, которой Невзоров мог командовать как хотел. В детстве было значительно проще: мир казался удивительным, а впереди виделось светлое будущее. Потом выяснилось, что будущее не светлое, а просто будущее — такое, как есть. И когда мечты не сбылись, а жизнь превратилась в бессмысленное существование, я сдалась слишком быстро.А стоило побороться.

Я всё-таки стану той Нисой, в которую он когда-то влюбился. Ради себя — не стала бы, а ради него — могу. И не только это. Я вообще, кажется, всё могу, и ощущение непобедимости опьяняет. Хорошо, что, пропустив меня вперёд, Лис шагает позади и не видит на моём лице той самой фирменной ухмылочки. Чёрная корона на моей голове сияет. Бликуют в солнечных лучах грани невидимых никому ониксов и сапфиров.

Мы с Елисеем когда-то уже соревновались в настойчивости. Тогда он победил волей случая, но никогда не поздно взять реванш. Я уже уверена, что у меня всё получится.

И не завидую Князеву. Ох, как не завидую.

17.Игра

11 июня, среда

NickFradiani —Empire

В понедельник, в процессе по Шаповалову мне удалось заставить Лиса пару раз улыбнуться и трижды — нахмуриться. Потом пришлось умышленно задержаться после заседания, чтобы оказаться с ним в лифте на расстоянии гораздо более близком, чем предусмотрено приличиями. Но когда меня беспокоили подобные мелочи?

— Что за новые игры, Романова? — спросил он тихо.

На самом деле Князев уже уловил начало новой битвы между нами, и правила игры принял быстро.

— Как обычно. Мы в такое уже играли: я вывожу тебя из равновесия, а ты изображаешь невозмутимость.У тебя хорошо получается.

Положив в рот кубик жвачки, я внимательно следила за его реакцией, боясь увидеть во взгляде или мимике что-то, свидетельствующее о желании меня оттолкнуть. Не увидела.

—У тебя тоже хорошо получается, — усмехнулся он и на мгновение прикрыл веки, словно смиряясь с чем-то.

Хотя скорее с кем-то.

За те несколько секунд, что кабина лифта двигалась вниз, мы больше не сказали друг другу ни слова. Но я успела полной грудью вдохнуть аромат лета. Лёгкий и приятный. Не перебитый парфюмом. Мгновенно сбивший дыхание и ускоривший сердцебиение до тахикардии. Понадобилось время, чтобы прийти в себя, и парковку суда я покинула лишь через полчаса, хотя Князев тоже уехал не сразу.

Но на этом игра остановилась, и ни один из нас не предпринял больше никаких ходов. Лис — потому что, вероятно, ждал их от меня, а я — потому что поняла: тайные переглядки во время судебных процессов, телефонные звонки и короткие встречи в лифте — совсем не то, что поможет кардинально изменить ситуацию.

Мне нужен не ход, а настоящий королевский гамбит, способный привести к победе. Именно поэтому апелляционную жалобу по одному из дел вместо меня сейчас готовит Катя, а я постукиваю пальцами по оплётке руля и внимательно смотрю на крыльцо городской прокуратуры.

Машина Князева уже на парковке, а значит, сам он — на работе. Остаётся лишь выгадать момент между традиционным утренним совещанием, одинаковым во всех госструктурах, и началом времени личного приёма.

То, что именно сегодня Князев должен выслушивать проблемы граждан — изюминка моего плана. В нём может оказаться масса подводных камней, но разбираться с ними придётся по мере возникновения, а действовать, как всегда — экспромтом.

У двери с новенькой табличкой «заместитель прокурора Князев Е.В.» я оказываюсь вовремя, но сама дверь, как назло, оказывается запертой. Совещание точно закончилось — остальные работники уже разбрелись по кабинетам под аккомпанемент шума оргтехники, телефонных звонков и нестройного хора приглушённых голосов. Я задумчиво оглядываю длинный коридор. Мысленно выругавшись, осознаю, что мой гениальнейший во всех отношениях план умудрился треснуть по швам до того, как я успела приступить к его реализации.

Мало ли, может, он срочно уехал куда-нибудь на служебной машине? В суд? На какую-нибудь срочную прокурорскую проверку? Да мало ли куда они ещё ездят? Я ведь практически не знакома с его работой за пределами судебных заседаний и понятия не имею, куда Князев мог запропаститься с самого утра. Найдётся — выскажу претензии за то, что в рабочее время отсутствует на месте.

Но когда открывается дверь одного из кабинетов в противоположном конце коридора и выходит Лис, я отчего-то забываю о перечне обвинений, которые успела придумать во время затянувшегося ожидания. Князев хмурится и на ходу, не поднимая глаз, листает какие-то документы. Указательным пальцем возвращает на переносицу сползающие на нос очки. Он выглядит усталым и жутко занятым, и, наблюдая со стороны, я начинаю сомневаться в том, что Елисей получил от жизни то, о чём когда-то мечтал.

С детства грезить карьерой в прокуратуре, подготовить отличный правовой проект, быть лучшим и в школе, и в вузе, — одно. Оказаться в госструктуре с километровым списком должностных обязанностей — другое. Это только со стороны кажется, что сотрудники прокуратуры — облечённые властью и полномочиями зазнайки. На самом деле их столы доверху завалены стопками материалов и жалоб, а сами они завалены работой и страдают от нехватки времени, кадров и понимания со стороны вышестоящего руководства. Это я ещё во время работы в следствии уяснила.

Поэтому когда Князев, наконец, отвлекается от своих бумаг и устремляет на меня удивлённый взгляд, я успеваю растерять весь боевой запал. И единственное, о чём мне хочется спросить у Лиса — это в порядке ли он и спал ли вообще сегодня, но нельзя. Неуместные сочувствие и жалость испортят нам всю игру, поэтому я не только молчу, но даже изображаю соответствующую случаю кривоватую улыбку.

— Ниса? — произносит Князев вместо приветствия.

Он пытается угадать цель моего появления у кабинета, но я уверена — не угадает, поэтому с довольным видом выдаю:

—Ты что мне не рад?

— Рад, — отвечает он скорее на автомате, чем искренне. — Ты привезла документы?

Блин-малин. У меня же был такой прекрасный повод для встречи с Князевым, а я совершенно о нём забыла. Хочется досадливо стукнуть саму себя по лбу, но вместо этого я невозмутимо заявляю:

—Нет.

— Нет? — удивляется Князев ещё больше, потому что другие причины в его голову, очевидно не приходят. — Романова, говори быстрее, у меня сейчас начнётся личный приём.

Он открывает дверь ключом из большой позвякивающей связки и входит в кабинет. Не дожидаясь приглашения, поскольку его может и не поступить, вхожу следом, чтобы торжественно объявить:

— Вот на него-то я и пришла!

Кабинет у него просторный и чистый, несмотря на пирамиду из ящиков с каким-то многотомным делом и заваленный документами рабочий стол. Когда-то у Лиса даже канцелярия на парте лежала так, словно её под линейку выравнивали, сейчас — каждый лист в аккуратной стопке с прикреплённым к ней стикером с пояснениями.

— Это не смешно, — Елисей кладёт бумаги и ключи на стол, пока я продолжаю с любопытством оглядываться вокруг. — На личный приём принято записываться, причём заранее.

— И что, совсем не найдёшь для меня времени? — невинно интересуюсь я, прогуливаясь мимо выстроенных в ряд шкафов из тёмного дерева. Добавляю заговорщически: —По старой дружбе.

— Не припомню, чтобы между нами когда-то быладружба. — Он стягивает форменный китель и, распахнув платяной шкаф, аккуратно вешает его на вешалку.

Вообще-то, дружба между нами тоже была. Всё ведь и началось с того, что мне позарез нужен был хоть кто-то, способный поддержать и помочь, а Лис тогда очень гармонично занял эту вакансию. Так гармонично, что я даже не сразу осознала момент, когда его присутствие стало для меня практически незаменимым. Князев просто ворвался в мою жизнь и занял там своё место так, словно оно всегда было для него предназначено. Всё остальное тоже было, но потом: трепет, нежность, любовь. Но именно дружба — неожиданная и несвоевременная — стала первой.

Остановившись у окна, за которым открывается вид на парковку, обнаруживаю на подоконнике тот самый лист с таблицей записавшихся на личный приём посетителей. Пробегаюсь взглядом по четырём фамилиям и качаю головой.

— Вот, значит, чьи нарушенные права ты собрался сегодня отстаивать? — хмыкнув, я достаю из кармана ручку и в пятой строке аккуратным почерком вывожу: «Романова Аниса Александровна». — Видишь, теперь и я тоже в их числе.

Князев со вздохом качает головой и ерошит пальцами волосы. Знаю, о чём он думает:проще выслушать или выкинуть Романову вон из кабинета? И пока он не выбрал в этой дилемме более предпочтительный и беспроигрышный второй вариант, я тоже качаю головой, выражая сочувствие:

— М-да, не повезло тебе. — Наш город слишком маленький, чтобы не знать главных жалобщиков в лицо, но Лис-то десять лет прожил в Москве, поэтому я отважно беру на себя просветительскую миссию. Зачитываю вслух: — Никитенко Валентина Петровна — будет ругаться на коммунальные службы, несвоевременный вывоз мусора и недостаточно тёплые батареи.

— Батареи? — переспрашивает хозяин кабинета, от моего заявления так и застывший у раскрытой дверцы платяного шкафа. — Сейчас же лето?

Я усмехаюсь и многозначительно поднимаю указательный палец:

— Лето — самое время готовиться к отопительному сезону! Следующий — Степан Петрович Гуревич, расскажет тебе про бездействие полиции, отказывающейся принимать меры к соседям, ворующим его петухов.

Брови цвета медной проволоки взлетают вверх. Очевидно, в столице жалобы были другими, более глобальными. Поэтому Князев с сомнением интересуется:

— А почему именно петухов? И полиция почему бездействует?

Задавая вопрос за вопросом, он очень напоминает Савку. Развожу руками:

— Просто куры нравятся ему меньше. А полиция не то чтобы бездействует, — продолжаю просвещение я. — Просто Степан Петрович держит этих петухов на балконе пятиэтажки на Ленинградской. Когда петухов нет — жалуется Гуревич, а когда он снова их заведёт, к тебе придут его соседи, чтобы жаловаться уже на него самого.

Их можно понять. Когда петухи кукарекают по утрам, их слышно не только на Ленинградской, но и на соседней улице Гагарина, а уж запах куриного помёта летом разносится ещё дальше.

Брови Лиса поднимаются выше. Кажется, он решил, что я вру, или просто иначе представлял себе первый личный приём в родном городе.

— И кто же третий? — с опаской интересуется Князев.

Тогда я перехожу на зловещий полушёпот:

— Третья — Степаненко Серафима Степановна. У неё даже прозвище есть — «Эсэс». Она будет ругаться на городского главу за то, что вместо парка, где она привыкла гулять с собаками, построили детскую площадку. Её даже я опасаюсь — мы пару раз сталкивались в суде, куда Эсэс тоже уже со своими жалобами добралась.

Князев старается не выдать эмоций, но я вижу, что выбить его из колеи мне уже удалось. Мысленно Лис уже поставил на этом утре жирный крест и, наверное, раздумывает над тем, этично ли будет спросить у коллег о наличии валерьянки. Даже жаль его немного становится, поэтому я добавляю:

— Зато четвёртого я не знаю. Вполне возможно, ему действительно требуется твоя помощь и он может оказаться адекватным.

— Может, — кивает Князев и добавляет трагически: —Но пятая — ты.

Тогда я осознаю, что именно моя кандидатура кажется ему самой страшной в озвученном списке, перещеголяв жуткую старушку Эсэс и сумасшедшего Гуревича с его петухами. От этого даже обидно как-то становится, но выразить негодование вслух, я не успеваю — из коридора уже раздаётся неприятный голос первой из сегодняшних посетителей. По пути ей встретился кто-то из помощников, и Валентина Петровна начала тренировать голосовые связки на нём.

— Это Никитенко, — сообщаю Князеву я, а в зелёных глазах, после моей просветительской лекции проскальзывает тень отчаяния.

Я довольно хмыкаю. Лис сейчас так напоминает себя прежнего. Такой правильный и бесхитростный, что сердце в груди делает неожиданный кувырок и сжимается от нежности — непрошенной и абсолютно не соответствующей ситуации.

— Князев-Князев. — С театральным вздохом я делаю несколько шагов, оказавшись прямо напротив него. — Всему тебя учить нужно.

Шаги Никитенко, сопровождающей своё приближение воплями о недовольстве работой коммунальных служб и бездействии властей, уже слышны за дверью. Поэтому, не утруждаясь долгими объяснениями, я шагаю в приоткрытый платяной шкаф и, ухватив Лиса одновременно за галстук и обтянутую рубашкой талию, затягиваю за собой.

Хорошие у них в прокуратуре шкафы — вместительные. Я вмещаюсь в полный рост, а Князеву приходится пригнуться. Он мог бы сопротивляться моему неожиданному манёвру, но, кажется, настолько ошарашен, что просто остолбенел в недоумении, поэтому я быстро прикрываю дверцу шкафа за секунду до того, как не прекращающая ругаться Валентина Петровна врывается в кабинет.

— Ниса! — одними губами возмущается хозяин шкафа и кабинета.

Оригинальным способам избегать неприятных и ненужных встреч в столичных институтах не учат. Князев сейчас настолько растерян, что меня начинает разбирать неудержимый смех от его реакции и противоречивости сложившейся ситуации. Даже захоти он сейчас выбраться из шкафа — нельзя, потому что подобное явление заместителя прокурора на личный приём либо разнесёт в пух и прах весь его авторитет, либо доведёт пожилую визитёршу до сердечного приступа. В кабинет она не входит, но, оставив дверь открытой, ругается в коридоре на отсутствующего на рабочем месте Князева.

— Какого чёрта? — шипит на меня Лис, но от этого мне становится ещё смешней.

Смех распирает грудь изнутри и вот-вот вырвется наружу. Надеюсь, хотя бы шкаф не трясётся вместе со мной от сдерживаемого хохота. Мы оба сейчас одновременно и серьёзные взрослые, и озорные бесшабашные дети.

— Я, вообще-то, тебя спасаю, Князев, — тихо шепчу я, прерываясь на короткое хихиканье. — В следствии я так иногда делала, когда не хотелось видеть некоторых особо надоедливых потерпевших, считавших, что кроме их дел в моём производстве больше ничего нет.

В щёлочку неплотно закрывшейся из-за рукава кителя дверцы из окна падает луч света. Глаз Князева мне не видно, но хорошо видны губы и то, как их уголки подрагивают в неуверенной улыбке. Моя рука всё ещё лежит у него на поясе, и постепенно напряжённые мышцы расслабляются под тонкой тканью рубашки — Лис отпускает ситуацию, смиряясь со всей её глупостью и противоречивостью.

— Плохо получается представить тебя следователем, — еле слышно признаётся он. — Ты же всегда считала, что правила существуют, чтобы их нарушать. Как тебя вообще в полицию занесло?

Никитенко продолжает зверствовать в коридоре, а к её голосу вскоре присоединяется мужской, в котором легко опознать Гуревича. Судя по оживлённому спору — Валентина Петровна тоже живёт на Ленинградской или на Гагарина, потому что претензий к петухам у неё скопилось не меньше, чем к нерадивым коммунальщикам. Поэтому, хотя и покидать шкаф мы с Князевым не спешим, разговаривать можно почти не таясь.

— Честно говоря, мне было всё равно куда идти после института, — признаю́сь я. — Но в следствии я получила необходимый для работы в адвокатуре опыт.

О том, что должность следователя я получила не без помощи Кости Семенова, уже будучи в декрете, рассказывать не хочется, как и о том, что на работу вышла намного раньше нужного срока, спасаясь от тяжёлой депрессии. Я тогда так и не поняла, послеродовая она была или просто оттого, что в жизни всё наперекосяк. Но, кажется, Князеву и так об этом известно, потому что улыбка исчезает с его губ так же быстро, как и появилась.

Вместе с ней исчезает атмосфера веселья и желание смеяться. Я вдруг чётко осознаю то, насколько мы сейчас близко друг к другу. Склонись Елисей чуть ниже, мог бы поцеловать меня.Если бы он этого хотел, но пока этого хочу только я, зато так сильно, что этого желания с лихвой хватило бы на обоих.

— Тоже всё время думаешь о том, как всё могло сложиться, если бы вместо того, чтобы сменить номер и вернуть билеты, ты улетела со мной? — Это не столько вопрос, сколько утверждение, а то, что оно начинается с «тоже» — красноречивей любых признаний.

В коридоре, за дверями кабинета, к ругающимся Никитенко и Гуревичу с удовольствием присоединяется Эсэс, но о чём она спорит с ними, я понять не могу. Всё внимание сфокусировано на Князеве — на его губах, его аромате, его дыхании. В шкафу внезапно становится слишком жарко и тесно. Сердце ускоряет ритм.

—Думаю, — шёпотом признаю́сь я в ответ.

Я не стану целовать Князева первой. Но мои пальцы в полумраке скользят по его лицу, касаются скул, щёк, носа, проходятся по губам и выпуклому краешку тонкого шрама, выглядывающего из-под воротника рубашки. Кожа стала грубей, а щетина на подбородке — жёстче. Эта близость кружит голову и пьянит. Как же сильно я скучала. Даже не верится, что сейчас он рядом, хоть больше мне и не принадлежит. Лис застыл каменным изваянием. Он не говорит ни слова, и, кажется, даже не дышит. Я тоже не дышу, потому что хотя Князев и не касается меня в ответ, он меня не отталкивает. И время останавливается, словно у кого-то есть пульт, способный ставить весь мир на паузу.

Сердце отбойным молотом колотит по грудной клетке. Стучит в гулкой тишине. Бом. Бом. Бом. Как бой огромных часов. Хочется спуститься ниже, коснуться его плеч, груди, но страх того, что правильность в Лисе возьмёт верх и он оттолкнёт меня, пересиливает.

Мы пропускаем момент, когда голоса в коридоре стихают. Может, эта троица разобралась без Князева. Может, им достаточно было выговориться друг другу. Может, они даже подрались, и их успел забрать наряд полиции. Мне всё равно.

— Кажется, необходимость в моём спасении отпала, — шёпотом комментирует Елисей, и время снова начинает течь с прежней скоростью.

Мне требуется почти минута, чтобы прийти в себя, выровнять дыхание и принять прежний беспечно-весёлый вид. Коридор действительно оказывается пуст. Лис возвращается за стол, а я, отчего-то не решившись без приглашения занимать стул напротив него, брожу по кабинету.

Пытаюсь вернуть себе самообладание и собрать воедино разбегающиеся мысли, но получается плохо. Я вообще теперь ощущаю себя непривычно разбитой и усталой. Экспромт — это хорошо, но пора признать, что сегодня всё пошло совсем не по плану.

— Зачем ты записалась ко мне на личный приём? — интересуется Князев.

Оказавшись за столом, он переключается на работу гораздо быстрее, чем я. Лис принимает серьёзный и деловой вид. В строгом взгляде больше нет веселья, и расскажи я, что этот мужчина только что прятался со мной в платяном в шкафу — никто не поверит. Приходится тоже стать серьёзной.

— Ты читал дело Шестакова? — Подхожу к его столу ближе и, скрестив руки на груди, прислоняюсь к широкой столешнице. — Его обвинение держится только на засекреченном свидетеле.

— Читал, — отзывается Лис лаконично. — Главное, что его обвинение держится. И его осудят.С тобой или без тебя.

Он откатывается в кресле чуть дальше и точно так же скрещивает руки, заставив натянуться ткань рубашки. Мы смотрим друг другу в глаза так пристально, словно тот, кто первым отведёт взгляд — проиграет.

— Это ведь не досудебщик, — рассуждаю я вслух. — Если бы Тима сдал кто-то из своих, он бы без труда понял, кто это.

— Ждёшь подсказки? — Он коротко усмехается. — Её не будет.

По его спокойной уверенности я легко делаю вывод:

— Значит, ты знаешь кто это. — Не спрашиваю, а утверждаю, и, поняв ещё кое-что, добавляю с сомнением: —А, возможно, и я знаю.

— Это неправильный путь, Ниса, — произносит Князев нахмурившись. — Я допускаю, что ты можешь догадаться о личности засекреченного свидетеля, но прежде чем рассекречивать и сообщать о нём Шестакову, вспомни, насколько жестоким Тимур может быть. Представь, что он сделает с тем, кто его разоблачил. И подумай, готова ли взять на себя такую ответственность.

Продолжая внимательно смотреть на Князева, я вычленяю из этого монолога главное:

— Значит, я права.Мы оба его знаем, да?

Это значительно сужает список кандидатур. Шестерёнки в голове начинают крутиться быстрее, отсеивая тех, кто никак не связан с Шестаковым, и кто может быть связан. Уверена, отгадка где-то совсем близко. Лис не хотел давать мне подсказку, но дал.

—Почему ты решила его защищать? — спрашивает он, и каждое слово звучит отчётливо, как выстрел в тишине кабинета.

Вижу, что ответ ему по-настоящему важен. Но этот ответ должен быть правильным и честным. Сказать, что это дань нашей дружбе с Тимуром и всему, через что мы с ним когда-то прошли? Об адвокатской интуиции, настойчиво потребовавшей влезть в это дело, несмотря на всю его противоречивость? О том, что заключая соглашение на защиту с одним человеком, мне хотелось быть хоть немного ближе совсем к другому?

Я так и не успеваю выбрать. В дверь стучит следующий посетитель. Тот самый, четвёртый — весьма адекватный с виду мужчина.

— Здравствуйте, — произносит он, но заметив меня, робко интересуется: — Вы заняты?

— Нет. — Я первой отвожу от Князева взгляд и произношу вместо него: — Я уже ухожу.

В конце концов я и так явилась на этот разговор без предварительной записи и пробралась вне очереди. Шагая по коридору, отдаю себе полный отчёт в том, что сегодня проиграла — вместо того, чтобы вывести из равновесия Лиса, позволила ему вывести из равновесия себя. И даже ценная информация о засекреченном свидетеле не стоило того, что сейчас мне хочется поскорей добраться до парковки, сесть в машину и разреветься.

18. Любопытство

13 июня, пятница

Shout—ZaydeWølf,IVESY

Задумчиво ковыряю ложкой чизкейк, а Ксеньку, разглагольствующую о достоинствах и недостатках Крапивина, почти не слушаю. И всё же, одна из произнесённых подругой фраз неожиданно привлекает моё внимание:

— Вот не верю я в его рассказы о том, что всё это время он пытался меня забыть!

А вот я очень даже верю. Сама точно так же пробовала забыть Князева, чуть было не вышла замуж за двух других мужчин, родила от одного из них ребёнка, а сейчас понимаю: Лис все эти годы оставался незаменимым и продолжал занимать в сердце то место, на которое без моего разрешения пробрался ещё в одиннадцатом классе.

— Почему? — интересуюсь я и кладу кусочек пирожного в рот. — Ты ведь и правда очень нравилась ему раньше. Нравилась настолько, что он ни на шаг от тебя не отходил, вот и взбесил в конце концов этой заботой.

— Не знаю. Просто я теперь, наверное, во всех отношениях чувствую подвох. — Она вздыхает и, допив свой кофе, поднимается с кресла. — Когда Кир не рядом, мне хочется бежать к нему, а когда рядом — от него. Как это называется?

— Это называется «любовь», Ксень, — прожевав чизкейк, я меланхолично пожимаю плечами. — Просто она разная бывает.У вас с Крапивиным любовь — это игра в догонялки.

Тарахтит кофемашина, наливая в кружку ещё одну порцию американо, и Ксюшка возвращается за стол:

— А у тебя с Князевым? — интересуется она, ставя свою кружку рядом с моей.

— У нас тоже игра: ходы, рокировки, взятия, шах и мат.Я хочу вернуть его.

Здорово всё-таки, когда есть с кем поделиться собственными переживаниями. Десять лет, скрывая причины нашего разрыва, я была этого лишена, а сейчас признаю́сь Ксеньке в том, что у меня на душе и становится немного легче.

— Как успехи? — Она отпивает глоток кофе и внимательно смотрит на меня поверх кружки.

— Не знаю. На процессах я часто ловлю его взгляд, иногда — улыбку. В среду явилась к нему на личный приём и затащила в шкаф…

Ксенька одновременно давится хохотом и кофе. Откашливается, прежде чем переспросить:

—В шкаф? Зачем?

— Это был экспромт, — отмахиваюсь я, немного смутившись и признаю́сь: — И хотя Князев не отталкивает меня и я вижу, что точно ему небезразлична, он не делает ни единого шага в мою сторону.

— Ох Ниса, — Ксенька с сожалением качает головой. — Я же говорила тебе, что Лис не тот, кто привык менять планы. Он не откажется от свадьбы, что бы к тебе ни чувствовал.

— Пока даты регистрации нет и невеста ещё не в городе — буду пытаться. — Заявляю я решительно, но поймав сочувствующий взгляд подруги, со вздохом произношу: — Если она прилетит и дату назначат — перестану его доставать, обещаю.

Вчера я подумывала о том, чтобы расспросить о невесте Князева у Кати — узнать имя, найти профиль в соцсетях — потому что врага нужно знать в лицо. Это ведь важно: блондинка она или брюнетка, сколько ей лет, кем работает, разделяет ли его интересы? Потом представила, как найду в соцсетях их совместные фото с Елисеем. Смогу ли я пережить их поцелуи, улыбки, видеозаписи совместного отдыха, романтических ужинов, предложения или чего-то ещё? Вдруг окажется, что с ней Лиса связывает больше, чем со мной? Как потом с этим мириться?Пожалуй, есть вещи, о которых лучше не знать, чтобы спокойнее спать по ночам.

Я никак не могу избавиться от наводящих тревогу мыслей, что времени осталось слишком мало. И что бы я ни делала — этого недостаточно. На процесс я собираюсь с такой тщательностью, словно на самом деле иду на свидание, хотя это недалеко от истины. Сердце трепещет в груди, мысли путаются, а в душе поселилась хрупкая уязвимость и нерешительность, словно я снова влюблённая школьница, а не самостоятельная и уверенная в себе женщина.

К суду подъезжаю заранее. Провожу по губам кисточкой розового бальзама, придирчиво разглядывая собственное отражение в зеркало заднего вида. На несколько мгновений прикрываю веки и считаю до десяти, чтобы вернуть себе самообладание. Оно не собирается возвращаться, зато, открыв глаза, я сразу же замечаю припарковавшийся чуть поодаль белый Прадо и выхожу из машины как раз вовремя, чтобы за несколько метров до входа в здание поравняться с Князевым.

— Решила не закрашивать надпись на машине? — беззлобно поддевает он вместо приветствия.

Сегодня у него прекрасное настроение. От этой улыбки, очень напоминающей прежнюю, я тоже почему-то улыбаюсь. И вместо того, чтобы жаловаться на плотную запись к автомаляру, отвечаю:

— А зачем? Это же лучшая реклама для адвоката. В моей профессии нельзя быть пай-девочкой, а тем, кто написан на капоте, иногда даже нужно.

Открывая передо мной дверь, Князев усмехается:

— Наверное. Но не припомню, чтобы ты когда-нибудь была пай-девочкой.

— Я и не была, — легко соглашаюсь я, позволяя приставам проверить содержимое сумки. Ворчу, открывая замки внутренних карманов: — Нет у меня с собой ничего запрещённого.

Князеву, чтобы пройти, оказывается достаточно лишь показать удостоверение:

— Раньше ты носила с собой зажигалки и дымовые шашки, — напоминает он, когда мы подходим к лифтам.

— И именно тогда тебе нравилась, — тихо произношу я, пользуясь тем, что кроме нас в коридоре никого нет. Мы входим в лифт, и, подгоняемая невидимыми часами, отсчитывающими время до его пока ещё не назначенной свадьбы, я неожиданно раскрываю карты: —Сколько дымовых шашек нужно, чтобы всё вернуть?

Ловлю взгляд зелёных глаз. Смотрю серьёзно и пристально. Вижу своё отражение в стёклах очков. Замираю. Не дышу. Заворожённо наблюдаю за тем, как Князев до боли привычным жестом ерошит густые рыжие волосы, но они всё равно ложатся красиво и ровно.

— Ниса… — начинает он, подыскивая правильные слова, и легко касается ладонью моего локтя, но в этот момент открываются двери лифта и в кабину входит загруженный документами помощник одного из судей.

И хотя за башней из нескольких томов вошедшего почти не видно, продолжить разговор в присутствии постороннего Лис не решается. Его пальцы скользят по рукаву блузки и опускаются. То, что он хотел сказать — личное и важное. В груди до сих пор что-то трепещет в ожидании этих слов, какими бы они ни были. Но когда мы выходим из лифта, оказывается, что в коридоре уже дожидаются судебного заседания Шаповалов и потерпевшие по делу, а секретарь приглашает участников в зал. Блин-малин.

Всё судебное заседание я сижу как на иголках, пытаясь угадать, что именно Князев хотел сказать. Дать надежду или окончательно разочаровать? Неосознанно держусь за локоть там, где он меня коснулся, размышляя о причинах этого касания. Что значил этот жест? Пытаюсь считать эмоции по мимике Лиса, но, как назло, солнце освещает его со спины, выделяя золотом волосы, но оставляя лицо в тени.

Когда Князев озвучивает мнение по ходатайству одного из потерпевших, голос у него невозмутимый. Дыхание — спокойное и ровное. Поза сдержанная. Кажется, ему ничто не мешает сконцентрировать внимание на процессе. Это осознание вызывает внутри глухую досаду. Будь рядом Ксенька, не привыкшая щадить чужие чувства, она напомнила бы мне, что я сама когда-то бросила Лиса, поэтому и досадовать теперь нечего. И я ведь действительно формально сама приняла решение о том, чтобы с ним расстаться, хотя за эти десять лет не сосчитаю, сколько раз об этом жалела.

— Суд объявляет перерыв для вынесения определения по ходатайству, — объявляет судья, и я поднимаюсь с места одновременно с ней, потому что возлагаю на этот перерыв огромные надежды продолжить разговор с Елисеем.

Но сам он, с серьёзным видом шагая в коридор, уже отвечает на чей-то звонок. На чей, интересно? Шумилов? Невеста? Коллеги? Жалобщики? Я ведь и до этой вспышки любопытства сидела как на иголках. Оставив на столе документы — всё равно скоро возвращаться — я выскальзываю за дверь следом за Лисом, хоть он меня с собой и не звал.

Застываю в прохладе пустого коридора. Гадаю, куда Князев мог пойти: налево или направо — и там, и там судейские кабинеты. Прислушавшись, как охотничья собака, выслеживающая дичь, я легко угадываю верное направление по приглушённому голосу и иду на звук. На углу коридора зачем-то перехожу на цыпочки, чтобы не выдать себя стуком набоек туфель.

—…Нет, через Госуслуги и МФЦ тоже не получится, — категорично заявляет Лис невидимому собеседнику и внимательно слушает, что тот скажет ему в ответ.

Я прислоняюсь спиной к холодной стене, пытаясь разобрать искажённый телефонной связью голос, кажущийся смутно знакомым. Это точно не Шумилов и не жалобщики — голос явно женский.А кто?

— Нет проблем. Всё, как вы скажете. — Во время разговора Князев расхаживает по коридорному аппендиксу. — С госпошлиной тоже. А если в копиях?

Подслушивать нехорошо, но любопытство всё ещё щекочет между лопаток. Судя по сладкоречивому тону, Лису от собеседницы что-то позарез нужно. Он говорит мягко, негромко, даже немного заискивающе. Он умеет уговаривать. Я бы уже растаяла, но, кажется, на том конце провода у Князева не женщина, а кремень. Кем бы она ни была, судя по уважительному «вы», она точно не невеста, а значит, я зря пытаюсь вжаться в стену так, словно собралась проникнуть сквозь бетон как привидение.

— Я завезу их вам, скажем, в понедельник? — продолжает увещевать незнакомку Князев. — Нет. Нет, конечно. Ну вы же меня знаете, разве я могу принести вам проблемы?

Постепенно я расслабляюсь, отлипаю от стены и так же, на цыпочках, отхожу в сторону зала заседаний. Кажется, этот разговор совершенно меня не касается и будет лучше дождаться Лиса у дверей. Успеем поговорить — хорошо, нет — поговорим после того, как суд закончится. Я делаю несколько шагов, прежде чем подошвы туфель приклеиваются к полу, дыхание застревает в горле, а мышцы сковывает льдом от его следующей фразы:

—Роза Степановна, ну назначьте хотя бы дату и время, а я всё сделаю, обещаю.

Блин-малин. Сочетание имени и отчества слишком редкое, чтобы быть совпадением. Личность собеседницы перестаёт быть для меня секретом, как и цель этого звонка. Я прикрываю веки и пытаюсь заставить себя сделать следующий вдох, но не получается. «Тик-так. Тик-так. Тик-так», — громко тикают в голове невидимые часы, отсчитывая секунды. Слишком быстро.Слишком рано. Я ведь уже ничего не успею изменить.

— Двадцатое июня? — переспрашивает Елисей. — Нет. Не успеем подготовиться. А вообще, будет лучше, если это будет суббота — у меня пока завал на новой должности. Да, двадцать восьмое июня в одиннадцать тридцать — отлично.

«Двадцать восьмое июня в одиннадцать тридцать» — повторяю я про себя. Тиканье часов замолкло. Вокруг установилась звенящая, замогильная тишина. Сердце только что ухнуло куда-то в район коленей и категорически отказывается биться. Неприятный холодок пробежал по позвоночнику. Так, наверное, чувствует себя человек, которому неожиданно и непрошенно объявили дату его смерти.

— Спасибо, Роза Степановна, я ваш должник, — сообщает Князев, и по голосу слышу — улыбается. — В понедельник завезу документы. Тогда вам всё и расскажу.

Я слышу его с трудом, несмотря на тишину. Словно я под водой — тону, опускаясь на самое дно, а он — на поверхности. Даже голова кружится. Кислород всё-таки пробирается в лёгкие. Я с трудом делаю дрожащий, прерывистый вдох. Заставляю туфли отлипнуть от серой плитки пола и делать шаги прочь. Как кукла на шарнирах. Один. Другой. Третий.

— Ниса, — окликает Князев, очевидно, успевший закончить разговор, но я ускоряюсь и дёргаю на себя дверь, почти вбегая в зал, где как раз подошёл к концу перерыв.

А когда мы оба возвращаемся на места, устремляю взгляд в лежащие на столе документы, словно ничего интереснее в жизни не видела. Я не сумела ничего изменить, и не факт, что вообще могла. Ксенька была права: раз Князев запланировал жениться, значит, женится, даже если двадцать восьмого июня случится зомби-апокалипсис. В том, что осколки разбитых надежд больно ранят, она тоже оказалась права.

Воздушным замкам не нужны ни согласования с кадастровыми реестрами, ни инженерные планы, ни подъёмные краны и грузовики стройматериалов. Достаточно лишь дать волю яркой и заманчивой мечте, поверить, что всё получится, и всё — замок возведён. Красивый, розовый, сверкающий в солнечных лучах, но такой хрупкий. Он рушится за секунду. Достаточно лишь слова. Или взгляда.Или назначенной даты чужой свадьбы.

Теперь, оценив упорство Лиса в убеждении начальницы городского ЗАГСа, его довольный тон и обещание быть в долгу, я понимаю, что вернуть его изначально было не в моих силах. Какой бы ни была эта девушка — он правда её любит, а все остальные ему неинтересны. И этот его жест в лифте — он был виноватый. Князев просто хотел сформулировать деликатный ответ, чтобы не слишком сильно расстроить меня своим отказом, только и всего.

По делу я выступаю на автомате, стараясь придать безжизненному голосу какие-нибудь эмоции и случайно не поймать взгляд Елисея. Он смотрит на меня — кожей чувствую, по мурашкам. Догадался, что подслушала? Или придумал правильные слова, чтобы объяснить, что мне ничего не светит? Разве есть разница? Нет разницы. Он ведь когда-то разбивал мне сердце.У него всё получается слишком хорошо.

Нам удаётся снова поговорить у лифтов, но разговор получается коротким.

— Скажи, Князев, — резко перебиваю я, едва Елисей открывает рот, чтобы что-то сказать. — Тогда, в субботу, когда ты думал, что я вышла замуж, и напился с Шумиловым…скажи, это помогло?

Теперь о том, что я подслушала разговор, Лис знает наверняка. И всё же, вопрос застал его врасплох. Прежде чем ответить, он закусывает край нижней губы. Коротко выдыхает. Тон его тихий, успокаивающий и снова — виноватый, но теперь я знаю причину:

— Ниса, ты должна понимать…

—Помогло или нет? — спрашиваю я с нажимом. Решительно одёргиваю ладонь, чтобы он не сумел меня коснуться.

Не хочу я его правильных слов и объяснений. Не желаю сочувствия. Ненавижу жалость. Какая разница, что он скажет, если результат всё равно не изменится — Елисей женится через две недели. Женится не так, как планировала я — чтобы быть как все, а по любви, даже если я ему и не безразлична.

Любовь как пожар — буря эмоций, сносящая всё на своём пути, оставляющая после себя пустоту и обломки. Князеву тоже об этом известно:

— Не помогло, — отвечает он тихо.

—Так я и думала.

Качаю головой, стараясь скрыть горькую усмешку. Я дала обещание прекратить попытки вернуть прошлое, как только будет назначена дата свадьбы, и она назначена. Всё, пат[1]. Я ухожу, не дожидаясь лифта, и бегу по ступенькам с такой скоростью, что рискую переломать ноги.

Не умею правильно проигрывать. Но десять лет в карате научили меня контролировать эмоции. Отодвигать чувства на второй план. Сейчас требуется всё моё умение, чтобы с гордо поднятой головой выйти из суда, важно прошествовать по парковке к Харриеру с четырьмя розовыми буквами на капоте, завести мотор и уехать.

Я и забыла, как хорошо умею ненавидеть. Князева ненавидеть не получается, а его невесту — легко. Вот бы её сейчас сюда… вот я бы ей… Фантазия в красках рисует кровавую драку с коварной соперницей, в которой я обязательно побеждаю и забираю Князева, как честно заработанный трофей.Вот только он не трофей,и мне давно об этом известно.

Кондиционер, выкрученный на максимум, дует в лицо и сушит слёзы — не даёт им оставить мокрые дорожки на щеках. Я погромче включаю музыку и бездумно подпеваю Айвизи. Не плачу. Настраиваюсь на работу. Звонит Катя, но я оставляю вызов без ответа, решив перезвонить позже, потому что говорить с кем бы то ни было не хочется. Но когда на подъезде к офису звонит папа — беру трубку, потому что после трёх пропущенных подряд с него станется вызвать наряд полиции, чтобы проверить, что со мной всё в порядке.

— Ты передала Князеву конверт? — без приветствий интересуется он, и я понимаю, что он всё ещё дуется на меня за «деспота».

— Нет, пап. Некогда было. — Не собираюсь признаваться, что про конверт для Лиса совершенно забыла. Слишком увлеклась воздушными замками. — У нас с ним во вторник процесс по Шестакову, там и отдам.

Добавляю мысленно: «если не забуду до понедельника», но папа, кажется, может слышать мысли, или просто хорошо меня знает.

— Запиши в ежедневник, — советует он, но тут же интересуется: — Как Савелий?

— Прекрасно.Представь себе, я умею быть матерью, не подсовывая сына ни тебе, ни Семенову, — заявляю я, обидевшись на папину чрезмерную проницательность.

Собеседник хмыкает, не собираясь показывать, задели его мои слова или нет:

— Ещё даже недели не прошло. А впереди, между прочим, выходные.

Но планов на выходные у меня нет. Апатия давит на плечи и ничего не хочется. Ещё и папин скепсис до конца разговора сочится ядовитой кислотой из телефонного динамика. И всё же — он немного отвлекает, и положив трубку, я с трудом, но всё же заставляю себя собраться.

Нужно как-то продержаться до конца рабочего дня, а завтра — обжиться в старой квартире. Возможно, пополнить гардероб. Останется время — сходим с Савкой в кафе или кино.Придумаю что-нибудь и буду жить дальше, всем назло, я это умею. Какой-никакой, а план.

Остановив машину, добавляю номер Князева в чёрный список на всякий случай. На тот самый всякий случай, если он всё же решит выразить сострадание. Раз алкоголь не помогает, так и быть — даже напиваться не буду. Дам себе время, чтобы смириться. Переживу как-нибудь его свадьбу. Справлюсь. Справлялась же без него как-то десять лет.

Блин-малин. Тогда почему так больно?

[1] Пат (фр. pat, итал. patta) — положение в шахматах, при котором сторона, имеющая право хода, не может им воспользоваться, так как все её фигуры и пешки, находящиеся на доске, лишены возможности сделать ход по правилам.

19. Стакан

14 июня, суббота

You?—TwoFeet

Утро субботы — первое в новой-старой квартире — получается скомканным. В пять часов громко трезвонит будильник у соседей, отчего просыпаюсь не только я, но и Савка. Сонно щуря глаза от серого рассвета, он выходит из детской, пробирается ко мне под одеяло, и через минуту засыпает, свернувшись в клубок, как Арт, которого он только что потеснил.

Второй раз меня, кота и сына будит телефонный звонок. Нормальные люди привыкли отключать звук на ночь, но, во-первых, я и без постоянных напоминаний Князева никогда не обольщалась насчёт собственной нормальности, а во-вторых, адвокаты всё равно не могут позволить себе подобной роскоши. Ведь стоит только перевести телефон в бесшумный режим — и к постоянным клиентам тотчас же нагрянет омон, полиция, рейдерские захватчики, инопланетяне и боюсь даже представить кто ещё. Поэтому я стараюсь следовать примете и не отключать звонок телефона на ночь — от греха подальше.

Цифры на светящемся экране рассматриваю, щурясь точно так же, как Савка пару часов назад. Номер незнакомый. Отметаю робкую надежду на то, что это Лис, отправленный вчера в чёрный список, вздумал поговорить. Не стал бы он так заморачиваться. К тому же есть ещё один человек, чьего звонка я ждала гораздо раньше.

Хотя слово «ждала» плохо подходит к ситуации. Настолько, насколько можно ждать чего-то неотвратимо-неприятного. Так школьники нехотя «ждут» начала учебного года после каникул. Так автолюбители, успевшие сменить шины на летние, «ждут» переданного синоптиками весеннего снегопада. Так «ждёт» счёт в ресторане незадачливый кавалер, чья спутница только что заказала лобстера под соусом из чёрной икры и решила запить его стаканом виски Остров Изабеллы[1].

— Разбудил? — интересуется Тимур, когда я поднимаю трубку.

Раскаяние в тоне Шестакова отсутствует полностью, поэтому я не спешу его радовать:

— Нет. Удивлена, что ты не позвонил раньше.

Я ведь на самом деле подозревала, что Шестаков выйдет на связь, едва окажется в изоляторе, где несмотря на все ухищрения правоохранителей, заключённые вовсю пользуются телефонами.

— А ты успела соскучиться? — Он усмехается, но поскольку вопрос риторический и ответ ему известен, Тим продолжает: — Слышал, ты так и не вышла замуж. Чем тебе Невзоров не угодил?Или дело вовсе не в нём, а в том, что Князев вернулся?

— Скорее, «дело не твоё», — поправляю я, скрывая раздражение. — Ты серьёзно позвонил мне для того, чтобы посплетничать о личной жизни?

Поднимаюсь с постели. Лениво потягиваюсь. Савка сонно трёт глаза, а устроившийся в ногах кровати Арт широко зевает, выставляя на обозрение мелкие, но всё ещё острые зубы.

— Нет, Ниса, я позвонил не для этого. — Голос Тимура лишается ленивой насмешки. — Просто следующая неделя — решающая.

— Помню. — Потянувшись, я накидываю на плечи лёгкий атласный халат. —И о данном тебе обещании тоже не забыла. Поэтому хотела попросить кое о чём.

Жду, что он начнёт язвить или возмущаться, но Шестаков молчит, поэтому я ухожу на кухню и продолжаю:

— Не выводи, пожалуйста, из себя участников процесса. Судьи всегда оценивают ситуацию не только исходя из закона, но и руководствуясь внутренними убеждениями. И если Позднякова будет считать тебя злом во плоти, я не сумею ничего изменить, как бы ни старалась, понимаешь?

Об этом не принято говорить, но многие сомневаются, что под судейскими мантиями находятся обычные люди со своими проблемами, мыслями и чувствами. Поэтому их решения могут зависеть от настроения, личного мнения или состояния здоровья.

— Да всё я понимаю, — отмахивается Тимур. — Я больше не буду устраивать цирк в СИЗО и в суде.Буду паинькой. И вообще, я, наверное, позвонил тебе вовсе не для того, чтобы напомнить о твоём обещании вытащить меня из изолятора.

— А для чего?

Наливаю в стакан воду, бросаю ломтик лимона. Пью неторопливыми маленькими глотками, слушая ответ собеседника:

— Для того чтобы тебя поблагодарить. У меня ведь за десять лет не осталось никого по-настоящему верного и преданного. И пусть ты пришла нехотя и с вызовом, но пришла и взялась меня защищать.Я это ценю.

Подобные реплики настолько ему несвойственны, что я даже замираю на мгновение со стаканом в руке. Бездумно смотрю на дольку лимона, болтающуюся в нём, как попавший в шторм парусник. Тимур не требует от меня ответа и продолжает:

— Про моих родителей ты знаешь, а бабушки не стало четыре года назад. Казалось, что во всём мире я остался совсем один. Как в кино про апокалипсис, где только герой, шагающий по заброшенным городам, одиночество и тишина. Мне ведь даже передачки носят посторонние люди за деньги, знаешь?

От этих его признаний в груди разрастается горькое и неприятное чувство вины. Я ведь взялась защищать Шестакова вовсе не из-за него самого и совсем не из-за нашего прошлого.

— Вообще-то, я тебя тоже за деньги защищаю, — напоминаю я, ёрзая на стуле, внезапно показавшемся жутко неудобным.

— И всё же, ты не посторонняя, Ниса. — Тимур негромко усмехается. — За эту неделю я думал о многом и многое вспоминал. Взрослая жизнь оказалась совсем не такой, как представлялось. Теперь кажется, что всё самое тёплое, правильное и приятное осталось где-то в детстве.И всё это — связано с тобой.

Ощущение неловкости усиливается. Я ведь не то что за эту неделю, я и за последние десять лет о Тимуре почти не вспоминала. Он тоже был частью моего счастливого детства, но там и остался. Поэтому я молчу, не зная, что сказать в ответ, а потом повторяю своё обещание:

—Я постараюсь тебя вытащить.

— Вытащишь или нет, просто хочу, чтобы ты знала, что я тебе благодарен. — Произносит он так, словно возможность покинуть изолятор ему практически безразлична. — Но если я всё же окажусь на свободе, пообещай сходить со мной на свидание.

После его неожиданного признания отказывать неудобно, но я с напряжённой усмешкой перевожу тему:

— Давай сначала с первым обещанием разберёмся, ладно?

— Разберёмся, — легко соглашается Тимур. —Я даже тебе помогу немного.

Это заявление заставляет насторожиться. Зная Шестакова, своей помощью, он может легко усугубить собственное положение так, что потом ни один, даже самый гениальный адвокат не сумеет помочь.

— Как?

— Не скажу, — заявляет он. —Это будет сюрприз.

— Тим! Давай обойдёмся без сюрпризов! — Я отпиваю из стакана и с громким стуком поставив его на стол, возмущённо продолжаю: — Мы же договаривались согласовывать действия!

Собеседника моё негодование только веселит.

— Не волнуйся, всё будет безопасно и в рамках закона. — Он смеётся, и, поняв, что сейчас я примусь пытать его и переубеждать, торопливо добавляет: — Не стану больше отнимать твоё время в выходной. Увидимся в среду.

— Подожди! — Я вскакиваю со стула, словно это не даст Тиму отключиться.

Нужно ведь спросить у него про засекреченного свидетеля. С учётом подсказки, случайно полученной от Князева, у меня появилось несколько идей. Но в трубке уже звучат короткие гудки. Перезванивать в изолятор не принято — это легко выдаст наличие у собеседника телефона, а за такое Шестаков точно спасибо не скажет.

Ощущение от разговора с ним настолько двоякое, что я снова опускаюсь на стул и какое-то время продолжаю пить, пока в стакане не остаётся лишь мокрая лимонная долька — такая же выжатая и апатичная, как я сейчас.

Тим ведь раньше никогда таким не был. Извиняться, благодарить и просить — не в его правилах. Тогда что это сейчас было? Куда делось его надменное высокомерие? Или он так изменился за десять лет?

Стоило Шестакову напомнить о прошлом, как оно снова яркими картинками вспыхивает перед глазами. Только на этот раз — воспоминания связаны с Тимуром. Разные. От доверительных разговоров, совместных шалостей и тайн, до синяков и перелома. Победив в реванше в последний учебный день, я легко оставила Тима в прошлом и, увлёкшись собственными переживаниями, не скучала, просто старалась держаться подальше. Но неужели скучалон? Или это просто очередной ход?

Решив, что думать об этом лучше на сытую голову, решаю позавтракать. В конце концов, правило «если не знаешь, что делать — поешь» ещё никогда и никого не подводило. Йогурт, соль, сахар, яйца, соду и муку я смешиваю в глубокой тарелке и понимаю: у меня в голове всё перемешано точно так же — работа, Тим, несостоявшаяся свадьба, Невзоров, обидное слово на капоте, Князев, его невеста, Ксенька с Крапивиным, папа со своими обидами и запоздалым воспитанием, Семёнов и кот. Что получится из этих противоречивых ингредиентов — не знаю. Но из тех, что в тарелке получаются оладьи. Пышные, золотистые и горячие, исходящие белым паром. Выкладываю их остывать на блюдо и, достав из холодильника банку черничного джема, иду звать Савку.

— Завтракать будешь? — интересуюсь я, заглянув в детскую.

— Угу.

Сын собирает что-то из конструктора. Он ещё не умывался и не переодел любимую пижаму с тыквами, пауками и чёрными котами в хэллоуинских шляпах. Без объяснений поняв, что я занята, он увлечённо перебирает разноцветные блоки, превращая их в кривоватую, но высокую башню.

У меня максимально удобный ребёнок. Будь Савка таким как дети Шумиловых, играющие так, что соседи не раз вызывали наряды полиции, я бы чокнулась. Но даже с ним — таким спокойным и иногда не по годам рассудительным — я иногда понятия не имею, что делать.

Семёнов тоже не имеет — таскает сына на футбол и в тир, но тот смотрит на все развлечения, кажущиеся отцу весёлыми, с откровенно скучающим видом.

— Только зубы почисти сначала, — говорю я, прежде чем вернуться на кухню, потому что понятия не имею, что ещё сказать.

Савка — человек другого поколения и другого, абсолютно не понятного мне, склада ума. Говорят, ничего в жизни не происходит случайно, но мне до сих пор кажется, что ребёнок должен был достаться кому-то другому — более ответственному и подходящему для материнства. Я ведь даже во время беременности не ходила блаженно улыбаясь, не испытывала желания запить Фантой копчёную селёдку, не поглаживала любовно округлившийся живот. Просто родила и сбежала на работу, как только появилась возможность. Папа прав — я такая себе мать.У меня с котом взаимопонимания больше, чем с собственным сыном.

На кухне снова выполз из-за шкафчика огромный паук. За ночь он сплёл огромную сеть паутины от дверцы до края оконных штор. Но едва я собираюсь смахнуть веником это безобразие, из-за спины раздаётся мрачно-недовольное:

— Ма-а-ам! Ну я же просил не обижать Гошу!

— Я его и не обижаю! — Приходится спрятать покрытый тонкими нитями улик веник, но паук действительно цел и невредим — он заползает повыше на шкафчик, чтобы взирать оттуда укоризненно своими восемью глазами. — Просто объяснила ему, что паутину лучше плести в другом месте.

Арт смотрит со столешницы. Из-за торчащего обломка клыка выражение его морды очень явно напоминает ухмылку. Не удивлюсь, если он и правда злорадствует. Савка недоверчиво сопит, но за стол всё же садится.

— Он же маленький и не понимает ничего! — всё же не удерживается от нотаций сын.

Сейчас, когда он такой серьёзный — очень похож на своего дедушку. Уверена, успей я прихлопнуть Гошу веником, уже получила бы приговор за убийство.

— Это ты маленький и не понимаешь, что пауку в квартире не место, — ворчу я и неприязненно ёжусь — теперь весь день буду дёргаться от ощущения, что этот многолапый монстр бегает по спине или плечу.

Наливаю Савке какао и ставлю на стол. Сажусь напротив. Кот занимает место на третьем стуле, и мы приступаем к завтраку. Стула три, потому что когда-то в этой квартире жила счастливая семья из трёх человек: меня, мамы и отца. Я всё ещё помню, каково было сидеть здесь рядом с ними, всем вместе. Тогда это было обычно и буднично, а сейчас — как потерянное сокровище, которое уже не вернуть. Люди не умеют ценить счастье в моменте и осознаю́т его лишь в прошедшем времени, тогда, когда счастьебыло.Было и прошло.

Я пытаюсь найти удовольствие всейчас, пока время не утекло, но из-за каши, царящей, в голове — не получается. Ещё и Савка, прожевав оладьи, вносит в эту путаницу свою посильную лепту:

— Мам, а если муравей окажется далеко от муравейника, что он будет делать? Придёт в чужой муравейник? Будет строить свой? Искать тот, который потерял?

Блин-малин. Такое ведь даже не загуглишь. Поэтому приходится честно признаться:

— Не знаю, Сав. Наверное, у каждого муравья по-разному.

Чтобы избежать новых вопросов, убираю со стола грязную посуду и складываю в раковину. Нужно будет обзавестись посудомоечной машиной, да и вообще новой, более современной кухней. Но что-то внутри противится необходимости кардинальных перемен. Словно если я сменю мебель, обои, технику — сотру воспоминания о счастливом детстве. Но, может, именно они держат меня на месте, не позволяя двигаться дальше и создать свою семью —счастливую и правильную?

От размышлений отвлекает звонок в дверь. Я не жду гостей, но легко догадываюсь о том, кто бы это мог быть.

— Сав, открой, пожалуйста, — прошу я, потому что руки мокрые и по локоть в пене для мытья посуды. — Это Ксюта — она обещала зайти посмотреть, как мы здесь обосновались.

Катины отпрыски уже затеяли бы перебранку, но Савка, во-первых, послушный, а во-вторых, проходит сейчас тот этап, когда ответом на любую попытку помочь становится «я сам». До дверного замка сын уже дорос, поэтому проявлять самостоятельность отправляется с радостью.

Взявшись насухо вытирать только что вымытый стакан, я смотрю на то, как следом за сыном в прихожую устремился Арт. За неделю и кот и Савка смирились с существованием друг друга. Теперь ребёнок не тискает кота так, словно хочет что-то из него выжать, а кот не боится его так, как раньше.

Какое-то время сын, судя по звуку, возится с замком, но всё же справляется. Я ожидаю услышать Ксюшкин щебет, и вздрагиваю, услышав совсем другой голос. Мужской и знакомый настолько, что сперва кажется галлюцинацией.

—Привет. — Князев, вполне реальный, входит в квартиру, а удивлённый Савка делает пару мелких шажков назад.

Настороженно замираю. Вижу их в отражении зеркала кухонного фасада, а они, к счастью, не видят меня. Вместо этого Савка и Елисей рассматривают друг друга, одновременно с подозрительностью и любопытством.

Сердце подскакивает к горлу. Князев выглядит прекрасно в светлой рубашке-поло и брюках в тон. Волосы аккуратно уложены, вместо привычных очков — солнечные, сдвинутые на лоб. Неужели он пришёл, чтобы поговорить? Нет, точно нет. Лис явился за документами, зачем же ещё?А не позвонил предварительно, потому что я сама вчера добавила его в чёрный список. Блин-малин.

— Савелий Константинович Романов, — важно представляется сын.

Из его головы, видимо, выветрились все мои наставления о том, что с незнакомцами разговаривать опасно. Так он теперь представляется всем. Они в садике учат свои имена, места работы родителей, адреса и прочее. Так положено. И, учитывая, что Савке не помешала бы новая встреча с логопедом, у него обычно получается «Сарелий Костатирович», но для гостя он умудрился выговорить собственное имя правильно.

—Елисей. Викторович. Князев. — Слышу по голосу, что Лис немного опешил от этой встречи, но всё же поддерживает заданный ребёнком тон и по-мужски жмёт руку.

Им вообще не стоило встречаться. Это лишнее. Правильно было бы само́й встретить Князева, всучить ему документы и выпроводить восвояси, но я стою, не в силах сдвинуться с места и тру стакан так, словно хочу протереть в нём дыру.

— Я тебя знаю!Ты — королевич! — обрадованно выдаёт Савелий, заставив меня мысленно чертыхнуться и заречься впредь говорить что бы то ни было при ребёнке.

Князев удивлённо вскидывает брови, но усмехается. Савка же, приняв усмешку за поощрение, не собирается останавливаться на достигнутом:

— Ерисей? — неподдельно удивляется он, заменив в имени «л» на «р». — Как в сказке, про царевну, которая уснула после того, как съела яблоко?

Князев кивает. Очевидно за двадцать восемь лет ему говорили это миллион раз, и он уже привык. Лис был бы миллионером, если бы получал тысячу каждый раз, когда слышит нечто подобное. Но Сава бесхитростно добавляет:

—Я люблю яблоки. А сказку мне мама читала. Только не дочитала и расплакалась, представляешь? И потом ещё плакала долго в спальне.Не знаешь почему?

Сжимаю стакан так, что белеют пальцы, и не дышу. Кажется, даже сердце перестаёт стучать. Судя по отражению в фасаде, улыбка Князева гаснет, но лицо остаётся абсолютно бесстрастным, как и тон, когда он отстранённо произносит:

—Понятия не имею.

— Жа-а-а-лко, — разочарованно тянет Савелий. — А ты не знаешь, проснулась она потом, или нет?

«Не плакать, — мысленно приказываю я себе. — Только не плакать».

Я всё сделала правильно. Счастье, построенное на жертвах — слишком хрупкое, способное развалиться от первого ветерка, как соломенный домик поросёнка из сказки.Тогда почему сейчас так больно?

Потому что многострадальный стакан лопнул в руках, а я заметила это лишь когда острый край осколка воткнулся в ладонь. На светлом ламинате под ногами уже темнеет несколько крупных капель крови. Они падают на пол со стуком, который в установившейся тишине кажется оглушительным.

Чертыхнувшись, я заставляю себя снова дышать. Открыть шкафчик. Выкинуть осколки в мусорное ведро. Повернуть кран. Подставить руку под шумящую струю ледяной воды, сразу же сделавшуюся алой. Закрыть кран. Прижать к ране кухонное полотенце. Сердце всё ещё стучит как сумасшедшее и больно бьёт в рёбра.

— Ниса, — увлечённая операцией по самоспасению, я узнаю́ о появлении Князева на кухне лишь когда он обращается ко мне напрямую. Потом тоже чертыхается и, за пару секунд оценив ситуацию, добавляет: — Аптечка где?

—Ого, — изумлённо комментирует вошедший следом за ним Савка.

Арт, появившийся на кухне последним, от комментариев воздерживается — морща нос, нюхает окровавленный ламинат.

[1] Виски Isabella’s Islay в бутылке, украшенной белым золотом, рубинами и алмазами относят к одному из самых дорогих напитков мира.

20. Планы

14 июня, суббота

House On a Hill—The Pretty Reckless

— Конверт с твоими документами в прихожей, — цежу я отвернувшись.

Злюсь одновременно на Князева, что явился так не вовремя, на Савку, что впустил того, кого должен был отнести к категории незнакомцев, на себя, за ненужные и неправильные чувства, на разбитый стакан и на кровь — она совершенно не собирается останавливаться, насквозь пропитав полотенце.

От вида окровавленной ткани темнеет в глазах и начинает подташнивать. Но Елисей, кажется, совершенно не впечатлился.

— Романова, где аптечка? — спокойно повторяет он. — Я не планировал начинать сегодняшнее утро, любуясь на то, как ты умираешь от геморрагического шока.

Я тоже такого не планировала и несмотря на головокружение прекрасно понимаю, насколько по-детски себя веду. Приходится ответить, что аптечка в ванной, и позволить Князеву залить раненую ладонь хлоргексидином.

— Ай! — кривлюсь я. — Щиплет!

Кровь на руке шипит и пузырится белой пеной, а порез неприятно колет.

— Надо подуть, — со знанием дела комментирует Савка, выглядывающий из-за Князевского плеча.

Как ни странно, сын не испугался и не растерялся. Я и сама постепенно расслабляюсь, потому что спокойная уверенность Князева очень обнадёживает. А когда Лис, воспользовавшись Савкиным советом, ещё и дует на ладонь, к которой прижимает гемостатическую губку, неприятное ощущение внезапно сменяется приятным, но столь же несвоевременным и неправильным по отношению к человеку, собравшемуся жениться через две недели. Бегущие по спине мурашки, добравшись до щёк, превращаются в румянец.

— Сейчас остановится. — Пальцы Елисея всё ещё касаются ладони, но когда я пытаюсь поймать взгляд, Князев отворачивается. Оглядывает кухню, где мы когда-то вместе готовились к проекту по праву, обсуждали будущее, целовались. Он помнит, я точно знаю. Но вместо того, чтобы предаться приятной ностальгии, Лис интересуется: — Голова не кружится?

Кружится. Но это связано не с раной, а с его присутствием, поэтому я решительно и резко отвечаю:

— Нет. И не жди благодарности. Если бы ты не пришёл, я бы не порезалась.

— Не жду, — усмехается он, и то, что происходящее его веселит, раздражает ещё сильней, заставляя ворчливо добавить:

— И без твоего героизма я тоже не умерла бы!

Он так и не выпускает руку, а я — не решаюсь её выдёргивать, хотя гемостатическая губка уже остановила кровь и прижимать её к ране можно самостоятельно. При Савке, успевшем навострить уши, много не скажешь. Но Князев всё же произносит:

— Я же твой хил, забыла?

Вообще-то, с тех пор как он перестал им быть, прошло десять лет, но поправлять я не собираюсь. Потому что от интонации и улыбки, в которой неуверенно дрогнули уголки его губ, веет таким теплом, что злость тает упавшим на асфальт мороженым. И я таю вместе с ней.

В кухне повисает такая уютная тишина, которую даже Савка и Арт не решаются нарушать. Сын впервые видит меня такой растерянной и уязвимой, поэтому просто наблюдает со стороны, как за жуком или голубями. Всё это: кухня, залитая летним солнцем, запах оладий, какао и хлоргексидина, смешавшийся с неизменно сопровождающим Князева ароматом моря и тёплого песка, внезапно делает происходящее каким-то нереально-волшебным. Я поставила бы этот момент на паузу, если бы могла.

— Позавтракаешь? — спрашиваю я, стараясь, чтобы надежда не сквозила в голосе слишком явно.

— Не могу. — Лис с искренним сожалением качает головой и отпускает мою ладонь. — Тороплюсь. Я и правда просто зашёл за документами.

Так я и думала. С того момента, как дата свадьбы зависла над нами Дамокловым мечом, наши с Князевым отношения перетекли в плоскость сугубо-деловых. Я и сама понимаю правильность этого, но расплакаться всё равно хочется. Потому что так не должно было быть. Но винить, кроме само́й себя, некого.

— Выпей хотя бы кофе, — теперь я не спрашиваю — прошу, чтобы Лис понял, что если уйдёт прямо сейчас — разобьёт мне сердце. — Десять минут, не больше.

— У меня встреча в час в крайпрокуратуре. Я и так задержался дольше, чем планировал.

Встреча. В крайпрокуратуре. В субботу. Когда в пятницу он назначил дату свадьбы, а в понедельник обещал Розе Степановне принести недостающие для подачи заявления документы. Ага, как же. Я знаю, что находится от нашего города на том же расстоянии, что и крайпрокуратура, у сотрудников которой сегодня выходной. Лис слишком хорошо умеет лгать, но я не собираюсь делать вид, что поверила.

— Ты поедешь в аэропорт, — теперь я снова не спрашиваю, а уверенно утверждаю.

Атмосфера благодушия мгновенно исчезает и сменяется раздражением. Сегодня моё настроение вообще вертится, как флюгер во время шквального ветра. Конечно же, Князев торопится встречать невесту, но малодушно не желает в этом признаваться. Или не желает ранить, а я, вопреки его стараниям, упорно стремлюсь пораниться самостоятельно?

— Нет, — отвечает Лис, посерьёзнев, но я не верю ни на грамм.

Щурюсь. Забыв о прижатой к ладони кровоостанавливающей губке, сжимаю в кулаки руки.

— Я не еду в аэропорт, Романова. Я еду в крайпрокуратуру, — повторяет Князев, но доверия к нему от этого не прибавляется.

— Да едь ты куда хочешь, — бросаю я и отворачиваюсь, пытаясь найти себе какое-нибудь занятие, но, как назло, посуда уже вымыта и со стола убрано.

Жаль, что из собственной квартиры нельзя никуда сбежать и вернуться тогда, когда Князев отсюда уйдёт. Уйдёт, чтобы и дальше торопиться в аэропорт. За невестой. Не найдя никаких срочных дел, принимаюсь засыпать кошачий корм в автокормушку. Хорошо, что я поранила левую руку, а не правую, и выполнять обычные бытовые задачи могу, хоть и без особого удобства. Сейчас Князев поймёт, что я жутко занята, заберёт в прихожей свои документы и, наконец, уедет. А я останусь, запрусь в спальне и буду плакать в одиночестве.Час назад у меня не было планов на выходной, а теперь есть. Спасибо, Князев.

Только Елисей отчего-то не уходит, а вместо этого коротко выдыхает и произносит:

— Поехали.

Захлопнув кошачью кормушку, резко оборачиваюсь. Жаль, что я не видела лица Лиса в тот момент, когда принимал это во всех отношениях опрометчивое и спорное решение.

— Куда? — рассеянно бормочу я. — В аэропорт?

— Нет, просто со мной. — Он решительно скрещивает руки на груди, заставив натянуться ткань светлой рубашки-поло, и голос звучит уверенней. — Удостоверишься в том, что я не солгал.

Блин-малин. Предложение настолько заманчивое, и поехать настолько хочется, что в груди зарождается томительно-сладкое нетерпение. Мне ведь всё равно куда, если с ним. Но когда перевожу взгляд на сына, удивлённо застывшего за спиной Елисея, понимаю — от предложения придётся отказаться. Даже если папа и простит меня за «деспота», или Ксенька согласится пожертвовать своим выходным, я всё равно не успею никуда завезти Савку.

— Ты тоже, Савелий Константинович, — усмехается Князев, заметив мой взгляд. — Только если сборы займут не дольше десяти минут, договорились?

— Договорились, — с неожиданной готовностью отвечает Савка вместо меня, но тут же активирует режим тысячи вопросов: — А на чём мы поедем? Чем будем заниматься? А праншет с собой взять можно?

Я отправляю сына собираться, потому что Лис и правда торопится, а если он всё же не солгал и спешит не в аэропорт — не хочется его подвести. Поэтому наши сборы занимают не десять минут, а семь. За это время Савка успевает сменить хэллоуинскую пижаму на голубые шорты и футболку, а я — облачиться в лёгкое чёрное платье, расчесать волосы и нанести на лицо тонкий слой крема. Макияж делать некогда, да и не нужно, наверное. Князев знал меня разной: заплаканной, пьяной, больной. Он помнит меня в синяках и ссадинах после эпической битвы на новогодней дискотеке. Он даже без одежды меня видел, давно, правда, но всё же. Вряд ли тушь, пудра или тени, способны добавить привлекательности в его глазах.

Лис эти семь минут общается с Артом, но слов я, увлечённая торопливыми сборами, не слышу. Может, выговаривает коту за то, что тот своим несвоевременным ухудшением самочувствия испортил жизнь нам обоим. Может, посмеивается над тем, как прежде важного и лоснящегося зверя потрепала жизнь. Может, жалуется Артасу на его хозяйку. Отчего-то я уверена, что эти двое друг друга не обидят. Во-первых, интонации у Лиса вполне миролюбивые, во-вторых, к Князеву Арт всегда относился благосклонно и точно не стал бы гадить в туфли, как Невзорову. Мой кот разбирается в людях гораздо лучше, чем я.

— Переставь ко мне детское кресло из Харриера, — командует Лис, когда я появляюсь в прихожей и принимаюсь наскоро застёгивать сандалии.

Савка выбегает следом. Сын, в отличие от меня, успел даже собрать с собой маленький рюкзак с планшетом и несколькими игрушками. Он натягивает кепку, берёт с комода очки, и мы выходим.

— Я езжу без кресла, — доверительно сообщает Князеву Савелий, спускаясь следом за ним по ступенькам. — Оно есть у мамы в багажнике. А у папы — нет.

Я спускаюсь последней, и лица Лиса мне не видно. Он не спешит отчитывать меня за пренебрежение безопасностью, но у Савки интересуется:

— Почему?

— У папы заднее сиденье вещдоками завалено, а у мамы — бумажками, — бесхитростно просвещает нового знакомого сын, отчего-то решивший, что Елисею можно безоговорочно доверять.

Я закатываю глаза:

— Давай, ты ещё расскажи про мою безалаберность. — На выходе из подъезда обгоняю их обоих и направляюсь к Харриеру, чтобы достать кресло, которое и правда чаще пылится в багажнике, чем используется по назначению.

Настроение снова беззаботно хорошее, хоть я и отдаю себе отчёт, что, скорее всего, это приглашение ничего не значит. И что свадьба Князева всё равно состоится. Просто перспектива провести в его компании целый выходной радует настолько, что я с трудом сдерживаюсь, чтобы не подпрыгивать во время ходьбы.

— Не стану, — отзывается Лис за моей спиной. — Но тебя саму не удивляет, что ребёнок в его возрасте знает, что такое вещдоки?

— Я тоже знала. — Подаю ему кресло и закрываю багажник. — Что такое вещдоки и приговоры. А одним из первых моих слов было — бюрократия. Потому что мой отец —судья. А у Савки отец — оперативник, а мать — адвокат, отсюда и лексикон.

Князев хмурится, и я понимаю, что в попытке оправдать собственную безалаберность сказала лишнее. Лису ведь и так прекрасно известно о том, кто отец Савки, а я лишний раз ему об этом напомнила. Не стоило. К сожалению, сказанные слова нельзя удалить парой нажатых клавиш, как напечатанные, и потому упоминание о Семенове повисает невидимой, но непреодолимой преградой. Словно сам Костя вдруг появился здесь и встал между нами, загородив от меня Князева широкой спиной.

Блин-малин. А ведь всё так хорошо начиналось! Желая исправить неловкость, дожидаюсь, пока Савка усядется в кресло, а Князев поможет ему пристегнуть ремень и захлопнет дверцу машины.

— Извини, — произношу я до того, как Лис сядет в машину.

— Брось, Романова. Ты не должна извиняться. С тех пор как мы расстались, я тоже не считал нужным блюсти целибат, — бросает он холодно, прежде чем сесть за руль, и после этих слов я сама ощущаю себя не в своей тарелке.

Потому что фантазия слишком живо рисует рядом с ним незнакомых девушек. Красивых, ярких и интересных. Весёлых и романтичных. Других. Тех, кто всё это время имел к Князеву свободный доступ. Я ведь и раньше понимала, что такой, как Лис никогда не останется один. Но одно дело понимать, другое — получить этому подтверждение.

После этого в салоне Прадо висит почти осязаемая тишина. Её — густую и плотную — можно скатывать в комки и бросать друг в друга. Блин-малин. Надо же было одним необдуманным предложением всё испортить! Теперь Князев смотрит исключительно на дорогу так, словно меня рядом нет. Нахмурены брови. Резче обычного очерчены скулы. Напряжены пальцы, сжимающие руль. Наверное, он уже успел сто раз пожалеть о своём спонтанном порыве взять нас с собой, а ведь мы ещё даже из города не выехали.

Отворачиваюсь к окну, глядя на пролетающие за ним улицы, деревья, магазины. Погода тёплая, но в машине дует приятной прохладой кондиционер. Я откидываюсь на спинку кресла и выдыхаю. Как бы там ни было, из машины нам троим сейчас никуда не деться. И даже если Князев и пожалел о моём присутствии рядом, он не озвучил этого вслух и из салона не выгнал. Но пока я раздумываю над тем, как сгладить витающее в машине напряжение, в игру вступает Савка, простодушно подметив:

— Здесь пахнет как от мамы.

Хорошо, что он не начал эту фразу со слова «почему». Будь она вопросом, ни я, ни Князев не нашлись бы, наверное, что ответить. Но ответ сыну и не требуется, потому что он продолжает:

— А что мы будем делать, когда приедем?

— Сможете погулять по центру, сходить в кино или планетарий, — предлагает Елисей, отвлекаясь от мрачных раздумий, в которые был погружен только что. — Я буду занят часа два-три, может, больше. Достаточно времени для того, чтобы придумать план развлечений.

— Круто! — От радости Савка подпрыгивает на сиденье.

Князев озвучил всё то, что я давно обещала сыну, но так и не выполнила. Потому что дни, когда мы проводили время только вдвоём, в последние годы выпадали настолько редко, что я затрудняюсь вспомнить последний. Даже у меня от озвученных Лисом планов поднялось настроение. Но когда я уже собираюсь сказать, что мы действительно найдём чем заняться, воодушевившийся Савка перебивает:

— Ерисей, у тебя волосы красивые, как кирпич, такие редко у кого бывают.

Этим нехитрым и оригинальным комплиментом сын благодарит Князева за то, что взял его с собой и превратил сегодняшний выходной в увлекательное приключение. Лис неуверенно усмехается в ответ, не зная, что на такое ответить. Но для ответов у Савелия есть новые вопросы. Он поправляет очки и задаёт первый:

— А почему не бывает зелёных волос? Или синих?

Ну вот, начинается. Блин-малин. Кажется, Князев всё-таки высадит нас и обратно придётся ехать на такси. Он-то, в отличие от меня, к Савкиной любознательности не привык. Я уже готова раздражённо бросить обычное «не знаю», но, оказывается, знает Лис:

— Потому что их цвет зависит от соотношения пигментов меланина и эумеланина. Зелёного и синего цвета из них получиться не может.

Блин-малин. Это он без загугливания знал? Я поражена. Савка, судя по всему, тоже, но не настолько, чтобы совсем растерять дар речи. Логично было бы спросить, что такое пигменты, но сын выдаёт:

— А почему у Арта ночью светятся глаза?

— У котов зрение так устроено. На внутренней поверхности глаза блестящий слой, как зеркало, которое отражает падающий свет.

Я прячу усмешку, снова отвернувшись к окну. За столько лет тот факт, что Елисей знает всё обо всём, успел осесть куда-то на дно памяти и затеряться. Я ведь любила его не за это. Но Савелия знания Елисея восхищают настолько, что вопросы сыплются из него пулемётной очередью, а то, что новый знакомый знает на них ответы, вызывает настоящий восторг.

Князев терпеливо рассказывает о том, почему современная наука не сможет возродить динозавров, почему паук при плетении паутины не завязывает узлы, почему ночные бабочки летят на свет, а черепахи живут дольше людей. За этими разговорами дорога пролетает незаметно.

Я не вмешиваюсь, просто слушаю и смотрю в окно. Мне настолько нравится, как звучат их голоса, что я не жалею о том, что Савка своими вопросами занял время, которое могла занять разговором с Князевым я сама. Чувствую, что ему нужнее, что сын долго искал того, кто сможет всё это ему рассказать. Жертвую.Снова жертвую, но понимаю — так правильно.

За всю дорогу мы с Елисеем едва ли обмениваемся парой предложений, а когда он паркует машину у здания краевой прокуратуры, мы с Савкой покидаем салон и выходим на оживлённую улицу. Князев коротко прощается и торопливо уходит — он всё же опоздал, хоть и ненадолго, а я мысленно подмечаю, что документы, которые передал ему папа, так и остались лежать на заднем сиденье. Это значит, что для сегодняшней встречи они не нужны и забрать их Лис мог и позже. Но он почему-то предпочёл заехать ко мне именно сегодняшним утром. Потому что позже не смог бы из-за невесты? Или потому что идея с совместной поездкой не столь спонтанная, как казалось? Я начинаю жалеть, что не заглянула в конверт раньше и не узнала, что именно отец передал Лису. Но теперь уже и не узна́ю — документы остались на заднем сиденье машины.

21. Рубильник

14 июня, суббота

House On a Hill—The Pretty Reckless

— Мам, а что такое любовь? — невозмутимо интересуется Савка, пока мы неторопливо бредём в сторону набережной, огибая спешащих по своим делам горожан.

Этот вопрос — самый сложный из всех, что он задавал. Я ведь и сама когда-то гуглила его, но так и не нашла однозначного ответа. Приходится подбирать определение, но оно получается неуклюжим и малопонятным:

— Это когда приятно смотреть на человека и прикасаться. Когда расставаться не хочется, а хочется помогать и заботиться.

Движение вокруг в несколько раз оживлённей, чем мы оба привыкли. Машины несутся по дороге сплошным потоком, а люди точно так же несутся по тротуарам — здесь совсем другой ритм — мы с Савкой ему не соответствуем. Глазея по сторонам, сын уточняет:

— А меня ты любишь?

Этот вопрос — самый простой. На него мамы одинаково отвечают своим детям без раздумий в любое время дня и ночи так же, как я:

—Люблю, конечно.

— А папу?

С этим сложнее. Любви у нас с Костей как таковой не было изначально. Были симпатия, дружба, поддержка,результатом которой случайно явился излишне любознательный, но любимый обоими сын. Ребёнку такого не объяснишь, но я пытаюсь:

— Мы с твоим папой друг друга очень уважаем и ценим.

—А Ялосрава?

—Нет, — отвечаю я быстрей и резче, чем следовало.

— А… — начинает Савка, но я перебиваю: боюсь, что он спросит о том, люблю ли я Князева:

—Я люблю тебя и Арта. И твоих дедушку с бабушкой. На этом всё.Перечень исчерпывающий.

— И я, — соглашается сын. — Мой перечень тоже…такой.

По пути мы обсуждаем то, чем лучше заняться. В океанариум ехать неохота, планетарий не кажется Савелию достаточно интересным, а в кино он долго и придирчиво выбирает фильм, но так и не останавливается ни на одном из ближайших сеансов. Хотя сам процесс выбора приносит сыну явное удовольствие. Он рассуждает, взвешивает плюсы и минусы, а я, наблюдая за ним, поражаюсь тому, как быстро Савка успел повзрослеть.

— …Этот фильм слишком детский, а на тот мы с папой уже ходили, — заканчивает он, водя указательным пальчиком на электронной афише.

За этим занятием незаметно съедается полстакана карамельного попкорна, и, так ничего и не выбрав, мы вместе бродим по магазинам. Во время прогулки Савкины вопросы попроще — он интересуется внешним видом прохожих, названиями кафе и магазинов, машинами и улицами. На них отвечать гораздо легче, я справляюсь без помощи интернета.

Покормив на набережной чаек остатками попкорна, мы оказываемся у ворот городского парка развлечений — большого и яркого, пестрящего мигающими вывесками аттракционов. Входим, не сговариваясь, и вливаемся в атмосферу непрекращающегося праздника. Вместе хохочем друг над другом в комнате с кривыми зеркалами и дурачимся на каруселях. Вместе гоняем на разноцветных машинках автодрома, врезаясь друг в друга. Вместе кружимся на качелях с цепочками, одинаково при этом вереща.

— Мы на набережной, — смеясь, отвечаю я Князеву, когда он звонит, чтобы сообщить, что освободился, а мы с Савкой качаемся в огромном драккаре, воображая себя викингами в рогатых шлемах.

— У меня есть топор и борода! — радостно кричит в трубку сын, и мне становится ещё смешнее оттого, что собеседник только что записал в сумасшедшие нас обоих.

Лис обещает приехать, правда, без большого энтузиазма. Во время разговора в прокуратуре, о чём бы тот ни был, Князев погрузился в работу и далёк от нашего веселья. Вдоволь накатавшись, мы устраиваемся на свободной скамейке с огромными рожками мороженого. Разноцветные шарики подтаяли на вечернем солнце и сбега́ют потёками по хрустящему вафельному конусу, но не стали от этого менее вкусными.

— Хороший сегодня день, — резюмирует Савка.

В его рожке — чёрно-белый шарик мороженого с Орео и ещё один — клубничный. Сын испачкал кончик носа, но я не спешу доставать салфетки, пока мороженое не кончилось — всё равно испачкает снова. В моём рожке — тоже шарик Орео и розовый — бабл-гам, а в груди — лёгкое и трепетное счастье.День сегодня и правда хороший, если не думать о том, что он подходит к концу.

— Устали? — Князев оказывается за нашей скамейкой так неожиданно, что я вздрагиваю, а Савка, обернувшись, хмурится.

Он рад появлению нового знакомого, но то, что Лис приехал, означает одно: пора домой, а это грустно.

— Нет, — отвечает сын за нас обоих и протягивает Елисею рожок: — Хочешь мороженого?

— Хочу, — соглашается Князев после недолгих раздумий, но вместо того, чтобы взять предложенное Савкой, наклоняется и откусывает от моего.

Возмутиться бы, но я улыбаюсь. От приятной щекотки — когда Лис тянулся к мороженому, кончики волос коснулись щеки. От аромата моря и горячего песка — так пахнет его кожа. От сладкого ощущения дежавю — когда-то в прошлой жизни Князев с такой же самоуверенностью отобрал мою жвачку. Это почти как косвенный поцелуй,другие мне теперь вряд ли достанутся. Поэтому, подвинувшись к Савке, чтобы освободить Князеву место на скамейке, интересуюсь:

— Вкусно?

— Вполне. — Он садится рядом и облизывается. — Как прошёл день?

— Классно благодаря тебе.Спасибо.

Стараюсь на него не смотреть. И без того от присутствия Князева рядом сердце скачет так, как Савка полчаса назад на батуте. Мне стоило давно само́й свозить сюда сына, а не дожидаться случая. За несколько часов, проведённых вместе, мы стали ближе. Он рассказал о своих друзьях из группы, о вредном спарринг-партнёре на карате, о соседской девочке и её большой белой собаке. Понять Савелия теперь намного проще. Я впервые чувствую себянастолько матерью— это осознание одновременно и странное, и волнующее.

— Нужно ехать, да? — спрашивает сын, доевший мороженое первым, а когда Князев кивает, просит: — А можно ещё на колесо?

Огромное колесо обозрения прямо перед нами. Кружась весь день, оно манило Савку, но когда я предлагала прокатиться, он не решился. Сейчас просит сам.

— Давай отложим до следующего раза, — произношу я, легонько потрепав сына по волосам.

В том, что следующий раз обязательно состоится, я теперь абсолютно уверена. Папа был прав.Воспитание детей — это испытание и ежедневная работа, но результат того сто́ит.

— Можно, — отвечает Елисей одновременно со мной, а Савка радостно спрыгивает со скамейки и тянет меня за край платья в сторону билетной кассы.

Доедать мороженое приходится на ходу. Ловлю взгляд Князева, пытаясь понять мотивы его неожиданной сговорчивости.

— Что? — Он непонимающе поднимает брови и объясняет: — Мне, может, тоже хочется классный день, а я половину его за работой провёл.

Лис покупает билеты, и мы устраиваемся втроём в одной из разноцветных кабинок. Они здесь открытые, что с одной стороны хорошо — ничего не загораживает вид, а с другой — страшновато.

— Сав, держись, пожалуйста, я переживаю, — прошу я, и сын послушно кладёт маленькие ладошки на металлический поручень. —И вниз лучше не смотри.

Он ведь боялся несколько часов назад, а сейчас перестал. Это всё присутствие Князева — рядом с ним Савка чувствует себя смелым и почти непобедимым. Знаю, каково это.Я тоже когда-то так себя чувствовала.

Колесо движется медленно, словно нехотя. С того места, где сижу я, хорошо виден город — переплетения дорог, телевышки, мосты и сверкающие высотки. Князев, наоборот, повёрнут к морю, на бескрайнем полотне которого уже расстелился оранжевой дорожкой закат. Савелий вертит головой в разные стороны, пытаясь увидеть всё и сразу, даже очки из рюкзака достал, чтобы ничего не пропустить. В глазах застыло восхищение, сын почти пищит от восторга. Я рада быть с ним в этот момент.Тому, что рядом Лис — тоже рада.

Наши ладони совсем рядом на сиденье, я даже тепло его кожи чувствую. Пытаюсь понять, о чём он думает. Лицо Князева, такое красивое, подсвеченное закатом, остаётся непроницаемо-серьёзным. Хочется рассмотреть его татуировку, край которой выглядывает из-под футболки вместе со шрамом, но буквы такие мелкие, что не разглядеть, а спрашивать не решаюсь. Дорого бы я отдала за то, чтобы понимать его эмоции так, как когда-то.

— Прости меня, — шёпотом прошу я, пользуясь тем, что Савка увлечён разглядыванием окрестностей. — Я не хотела, чтобы так вышло.Если бы я только могла всё исправить.

— Не надо, — тихо отвечает Князев. —Ты не исправишь.

Он тоже старается на меня не смотреть, делает вид, что его интересует только ярко-оранжевый закат. Слова о том, что изменить что-то не в моих силах, причиняют боль, но он прав.Я могу только портить, а исправлять не умею. И всё же я не сдаюсь:

— Тогда, может, исправишь ты? — моя ладонь сдвигается на миллиметр ближе, почти коснувшись его пальцев, а когда Лис всё же переводит на меня недоумённый взгляд, прошу: —Отмени свою свадьбу. Пожалуйста, Елисей. Я готова взамен пообещать тебе всё что угодно.

Действительно готова. Потому что нет для меня сейчас ничего более важного, чем это. Поэтому я даю ему карт-бланш. Всё что угодно в обмен на возможность вернуть прошлое, но карт-бланш Лису не нужен:

—Не могу. — Он качает головой, и хотя в голосе слышатся сожаление и досада, решительности в нём больше.

Задерживаю дыхание. Савка что-то щебечет восхищённо, а я не слышу. Отчаяние от этой фатальной определённости и непреклонности Лиса топит тяжёлой волной. Прикрываю веки. Пытаюсь смириться, но не выходит. В этот момент рука Князева накрывает мою, успокаивающе гладит больши́м пальцем тыльную сторону ладони — мягко, с нежностью, как когда-то. Поддавшись этому иллюзорно-многообещающему прикосновению, я прихожу в себя. Не плачу, но сил говорить тоже нет.

Лис это чувствует. Понимает. Не донимает вопросами или жалостью. Он сам терпеливо отвечает на все Савкины «почему» до тех пор, пока тот, измотанный избытком впечатлений, не засыпает в машине, свесив голову набок. Я и сама ощущаю себя уставшей, но засыпать в пути не хочу. К этому времени на улице совсем темно, и салон погружается в спасительный полумрак. Можно не прятать эмоции, главное — не попасть в лучи отсветов фар встречных машин. Вместо того, чтобы размышлять об итогах сегодняшнего дня, я думаю о Князевской невесте:

— Расскажи, какаяона? — произношу я, отворачиваясь к окну и обнимая себя руками за плечи.

В салоне тихо лишь посапывает Савка, шуршат шины и музыка играет настолько негромко, что мелодии не разобрать. Князев уверенно держит руль. Отзывается, глядя прямо перед собой:

—Уверена, что тебе это нужно?

— Ты ведь знал, — бормочу я и, вспомнив о недавнем разговоре с Семеновым, добавляю: —Всегда знал. Будет справедливо, если я тоже узна́ю.

Лицо Лиса освещают голубоватые лампы приборной панели, придавая ему ещё более холодный и несговорчивый вид. Он качает головой:

—Это не самые приятные ощущения. Поэтому давай обойдёмся без подробностей.

Может, если я тоже узна́ю каково это, смогу смириться с тем, что Князев мне больше не принадлежит? Поэтому, одновременно опасаясь и желая узнать правду, настаиваю и задаю осторожный вопрос:

— Она красивая?

—Да, — коротко отвечает Лис, поняв, что от допроса всё равно не отвертится.

Ещё бы. Вряд ли он сумел бы влюбиться в другую. Я захожу с другой стороны:

— Разделяет твои интересы?

— Разделяет, пожалуй.

Ясно. Небось тоже работает в прокуратуре. Или, как минимум, причастна к околоюридическим кругам. Это тоже неудивительно.Он ведь с детства знал, кем станет. Невеста ему нужна под стать. Я тоже могла бы ей быть, если бы всё не испортила. И всё же, при наличии остаточных чувств ко мне, Лис теперь любит её. Продолжая чувствовать себя мышью, со слезами поедающей усыпанный колючками кактус, продолжаю:

—За что ты её любишь?

— Разве любят за что-то? — отвечает Князев вопросом на вопрос, но потом, не став углубляться в философию, всё же с усмешкой произносит: — Наверное, за то, что с ней мне хорошо, а без неё — плохо. Она помогла мне однажды, и я внезапно понял, что именно с ней хочу связать свою жизнь.

А вот это по-настоящему обидно. Я ведь тоже думала, что смогу заменить Елисея Костей Семеновым. Костя не помог.Но то, что оказалось невозможно для меня, Князеву удалось поразительно легко. Блин-малин.

Мы уже подъезжаем к дому, и сдерживать бушующие эмоции осталось совсем недолго. Пытаюсь вспомнить, есть ли у меня в аптечке что-нибудь успокоительное или алкогольное. Но ни нырнуть в пучину отчаяния, ни продолжить задавать болезненные вопросы, я не успеваю. Савка прямо во сне сначала всхлипывает, а потом внезапно разражается плачем, разрезавшем тишину и мгновенно лишившем нас спокойствия.

Пары секунд хватает мне, чтобы разуться и на ходу перепрыгнуть на заднее сиденье — благо салон у машины достаточно просторный.

— Температура, — коснувшись губами Савкиного горячего лба, констатирую я, а потом, отстегнув ремень, пересаживаю сына на колени.

Прижимаю к себе. Обнимаю, поглаживая ладонью по подрагивающей спине, и он быстро успокаивается. Весь день он был таким взрослым, бесстрашным и самостоятельным, но сейчас, когда стало плохо, ему снова ему понадобилась мама. Князев оборачивается не останавливаясь. Вид у него обеспокоенный:

— Нужно в больницу?

— Нет, — я качаю головой. — Пока ничего критичного. Просто завези нас домой.

Савка больше не хнычет, но всё ещё шмыгает носом, которым уткнулся мне в плечо.

— Точно? — Лис сворачивает на нашу улицу.

— Точно, — заверяю я и предполагаю: — Может, мороженого объелся, или кондиционером продуло.Разберусь, мне не впервой.

За столько лет я привыкла рассчитывать только на себя. Хотя Савелий и рос как перекати-поле, решение его проблем я стараюсь не делегировать. Семёнов обычно пускает их на самотёк, а папа с Полиной Сергеевной, наоборот — гиперопекают. Поэтому какой бы матерью я ни была, но простуды, ОРВИ, ветрянку, отиты и прочие неотъемлемые атрибуты раннего детства я пережила вместе с сыном, обзаведясь определённым иммунитетом.

Зато для Князева такое в новинку — он искренне переживает. Остановив машину у подъезда, он сам относит Савку домой и интересуется, нужно ли привезти что-то из аптеки.

— Не волнуйся, — мягко усмехаюсь я. Несмотря на послевкусие от нашего последнего разговора, забота Лиса кажется трогательной. — Сейчас температуру измерю и дам жаропонижающее.

Он бережно кладёт Савку на диван в зале, пока я пикаю у лба сына электронным градусником.Тридцать восемь. Это чем-то напоминает тот случай, когда мы с Князевым давным-давно спасали моего кота. Но сейчас Арт, довольный оттого, что его исчезнувшие на весь день хозяева, наконец, вернулись, крутится под ногами, а спасать требуется Савку. Всё происходит неслучайно. Только что я раздумывала, как пережить этот вечер, но теперь душевные терзания отодвинул в сторону включившийся с тихим щелчком материнский инстинкт. Стоит ещё раз поблагодарить Князева за сегодняшний день и заняться лечением Савки.

Но когда Лис обувается в прихожей, а я мысленно подбираю для прощания подходящие слова, раздаётся звонок телефона.

— Аниса Александровна, добрый вечер, — номер незнакомый, но встревоженный голос звонящего я уже где-то слышала. Поняв, что я его не узнала, мужчина представляется: — Это Сергей Капитонов из Дальрыбзавода, помните?

— Помню, — киваю я, начиная подозревать, что вечерний звонок одного из клиентов точно не сулит ничего хорошего.

Капитонов не разочаровывает и сообщает:

— У меня… обыск.

— Сейчас буду, — произношу я, потому что иного ответа на произнесённую им фразу заключённое между нами соглашение не подразумевает, и кладу трубку.

В голове снова перещелкивает рубильник, переключая меня с режима «заботливая мать» в режим «адвокат в боевой готовности», поэтому на несколько секунд я забываю, что у Савки температура, а полностью сдвигаю фокус внимания на Капитонова.

Мы только на этой неделе соглашение заключили, и тактика защиты очень размытая.Но обыск — это очень нехорошо.

— Коммерческий директор Дальрыбзавода? — будто бы невзначай интересуется Лис. Успев обуться, он смотрит на меня, подмечая смятение и каждое переключение моего внутреннего рубильника, то возвращающего меня в статус матери, то снова включающего режим адвоката.

— Угу. — Я киваю, а потом спрашиваю, щурясь: — А ты откуда знаешь?

— В пятницу ходатайство в суд на обыск читал, — не скрывает он собственную причастность к происходящему, а я в свою очередь, не могу скрыть возмущения:

— Блин-малин, Князев! Это же растрата! Ну какой обыск! Ещё же даже дело не возбудили!

— Возбудили. Третья часть, до шести лет лишения свободы. Просто Капитонов по нему свидетель, — деловито просвещает меня тот, чей внутренний рубильник уже переключился в режим «зампрокурора».

Действительно, свидетелей о возбуждении уголовных дел никто уведомлять не должен.Вот только после обыска Капитонов может перестать быть свидетелем. И четвёртая часть растраты — это паршиво. Коротко выдохнув, я прикидываю варианты действий, когда из гостиной раздаётся жалобное:

—М-а-а-ам!

Рубильник переключается снова. Потом ещё раз. И ещё.Так и сломаться недолго. Нужно помочь Савке. И ехать на обыск тоже нужно, причём срочно. Блин-малин. Жаль, что клонировать людей наука ещё не научилась.

—Едь, — устало произносит Князев и, не дожидаясь ответа, разувается. — Я с ним побуду, пока ты не вернёшься.

Он действительно предлагает помощь от чистого сердца. В этом весь Елисей. Он всегда был таким, и ничто не способно его изменить. И всё же, мне отчего-то кажется, что в этом есть какой-то скрытый мотив. Но думать о том, какой именно — некогда. Рубильник застывает где-то между двух противоречивых положений, и я тоже застываю, не зная, как реагировать на неожиданное предложение. Времени отнекиваться и рассыпаться в благодарностях нет, а моё доверие к Лису всё ещё безоговорочное, поэтому оставить с ним сына не страшно.

И Савка к нему проникся, я не могла не заметить.Нельзя позволять ему привыкнуть к тому, от кого потом слишком больно отвыкать. В идеале стоило бы остаться, и Князева отправить домой, а к Капитонову послать Ксеньку. Но это долго. К тому же Полуяновой так быстро всего не объяснишь, и она, скорее всего, занята строительством личной жизни с Крапивиным. Поэтому объяснять приходится Князеву: при какой температуре давать лекарство и в каких дозах, что делать, если станет хуже и каких ещё симптомов теоретически можно ждать.

— Романова, поезжай уже, — раздражённо отмахивается он. — Быстрей уедешь — быстрей вернёшься. А если Капитонов сам выдаст документы и обойдётесь выемкой вместо обыска — будет ещё быстрее.

—Ага, трижды выдаст! — в тон Князеву отзываюсь я, меняя сандалии на туфли и накидывая жакет. А, прежде чем выскочить за дверь, бросаю: — Хрен им, а не документы!

Рубильник снова переключён в рабочий режим, а мой настрой достаточно воинственен для того, чтобы правоохранители сейчас пожалели о своём решении заявиться к Капитонову на обыск вечером выходного дня.

На дорогах в такое время пусто, и спустя семь минут я уже распахиваю дверь в квартиру своего подзащитного. В отличие от следователя и оперативников, Капитонов моему появлению несказанно рад:

— Аниса Александровна, у меня документы требуют: акты приёма-передачи, отчёты, выписки, но у меня таких нет — дома особенно. Может есть на работе, да и то не в моём отделе, — Сергей рассеянно разводит руками.

— Ну пусть ребята поищут, — благосклонно разрешаю я и, не удержавшись, добавляю: —Если им в субботу вечером больше заняться нечем.

Замечание оказывается действенным:

— Мы бы раньше приехали, но вашего подзащитного дома не было, — ворчит он, выдавая, что следственно-оперативная группа прождала Капитонова целый день, потому что требовалось перед началом обыска предъявить ему постановление и соблюсти порядок.

Теперь обыска не хотят ни правоохранители, ни понятые, ни мы с Сергеем, но раз уж искомых документов у него нет, приходится продолжать.

Моя задача — контролировать, чтобы не изъяли лишнего и не подложили ненужного. Такое почти исключено, но я должна предугадывать любой исход. Поэтому просто наблюдаю, изредка вставляя ехидные комментарии. Мне вообще интуитивно кажется, что Капитонова подставил кто-то из более предприимчивых коллег, но разбираться в этом я стану позже.

А пока — просто хочется, чтобы обыск поскорее завершился. Впервые так не терпится поскорее закончить работу и мчаться домой, потому что ещё никогда я так остро не ощущала, что меня ждут.Очевидно это зависит от того, кто именно ждёт. И сейчас, когда меня ждёт не только Савка, но и Елисей, в груди теплится маленький огонёк и мысленно я не в квартире Капитонова, а там, с ними. Пытаюсь угадать, чем они заняты, и не стало ли Савке хуже. Раздумываю над тем, сумеет ли Лис правильно определить дозировку жаропонижающего при необходимости. Держусь, чтобы не написать ему сообщение и не спросить, как дела, но для этого придётся убрать номер Князева из чёрного списка.

Он ведь ясно дал понять, что всё равно женится, что бы я ни предпринимала, чтобы этому помешать, а значит, сегодняшний совместный выходной — просто своеобразное прощание.Князев знал, что я поеду с ним. Он взял меня с собой, чтобы окончательно отпустить перед тем, как навсегда остаться с другой. Если бы не Савкина температура, выбившаяся из планов, Лис не остался бы со мной, а ушёл.

Никаких документов, подтверждающих причастность Капитонова к растрате средств Дальрыбзавода в квартире, разумеется, нет, но правоохранители изымают его компьютер и телефон в надежде найти информацию там. Противиться этому нельзя, поэтому Сергею приходится смириться, а я наконец-то сажусь в машину и несусь домой по тёмным улицам, освещённым редкими фонарями.

Входную дверь открываю осторожно, стараясь не шуметь. В квартире темно и тихо, лишь негромко и неразборчиво шумит телевизор. Я устало скидываю туфли, стягиваю жакет, бросаю на банкетку сумочку. День выдался насыщенный событиями и тяжёлый, но сейчас мне спокойно и хорошо. Потому что рядом с моими туфлями стоят кроссовки Князева. Вопреки ожиданиям никто меня не встречает, даже Арт, обычно высовывающий нос в прихожую, едва в замке поворачивается ключ.

Прохожу по коридору на цыпочках и иду прямиком в гостиную по голубоватой полосе света от телевизионного экрана. Замираю на входе. Прислонившись к дверному косяку, стою какое-то время.

Савка сладко спит, переодевшись в любимую хэллоуинскую пижаму. Князев тоже уснул, только на противоположном краю — закинув за голову руку и согнув в колене ногу, чтобы поместился Арт, свернувшийся в пушистый белый клубок. На журнальном столике градусник, коробка с недоеденными «хвостиками» сырной пиццы, баночка жаропонижающего сиропа и мерная ложка. Выглядит настолько идиллистически, что на какое-то время у меня даже дыхание перехватывает.

Подхожу ближе и, обнаружив, что в коробке с пиццей остался треугольник и для меня, неторопливо жую его — остывший, но вкусный. Не могу отвести от них взгляд.Моя идеальная семья могла бы выглядеть так, но этого не случится. Князев ведь ничего не делает просто так. Он специально показал мне то, чего я по собственной глупости лишилась.

Между ними на диване раскрытый книжный том, неаккуратно уложенный корешком вверх.Сказка о мёртвой царевне. Князев дочитал её Савке вместо меня, умудрившись перед своим окончательным уходом закрыть все гештальты. Все, кроме одного — моих чувств к нему, от которых теперь никуда не деться. Огонёк в груди сменяется горькой досадой, и я до боли закусываю губу.

Щёлкаю телевизионным пультом, чтобы гостиная погрузилась в окончательный и густой полумрак. Закрываю книгу и убираю на журнальный столик. Хорошо, что они догадались разложить диван. Теперь в треугольнике между Савкой, Артом и Лисом достаточно места для меня, и я пробираюсь туда тихо и осторожно, стараясь не беспокоить ни один из углов, и всё же — один тревожу.

— Ниса, — сонно бормочет Князев, руку которого я случайно задела в темноте. — Ты вернулась… значит, я поеду.

Блин-малин. Я разбудила худший из вариантов.

— Т-ш-ш-ш, — шепчу я и успокаивающе глажу Лиса по плечу, чтобы снова уснул. — Не уезжай, не надо.

Он ничего не отвечает и снова погружается в сон, а я, улёгшись рядом, пытаюсь не расплакаться.Это ведь последний разон со мной так близко. Только до утра, а потом всё — конец. К Князеву прилетит невеста, и он ко мне даже близко не подойдёт. И без того сегодняшний день поставил под сомнение его правильность и непогрешимость, но я никому об этом не расскажу.Пусть это останется нашим секретом. Для меня Лис всё равно во всех отношениях безупречен.

Но мысль, что мы с ним могли бы,и когда-то даже должны были, стать семьёй, так и не отпускает, обрастая всё новыми и новыми деталями и картинками, которые подсознание рисует в воображении с безжалостностью палача. Вот мы вместе проводим выходные, вместе выезжаем на пикники, вместе отмечаем праздники. И меня всегда ждут дома с работы, или жду я. Мы вместе ездим по магазинам и в отпуск. Вместе встречаем рассветы и провожаем закаты.А Савка мог быть сыном Князева, а не Семенова. Родиться и расти в этой идеальной семье, а не передаваться из рук в руки, как кубок переходящего приза. Блин-малин.

На этой мысли слёзы всё же выкатываются из глаз и льются так, что не остановить. Все силы уходят на то, чтобы не разрыдаться в голос. Ткань дивана под головой быстро становится мокрой, а тело неконтролируемо дрожит. От отчаяния сдавило грудь, а ком в горле разросся до размеров воздушного шара. Подавляя всхлипы, я дышу с ртом и через раз до тех пор, пока Князев не переворачивается на бок и не притягивает меня к своей груди.

Стараюсь не думать о том, что он во сне мог принять меня за собственную невесту, по которой, очевидно, скучает и прижимаюсь к Лису сильней. Его спокойное, размеренное дыхание щекочет затылок и висок. Савка тоже придвигается ближе и закидывает на меня ногу. Касаюсь пальцами его лба — температура спала. Арт мурлычет так громко, как будто он не кот, а уменьшенная версия трактора. Отчаяние приходится отложить до завтра, потому что в этот момент мне становится по-настоящему хорошо, а вымышленный внутренний рубильник, наконец, отключается, погружая измотанное сегодняшним днём сознание в крепкий и спокойный сон.

22. Корабли

15 июня, воскресенье

How Villains Are Made—Madalen Duke

Меня будит щелчок дверного замка — негромкий, но очень напоминающий звук передергиваемого пистолетного затвора — во время работы в следствии мне пришлось научиться стрелять. Хватает секунды для того, чтобы понять, что он означает — Князев ушел, без прощаний и объяснений. Он и так из-за вчерашнего обыска задержался дольше необходимого и сейчас покинул квартиру тихо, никого не потревожив.

Но Савка и кот, оказывается, не спят. Сын сонно моргает, разглядывая потолочную плитку, а кот потягивается — знает, что мое пробуждение увеличивает шанс на внеурочное получение кошачьего корма.

Провожу ладонью по дивану и мерещится, что он всё ещё хранит тепло Лиса. Приятный аромат лета и моря хранит точно. Молчу, погруженная в воспоминания о вчерашнем дне и сегодняшней ночи, пока Савка, зевнув, не спрашивает:

— Мам, а кто тебе Ерисей?

Хороший вопрос. После его внезапного и молчаливого ухода кажется, что правильным ответом будет «никто». Князев ведь вчера ясно дал понять, что не собирается менять планы. Но мы слишком много пережили вместе, несмотря на десятилетнюю разлуку, поэтому я подбираю другое слово, хоть и не вполне подходящее:

—Друг.

Савка садится на постели. Задумчиво ерошит светлые волосы.Точно так же как это делает Князев. Нахватался за вчера. Блин-малин.

— Он тебя обнимал во сне, и ты его обнимала, — деловито сообщает сын, который, кажется, проснулся раньше, чем я думала.

Князеву повезло, что он сбежал, а мне теперь по его вине отвечай на вопросы. Я помню эти объятия. Ночью казалось, что между нами ничего не изменилось, но это была иллюзия. Врать Савке не хочется:

— Может и обнимала.По-дружески. Мы не виделись долго.

— По-дружески? — с непривычным скепсисом уточняет собеседник. —А было похоже на любовь.

Сдалась ему эта любовь. Мне казалось, что вчера мы закрыли эту тему, но нет. То, что сын внезапно стал задавать такие вопросы, вызывает раздражение:

— Тебе-то откуда знать? Что это еще за допрос?

— Папа говорит, что можно узнать всё, что угодно, если задавать правильные вопросы, — объясняет Савка и моё недовольство усиливается:

— Он опять таскал тебя на работу? Ещё и колол кого-то в твоем присутствии?

Сын легко понимает, что ляпнул лишнее. То, о чём Семенов точно просил его не упоминать. Приходится смерить ребенка строгим взглядом — я такой иногда в судах практикую. Он переводит взгляд на Арта, словно кот может помочь мудрым советом, тушуется:

— Папа с тем дядей разговаривал просто…А потом дядя сам расплакался и всё рассказал.

Если бы Семенов по случайному стечению обстоятельств не был отцом Савелия, я давно извела бы отдел полиции жалобами на него. Амбиции и таланты, заставляющие подозреваемых говорить то, что требуется, позволили ему стать начальником отдела по тяжким, но добывая из людей нужную информацию он не всегда считается с законностью, говоря, что в борьбе за справедливость любые методы и средства хороши.

— Что рассказал? — Хмурюсь я, сделав мысленную пометку позвонить Косте и устроить разнос.

Поняв, что помощи от кота не дождешься, Савка отводит взгляд к окну, небо за которым такое пасмурно-серое, что утро напоминает поздний вечер. Не найдя подсказки и там, сын вздыхает и признаётся:

— Что ножом ударил тётю…Сказал, что это тоже любовь.

Я не уловила момент, когда Савка стал таким излишне понятливым, особенно в отношении того, что ему понимать не следует.Действительно, для некоторых любовь — это поножовщина. Но этот вариант — чересчур экстремальный и о подобных гранях чувств детям следует узнавать гораздо позже, поэтому проворчав, что при встрече исключительно из большой любви придушу Семенова, я отправляю Савку умываться и чистить зубы.

Есть надежда, что Князев, уходя, оставил записку, но нет — в комнате не обнаруживается ничего подобного. Новые сообщения в телефоне тоже отсутствуют. Я ведь сама добавила Лиса в черный список и теперь понимаю, что там ему самое место. Не о чем нам больше разговаривать, раз он со дня на день ждёт прилета невесты.

Чтобы отвлечься, отправляюсь готовить завтрак — как робот, действующий по заранее заданной программе: наливаю в сковороду масло, сыплю соль, разбиваю друг о друга яйца и включаю плиту.

Оглядываю стены и потолок в поисках новой паутины и паука, ставшего за эту неделю неизменным зрителем наших завтраков, обедов и ужинов. Поняв, кого я ищу, Савка, выйдя из ванной, комментирует:

—Он Гошу в окно выпустил.

И не нужно даже уточнять, о ком речь. Князев — пацифист до мозга костей, в отличие от Семенова и в отличие от всех мужчин, которых я знаю. Именно благодаря ему я когда-то поняла, что настоящая сила вовсе не в агрессии и жестокости. И всё же, от его вмешательства в нашу жизнь я немного растеряна:

— Как выпустил?

Неужели Савка, при своей любви к паукам, позволил Лису вот так просто избавиться от того, кого записал в домашние питомцы? Но сын с готовностью объясняет:

— Ну вот так, взял и отнес на подоконник. А Гоша убежал.Ерисей сказал, что там ему будет лучше.

Я перевожу взгляд на окна, по стеклам которых уже забарабанили первые дождевые капли. Погода сегодня соответствует моему настроению. Как же хорошо Князев понимает, кому и где лучше.Почему тогда до сих пор не понял, что мне лучше рядом с ним, а ему — рядом со мной?

— Ерисей мне понравился, — доверительно произносит Савка, а я закусываю губу, чтобы не выдать эмоций.

Не хочу это комментировать. Заставляю себя вернуться к начавшей шкварчать яичнице. Выключаю плиту. Кладу кусочки хлеба на панель электрогриля. Сыплю в кружку растворимый кофе, потому что кофемашиной для дома так и не разжилась. Интересуюсь у сына невзначай, ставя перед ним тарелку с яичницей:

— О чем вы еще говорили?

Вдруг обо мне? Вдруг в этих крупицах информации я найду повод для новой надежды? Но Савелий заявляет:

—Это мужские секреты.

Выглядит он при этом так важно, словно ему хранение государственной тайны доверили. Ему — не так давно выдавшему мне то, о чём категорически просил не рассказывать Семёнов. Хмыкнув, пытаюсь задать вопрос иначе, захожу с разных сторон, но сын не собирается удовлетворять любопытство. Возможно после моего обещания придушить Костю он сделал какие-то выводы и теперь молчит как партизан.

Наличие у Савки к Князева секретов расстраивает и злит. То, что Лис умудрился влезть моему ребенку в душу и понравиться — тоже. Арт устроился за столом с таким видом, будто тоже что-то знает, но выпытывать у него — ещё бесполезней. Закатываю глаза:

— Ну и храните ваши мужские секреты.

Савка лукаво улыбается, но когда раздаётся звонок в дверь, его улыбка гаснет и мы удивленно переглядываемся. Лис ведь вчера в это же время пришел, так может это он вернулся? Забыл что-то? Передумал?Привязался к Савке так же, как Савка привязался к нему? То, как сын бежит к двери без всяких просьб, говорит само за себя. Я застываю с наколотым на вилку кусочком поджаренного хлеба и жду.Надеюсь.

Но в этот раз из прихожей слышится Ксюшкин голос.

— Ой, какой там дождь начинается! Скоро ливанёт! — Она разувается, скидывает на вешалку жакет и, потрепав Савку по волосам, идёт в кухню. — Хотела вчера к вам заехать, но совсем закрутилась. Как вы?

— Неплохо, — пожимаю плечами я, пока сын не поведал гостье о наших вчерашних приключениях. И всё же, часть правды выдаю: — Вечером у Савы температура поднялась, но сейчас он в норме.

Он действительно с утра чувствует себя неплохо, загадочно улыбается и с аппетитом уплетает завтрак. И если сейчас никаких симптомов не наблюдается — тащить сына к врачу смысла нет. Эмоции это были, кондиционер, тепловой удар или передозировка мороженного — какая теперь разница, если всё прошло? Возможно, папа прав, и я такая себе мать, а возможно таскать ребенка по поликлиникам, значит подвергать его еще большему риску подцепить какую-нибудь заразу.

От Ксюшки приятно пахнет дождем и выпечкой — Арт уже засунул морду в пакет, который она принесла и с шуршанием устроил ревизию.

— Кыш, — с усмешкой она извлекает из пакета сначала кота, а потом большую, перевязанную лентой коробку. — На тебя я круассанов не покупала. Ниса, кофе нальешь?

— Только растворимый, — предупреждаю я, а подруга кивает. Она не ценитель, и не видит разницы между растворимым кофе и свежесваренным.

Не успеваю я поставить перед Ксенькой исходящую белым паром кружку, как дождь начинает стучать по подоконникам барабанной дробью, льется по стеклам сплошной стеной, сделав картинку за окнами расплывчатой и неразличимой. Даже гром слышен, но где-то далеко и приглушенно.

Я забираюсь на стул, подобрав под себя босые ноги, и интересуюсь:

— Как с Крапивиным?

Воспользовавшись Ксенькиным приходом, Савка умчался в детскую, прихватив с собой на блюдце один из круассанов, а учитывая, что Арт тоже исчез, скорее всего круассан достанется именно ему. Зато мы с Полуяновой можем поговорить спокойно. Савелий-то, оказывается только мужские секреты хранит, да и то не все. Поэтому я не мчусь догонять кота и сына, предоставив им право разбираться с ситуацией самостоятельно.

— Никак, — Ксюшка раздраженно отмахивается. — Вчера ходили на свидание, но опять поссорились.

— Из-за чего? Ты снова примеряла на него какие-нибудь ярлыки? — легко предполагаю причину я.

Она усмехается и отпивает кофе:

— Нет. Я не позволила ему оплатить в ресторане счет, требуя делить его пополам.

Представив, как это выглядело, я тоже с трудом сдерживаю смех. Ксенька ведь привыкла добиваться своего любой ценой. Зная её, она и эпический скандал по такому поводу закатить могла. Но мне любопытно узнать причины:

— Зачем?

— Как зачем? — удивляется подруга. — Во-первых, вся эта показная галантность сейчас не в моде, а во-вторых — позволь ему оплатить счет, и он будет считать меня несамостоятельной и ждать чего-то взамен!

— А кем, ты думаешь, он тебя после вчерашнего считает? — Сдержать смех у меня всё-таки не получается.

Я искала повод переключиться с мыслей о Князеве на что-нибудь другое и вот он. Уютная кухня, горячий кофе, круассаны и разговор с подругой поднимают настроение и отодвигают утренний пессимизм на второй план. Я прячусь в теплый кокон, выбираться из которого неохота, потому что за ним — необходимость принять неприятное и болезненное решение. Но мне нужно время, чтобы собраться с силами.

—Он сказал, кем считает, но повторять это я не буду, — Ксенька недовольно закатывает глаза. — С тех пор мы снова не общаемся, но не знаю, надолго ли.

И я не знаю. Похоже, такие отношения устраивают, если не обоих, то Полуянову точно. Кирилл слишком давно в неё влюблён и позволяет играть в эту игру. Время, на которое хватит его нервов прямо пропорционально силе этой влюбленности. А пока я раздумываю над тем, что будет, когда Крапивину надоест и он психанет окончательно, Ксюша легко смещает фокус с себя на меня:

— А как успехи в твоей охоте за Князевым?

Блин-малин. Улыбка мгновенно гаснет. Хрупкая атмосфера уюта тут же бьется на тонкие осколки. Дождь грохочет по стеклам так, словно собирается разбить. Круассан на блюдце, только что казавшийся пышным и аппетитным, теперь выглядит непривлекательно, а от запаха кофе начинает подташнивать. Внезапно становится холодно.

— Он назначил дату свадьбы, — бесцветным голосом озвучиваю я новость, которую вчера старательно отодвигала подальше. — Через две недели.Двадцать восьмого июня в одиннадцать тридцать.

Ксенька тяжело вздыхает и касается моей руки кончиками пальцев, сохранивших тепло кружки. Она с досадой качает головой и бормочет:

— Извини, я не знала.

Это вопрос времени — скоро об этом узнают все. И продолжать бегать за Князевым — неправильно, глупо и унизительно. Это я понимаю головой, а сердцем — нет. Слишком сложно заставить себя отказаться от человека, которого я несмотря ни на что всё равно продолжаю считать своим.

— Всё в порядке. Тебя он, наверное, даже пригласит.Расскажешь потом, какая она — его невеста.

Говорю, а сама слышу себя будто со стороны. Не уверена, что выдержу этот рассказ. Ведь какой бы она ни была: хорошей или плохой — это совершенно ничего не изменит. Причём, зная Князева, для него брак — дело окончательное и бесповоротное. Женившись, он не разведется даже если впоследствии сотню раз сочтет избранницу неподходящей.

— Ненавидишь её? — Ксенька смотрит понимающе, без осуждения.

Пожалуй, если кто-то и способен меня понять, так это Полуянова — она тоже когда-то считала Лиса своим, но вынуждена была признать поражение и отдать его мне. То, что сейчас я сама оказалась на её месте даже комично. И я честно признаюсь ей:

— Немного. В основном — завидую. Но всё равно ничего не сумею изменить.

Ксенька кивает. Действительно понимает и знает, что я чувствую:

— Значит всё? Жжешь мосты?

Выхожу из-за стола и отворачиваюсь к окну. Прикасаюсь лбом к холодному стеклу, представляя, как дождь заливает и меня тоже. Нет между мной и Елисеем мостов. Я сама их давно разрушила, но оставалась надежда. Большая, как гавань с кораблями. С яхтами «Слишком многое нас связывало, чтобы забыть» и «Только первая любовь бывает такой». С огромным фрегатом «Он понял, что мой уход был вынужденным». С двухмачтовым бригом «Он искал меня» и барком «Я всё ещё ему небезразлична». А «Он говорил обо мне с Костей» — это настоящий атомный ледокол. Их так много — от маленьких лодок до огромных круизных лайнеров. Но горят они одинаково ярко. Пылают паруса и с оглушительным треском ломаются мачты. Красные языки отражаются в темной воде. Порхают и шипят искры. Валит клубами дым, устремляясь к небу. Корабли рассыпаются на тлеющие обломки и медленно идут ко дну.Нельзя оставить ни одного.

Вчерашний день Князев провел со мной не только для того, чтобы дать понять, что именно я потеряла, но и для того, чтобы попрощаться, поставить точку и позволить каждому из нас дальше идти своей дорогой. Ему — к алтарю и счастливой семейной жизни, а мне — просто идти, понятия не имея к чему приду.

Потому что любовь — это не только счастье.Любовь — это уметь отпустить. Даже если человек нужен до боли, до одури, до сумасшествия. Даже если сердце, протестуя, вырывается из груди, молотом колотя в грудную клетку. Принятие решения сравнимо с настоящей ядерной войной, только разворачивается она не снаружи, а внутри меня. Нужно отпустить Князева и я отпущу. Пусть живет долго и счастливо. И я тоже буду жить. Как умею.

23.Обещание

16 июня, понедельник

With the Devil I'm Going Down — Steelfeather

Лис не зря сказал вернуть себя прежнюю. Та, какой я была в его отсутствии, не выдержала бы ни его возвращения, ни признаний в любви другой, ни новостей о свадьбе. Теперь я справлюсь, хоть и не без труда. Не позволю себе поддаться отчаянию или впасть в депрессию. Работа здорово отвлекает. Теперь я хорошо понимаю маму, нырнувшую после развода в свои инженерные проекты так глубоко, что не получается вынырнуть до сих пор.

С самого утра отвожу Савку в сад и с удовольствием погружаюсь в ежедневную адвокатскую рутину. Закапываюсь с головой в ворох жалоб и заявлений. Беспрестанно пью кофе. Размышляю над тем, как выполнить обещание и вытащить Тимура из изолятора — судебное заседание уже послезавтра. Он и сам обещал чем-то помочь, но я привыкла рассчитывать только на себя.

Ковыряю вилкой чизкейк, принесенный Ксенькой, и снова кручу так и эдак полученную от Князева подсказку.Мы оба его знаем. Этот человек не досудебщик и в деле его нет. Но изобличающие Шестакова показания он охотно даёт. Почему?Потому что у него есть личный мотив.

— Нис, у тебя всё нормально? — интересуется Ксенька, наблюдающая за моими молчаливыми раздумьями.

—Мы оба его знаем, — снова повторяю я вместо ответа, не боясь, что подруга сочтёт меня сумасшедшей. И добавляю к сказанному собственный вывод: — Мы с Князевым не общались десять лет. Значит засекреченный свидетель с нами учился.

Он тоже ходил в нашу школу и точно относился к ашкам или к вэшкам. Бэшек я исключаю сразу — тех, кто привык соблюдать нейтралитет Тим не касался, а значит и личного мотива ни у одного из них быть не может.

— Брось, Ниса. Ты всерьез думаешь, что его допрос что-то тебе даст?

Ксенька скептически скрещивает руки на груди и качает головой, но я не собираюсь сдаваться.

— Этому человеку Тим чем-то насолил, — отпив кофе, я продолжаю сыпать предположениями.

Ксенька раздраженно хмыкает:

— Это же Шестаков —он всей школе насолил.

Она права. Тимур умудрился напакостить всем, и всё же кому-то сильнее остальных. Я пытаюсь вспомнить выпускной класс, когда Шестаков был королём вэшек. Одноклассники его уважали, а ашки, соответственно, побаивались и недолюбливали. Но чтобы хранить обиды до сих пор? Или эта обида свежая? Ложка застывает в моей руке, а я сама замираю, пораженная внезапной догадкой:

—А что, если это не он, а она? — Не доев пирожное, я вскакиваю из-за стола. — Ну конечно, это она! И как я раньше не догадалась?

Потому что раньше все мои мысли витали исключительно вокруг Князева, а теперь, когда он внес в наши отношения роковую определенность, я могу видеть ясно.

— Кто? — удивлённо интересуется Ксюшка, но я, ухватив сумочку, почти бегом покидаю кабинет.

Нужно срочно подтвердить или опровергнуть теорию. Понять, права я или нет. Пока неясно: дурацкая меня посетила идея или гениальная. Меня ведут азарт и чутьё, сродни охотничьему, поэтому, сев в машину я несусь, как зверь, почуявший верный след. Хорошо, что офис находится в новом городе и до места назначения отсюда не далеко. Колеса расплескивают в обе стороны брызги луж, оставшихся после вчерашнего дождя. Всё равно слово, которым в сердцах назовут меня случайно обрызганные прохожие у меня теперь большими буквами на капоте написано — нужно соответствовать.

Лето постепенно проникло в город с шелестом зелени и солнечными бликами в окнах домов Я мчусь по знакомому маршруту в элитный район. Туда, где когда-то жила с Невзоровым. К дому, который после несостоявшейся свадьбы мог стать моим, но, к счастью, не стал. По поводу того, что жить теперь приходится не в сверкающем панорамными стеклами жилом комплексе, а в маленькой квартирке я не испытываю никаких сожалений. Тем более, не он сегодня моя цель.

Паркую Харриер у дверей супермаркета на углу. Выхожу. Оглядываюсь по сторонам, надеясь, что Ирка сегодня на смене и на ходу продумываю стратегию. Не спросишь ведь в лоб: «это ты дала показания против Шестакова?»

Поэтому, оказавшись в магазине, несколько минут прогуливаюсь вдоль полок и заваленных продуктами прилавков. Бездумно верчу в руках то одно, то другое. Жду, пока схлынет толпа покупателей с полными пакетами. И лишь когда у кассы кроме Константиновской никого не остаётся, я словно бы невзначай оказываюсь рядом с пачкой любимого черно-белого печенья и упаковкой розовой жвачки.

— Как дела? — интересуюсь я с показным безразличием, зная, что нельзя демонстрировать интерес. — Почему не приехала на встречу выпускников?

— Ты что ли приезжала? — хмуро отзывается Кося.

Кажется, сегодня она не в настроении. В прошлые мои визиты в супермаркет Ирка сама пыталась завязать разговор, но сегодня — наоборот надеется избавиться от бывшей одноклассницы побыстрее. Меня этот вариант не устраивает, поэтому я киваю:

— Приезжала. Вэшки кажутся потерянными без тебя и Шестакова.

Константиновская выглядит усталой и измученной. Макияж добавляет ей лишние пять лет, а наряд кассира совершенно не идёт. Надеюсь, что упоминание о Тимуре развяжет собеседнице язык, но Кося хмурится еще больше:

— Ну еще бы, — фыркает она, а потом с подозрительностью щурится: — А тебе-то что? С чего это ты вообще о нём упомянула?

Это точно она. Но продолжив давить и выпытывать я точно ничего не добьюсь — Ирка уже ощетинилась как дикобраз, к которому ни с одной из сторон не подобраться. Поэтому я решаю на сегодня удовольствоваться половиной победы.Вадза Ари — как в карате. Вторую половину я обязательно получу позже. Никак не выдав внутреннего ликования, равнодушно пожимаю плечами:

— Просто так. — Жду пока терминал издаст негромкий писк, подтверждающий снятие денег с карты, и добавляю: — Вспомнила школьные годы. В конце концов, именно с вами я проучилась десять лет, а с ашками — всего год.

К кассе уже стекаются следующие покупатели, поэтому кивком попрощавшись, я ухожу, не став развивать тему. Это странно, но сейчас я вообще ни с одним из классов единения не чувствую. С вэшками меня связывал Тимур, а с ашками — Елисей. Сейчас я снова ни отношу себя ни к тем, ни к другим.

Но чем Шестаков мог вызвать в Косе такую обиду, чтобы она решилась стать засекреченным свидетелем, давшим против Шестакова показания? Тем, благодаря кому он оказался за решеткой. Она ведь всё время заискивала перед Тимом и послушно заглядывала в рот? Мечтала занять мое место, чтобы оказаться ближе к нему и в конце концов даже заняла? Так что же изменилось за десять лет?

Пообещав себе обязательно это узнать, мысленно отодвигаю вопрос на второй план. Нужно успеть до конца рабочего дня попасть в следственный изолятор — сегодня как раз должны привезти Тимура. Я впервые так рвусь в неприятные подземелья под отделом полиции. Потому что прежде, чем принимать важные решения и рассекречивать Константиновскую, я должна поговорить с самим Шестаковым. Нельзя обольщаться на его счет. В отличие от Князева, Тим не очень-то умеет прощать кого бы то ни было. Следует убедить его в необходимости постараться — когда на другой чаше весов выход на свободу, прощение точно того стоит.

Воодушевленная сегодняшним маленьким успехом, я тороплюсь в изолятор так, что оступившись на ступеньках едва не падаю. Но встречи всё равно приходится ждать — в день этапа[1] заключенных вообще выводят неохотно. Задействую всё имеющееся обаяние и настойчивость, чтобы оказаться в маленькой слежке, где выкрашенный в грязно-голубой стены и низкий потолок тут же начинают давить. Невидимая рука сжимает горло, а легкие заполняет запах сырости.

Сев на низкую скамейку, я жду, стараясь абстрагироваться от атмосферы мрака и безысходности, начавшей просачиваться в тело с тех пор, как я вошла в эти стены. Нетерпеливо постукиваю пальцами по папке с документами и когда оперативники вводят Тима в маленький следственный кабинет, улыбаюсь. Поймав мою улыбку, Шестаков улыбается тоже:

— Хорошо, что ты пришла, Ниса, — произносит он, едва за оперативниками закрывается дверь. — У тебя есть новости по делу или ты просто рада меня видеть?

Спорный вопрос, с подвохом. Подзащитный не спешит садиться — стоит у решетки, легко зацепившись за прутья пальцами, увитыми черными линиями татуировок. Прежде, чем ответить, я задумчиво разглядываю их — звёзды, цифры и буквы. Каждая линия и завиток скрывают свою историю. Вспоминаю о том, что так и не рассмотрела рисунок на шраме Князева. В отличие от картинок Тима, его значение и та история, что спрятана за ним, мне интересны.

— Рада видеть, — киваю я и добавляю: — Новости тоже есть, но пока я не готова ими с тобой делиться.

— Почему? — Тим склоняет голову к плечу.

Я становлюсь серьезней, потому что моя просьба — не шутка:

— Для начала пообещай мне, что ничего не сделаешь засекреченному свидетелю, кем бы тот в итоге ни оказался.

— Значит, ты знаешь кто это? — недоверчиво любопытствует он, гипнотизируя меня взглядом. — И не собираешься мне рассказывать?

— Догадываюсь. — Встав с неудобной скамейки, я оставляю на ней папку и подхожу ближе. Места в слежке совсем немного — шага достаточно. —Но сначала обещание.

Улыбка Тимура становится лукавой, искрится в глазах цвета летнего неба, преображает лицо, делая Шестакова похожим на беззаботного мальчишку, которым он был когда-то.

— Сложно давать такие обещания, понятия не имея, о ком речь, — признаётся он.

— И всё же попробуй. — Я делаю полушаг еще ближе. —Это важно.

Взгляд Тима, пристальный и задумчивый. Он перебирает пальцами по прутьям решетки так, словно представляет на их месте черно-белые клавиши фортепиано. Глубоко вдохнув, он прикрывает веки и тихо подмечает:

—Ты пахнешь жвачкой как раньше.

Поскольку это утверждение, а не вопрос, я не собираюсь отвечать, но этот шепот заставляет меня приблизиться почти вплотную и повторить просьбу снова:

— Пообещай, Тим.

Он тоже пахнет мятой и табаком, как когда-то.Я успела забыть.

—А ты взамен пообещаешь, что когда я выберусь отсюда, дашь мне шанс?

Мы смотрим друг на друга почти минуту, за которую Тим, просунув сквозь решетку ладонь, ловит мои пальцы. Отчего-то я не спешу их выдергивать. Во взгляде Шестакова столько силы и уверенности — тех самых, которых мне сейчас не достаёт. Кажется, будто я могу впитать их через это касание и восполнить недостачу, и я пытаюсь. Тоже закрываю глаза — так проще абстрагироваться от места нашего разговора.

— Я был дураком, Нис, — продолжает горячо шептать Тимур. — Я должен был тогда убедить тебя быть со мной и никуда не отпускать, вместо того чтобы ждать, пока ты поймёшь, что Князев придурок и прибежишь ко мне. Я ведь был нужен тебе так же, как и ты была нужна мне, просто тебе требовалось время, чтобы это понять.

Он ведет большим пальцем по тыльной стороне ладони, успокаивает, убаюкивает, обольщает. Прислушавшись, к собственным ощущениям, я внезапно понимаю, что ожидаемой неприязни его прикосновения не приносят, а по руке от запястья до предплечья даже пробегают колкие искорки-мурашки. Почувствовав это, Тимур пытается закрепить успех:

— Ни Князев, ни Семенов, ни Невзоров никогда не были тебе ровней. С каждым из них тебе приходилось носить маску, чтобы казаться лучше, чем есть.Только я знаю тебя настоящую. И тебя настоящую — люблю, хоть и выражать этого не умею.

Раньше любовь для него означала ревность, ссадины и синяки. А что означает сейчас? Голос Тимура такой низкий и хрипловатый. И есть в его словах доля правды. Он всегда принимал мою неправильность, агрессию и силу не просто как должное, а с радостью. Соревнуясь друг с другом в том, кто кого победит, мы оба получали удовольствие. Так может с Князевым ничего не получилось просто потому, что мне нужен кто-то под стать? Антагонист, чей стакан с водой тоже полностью черный? Кто-то такой же неправильный?

Раньше во мне и самой было достаточно силы, потому я и отталкивала Тима, но за десять лет я растеряла её, а Тим, наоборот, стал сильнее. Так может именно его мне не достаёт?

— Дай мне обещание, — тихо просит Шестаков. — И когда я выберусь отсюда, ты ни в чём не станешь нуждаться. Я сумею позаботиться о нас, и о твоем сыне тоже.

Предложение звучит так заманчиво, в сочетании с непривычной нежностью, на которую Тимур раньше не был способен, что я стою, почти не дыша. Контраст слишком яркий и ощутимый. Это так неожиданно и странно одновременно.И так волнующе.

— Я изменился за эти десять лет, Ниса. Просто поверь мне. Люди меняются, когда на кону то, что для них важно.Ты для меня важна. Пообещай дать мне шанс.

Он говорит слова, которые после окончательного разрыва с Лисом мне очень хочется слышать. Я прятала собственную уязвимость глубоко-глубоко внутри, но Тимур почувствовал.Он тоже слишком хорошо меня знает. Семенов, пошутил бы, что Колобок, ушедший от всех, в том числе от Лиса, всё же попался в лапы волку — именно на него сейчас похож Тим, с его короткими светлыми волосами и ухмылочкой — точь-в-точь как у меня самой. Приходится нервно мотнуть головой, чтобы сбросить наваждение.

— Сначала выберись отсюда, — произношу я и откашливаюсь, потому что голос внезапно сел. — И пообещай, что и пальцем не тронешь засекреченного свидетеля, если узнаешь кто он.

— Не трону. — Тим нехотя отпускает мою руку. — Только не «если» узнаю, а «когда».

— Всему своё время, — усмехаюсь я и ухожу, боясь снова попасть под действие его обаяния.

В изоляторе время течет иначе. Свет в маленькие окошки почти не проникает и не всегда можно понять: час прошел или пол дня. Монотонность лязга решеток и звона ключей, стук шагов на какое-то время остаётся в голове, неприятной прилипчивой мелодией. Когда я поднимаюсь по ступенькам и выхожу из отдела полиции, меня терзают противоречивые чувства. Неужели Шестаков перестал быть мне безразличен? Или после угроз Невзорова и за неимением рядом Князева я хочу быть рядом хоть с кем-нибудь? Я не уловила в словах Тима подвоха, он выглядел искренним.

Закат уже раскрасил улицу в оранжево-розовый. И чем дальше я отхожу от изолятора, тем сильней спадает наваждение. Теперь интуиция подсказывает, что смена тактики для Шестакова — просто еще один хитрый ход, только и всего. В эндшпиле каждое движение имеет решающее значение. От него зависит исход всей партии. Незащищенные другими фигурами короли становятся ключевыми фигурами, а любая ошибка может привести к катастрофическим последствиям. Мне следует определиться с цветом, и поскорее. Черный или белый?Розового на шахматной доске нет.

Я глубоко вдыхаю аромат летнего вечера, смешавшийся с выхлопными газами отъезжающих с парковки машин. Позволяю ему вытеснить запах изолятора, мяты и табака из легких. Мне нужна свежая голова и концентрация.И нужна прежняя Ниса, чтобы если не победить в этой игре, то хотя бы выстоять.

[1] Этапирование — процесс транспортировки заключенных из одного места содержания в другое.

24.Абсент

17 июня, вторник

Part Goddess Part Gangster—Madalen Duke

Обедом приходится пожертвовать. Ксенька возмущена отменой традиционного чаепития с чизкейками и шлёт мне об этом длинные сообщения, а я снова паркуюсь у супермаркета на углу Невзоровского дома. Глушу мотор и выхожу на залитую летним солнцем улицу.

Мои бывшие соседи спешат за покупками или просто прогуливаются по тротуару, не забывая бросать полные осторожного любопытства взгляды. Гадают наверное, что здесь делает та самая невеста учредителя Альфа Гранда, посмевшая оставить беднягу Ярослава у алтаря. К счастью, они слишком тактичны и хорошо воспитаны, чтобы лезть с навязчивыми вопросами.

А приехала я, чтобы получить вторую половину победы и убедить Ирку дать показания. Судебное заседание по делу Тимура уже завтра, поэтому сегодняшний день — решающий. Шагаю вдоль ухоженных клумб, воскрешая в голове все имеющиеся знания о тактике и стратегии переговоров, но ничего дельного на ум не приходит. Поэтому оказавшись у кассы просто покупаю большую упаковку любимой жвачки.

— Ты же здесь больше не живешь вроде? — с подозрением интересуется Ирка, подтвердив тем самым, что новость о моей несостоявшейся свадьбе достигла уже и её ушей. — Зачем через полгорода сюда за жвачкой ездишь?

Пожав плечами, я картинно вздыхаю:

— Потому что такую жвачку сейчас не так-то просто найти вообще-то. Это раньше она продавалась на каждом углу, а сейчас — осталось несколько магазинов, в том числе этот.

— Сменила бы на другую, делов-то, — хмыкает Константиновская. — Это раньше были только розовые и мятные, а сейчас выбирай — не хочу.

Расплатившись за покупку, я не спешу уходить и, пользуясь отсутствием других покупателей, продолжаю:

— Жвачка жвачке рознь, Кось. Остальные — совсем не те. Они маленькие, даже пузырь из них нормальный не выдуть.

Не собираюсь объяснять ей, почему для меня так важнаименно эта жвачка. Пусть Ирка, как и все считает, что за столько лет она стала для меня частью имиджа. Или придумает что-нибудь ещё, мне без разницы. На самом деле, это просто та жвачка, с которой двадцать лет назад началась наша с Князевым история и пока я жую её, создается ощущение, что эта история не закончилась.

— Ты всегда была немного ненормальной, — усмехается Константиновская.

— Или много, — зеркалю усмешку я. —Как и ты.

—Как и я.

Чтобы продолжить разговор, приходится пропустить двух покупателей. Пока Ирка пикает пистолетом-сканером над шуршащими упаковками, я стою, прислонившись к стене. Вспоминаю наш с ней разговор на новогодней дискотеке, закончившийся настоящей дракой. Тогда она защищала Тима.Сейчас — защищаю я. Злости на Константиновскую нет. С того момента прошло десять лет, и каждая из нас, выбирая сторону, руководствовалась обстоятельствами.

— Во сколько у тебя смена заканчивается? — спрашиваю я, когда покупатели уходят. — Хочу поговорить.

—В семь, но разговаривать не о чем.

Ирка снова подозрительная и снова готова вот-вот съёжится, а если это произойдёт, я к ней уже не подберусь. Еще и новая орда покупателей приближаются к кассе. Приходится пойти на рискованный гамбит:

— Мы будем разговаривать не «о чём», а «о ком», — отрывисто и быстро произношу я. —О Тимуре. Встречаемся в полвосьмого в Зебре. Выпивка с меня.

Ирка еще не знает, что ей в эндшпиле отведено особое место и того, что оказалась в положении, когда любой ход приведет к ухудшению её позиции, тоже еще не поняла.Это цугцванг. У неё нет выбора.

Константиновская не дала согласия, но я уверена — в бар она придёт. Я ведь знаю, каково это: одновременно и больно и любопытно до сумасшествия.И если бы кто-то пообещал разговор о Князеве, я бы пришла тоже.

Сажусь в нагревшийся на солнце салон машины и как раз думаю над тем, стоит ли бронировать столик или, раз уж день будний, мест в Зебре будет достаточно, когда от Ксеньки приходит новое сообщение. На этот раз оно не касается несъеденных пирожных и строго по делу:

«От нас отказались Креативные конструкции, СтройГармония и ЭкоДом Проект».

Всё это — строительные организации, которые находились у Фемиды на абонентском юридическом обеспечении. И то, что они решили отказаться вот так одновременно, наводит на определенные мысли.

«Объяснили как-нибудь?» — печатаю я в ответ, заводя мотор.

Причина понятна мне и так, интересно лишь, снизошел ли кто-нибудь из них до выдумывания каких-нибудь мало-мальски правдоподобных отговорок. Вскоре телефон снова подает сигнал:

«Нет, просто уведомили о расторжении договоров по электронке, абсолютно одинаковыми письмами».

«Тогда отправь им тоже одинаковые письма, — распоряжаюсь я. — О том, что для расторжения договоров я назначаю личную встречу с директорами завтра в десять утра».

Резко выкручиваю руль, выезжая с придомовой территории на главную дорогу. Конечно же этот демонстративный отказ работать с Фемидой — дело рук Яра. Я ведь даже переживала немного оттого, что после ярко-розовых букв на капоте моего Харриера, обозлённый жених никак не давал о себе знать, и вот пожалуйста — он нашел новый способ напомнить о себе.

Было бы справедливо, если бы этих клиентов Невзоров для меня и нашел, но нашли их мы с Ксенькой и договоры с ними — результат кропотливой работы, во время которой наш филиал зарекомендовал себя исключительно положительно. А теперь Креативные конструкции, СтройГармония и ЭкоДом Проект готовы перечеркнуть всё из-за прихоти Ярослава? Не выйдет. Я не собираюсь сдаваться так просто.

«А если не придут?» — интересуется в новом сообщении Ксенька.

«Пожалеют», — коротко отвечаю я и на этом наш разговор заканчивается.

До вечера успеваю побывать в двух судебных заседаниях и одной проверке показаний на месте. Продумываю разговор с Косей, мысленно строя диалог за диалогом. Помогаю Ксеньке составить письма и мчусь в сад за Савелием, прибежав за ним к самому закрытию. Он остался последним из детей в группе, кого не забрали родители. Воспитательница поглядывает на меня укоризненно, но Сава, кажется, совсем не расстроен, потому что никто не отвлекает его от наблюдения за ползущей по асфальту гусеницей.

Голову сына прикрывает от солнца панамка с динозаврами. Он присел на корточки и осторожно перебирает ногами, следуя за объектом наблюдения.

— Подождешь, мам? — интересуется он, не отвлекаясь от изучения мохнатого насекомого.

Воспитатель, ворчливо попрощавшись, уходит домой, а мы с сыном остаемся на детской площадке.

— Долго? — Я смотрю на часы, но дети не умеют понимать намеков. Поэтому предлагаю компромисс: — Давай поставим вот здесь палочку, и когда она доползёт до неё — поедем домой?

— Но мы же тогда не узнаем, куда она ползёт и зачем!

Вообще-то мне не очень-то хочется это знать. Но с тех пор, как я подглядела за общением Савки с Князевым, поняла — позволить ребенку проявлять любознательность гораздо проще, чем подавлять. И не будь у меня запланирована через час встреча с Константиновской, я села бы вон на ту скамейку и ждала вместе с ним. Но я ведь всё равно не возьму сына с собой в бар? Значит придется на один вечер перестать пытаться вписаться в неподходящий образ идеальной матери.

— Скорее всего, она ползёт по своим гусеничным делам, — пожимаю плечами я, набирая номер Семенова и в ожидании ответа предполагаю: — Может у неё массаж брюшных сегментов, полировка хитина или маникюр грудных ног. А может закончился секрет для шелковой нити, и она ползет на новым.

— Что-что закончилось? — интересуется в трубку ошарашенный Костя, успевший услышать конец фразы.

— Ничего. — Я отхожу чуть подальше, чтобы сын не слышал, как один родитель в очередной раз сбагривает его другому. — Забери, пожалуйста, Савку на сегодня, у меня вечером дела.

— Какие дела, Колобок? — смеётся Семенов. —Массаж брюшных сегментов или маникюр грудных ног, что бы это ни значило?

— Не смешно, Кость. — Я недовольно фыркаю и отхожу от ребенка еще дальше на случай, если придётся повысить голос. — Мне нужно решить один важный вопрос для работы. А тебе — дождаться пока твой сын узнает куда ползёт гусеница.

— А ничего, что я сам после работы собирался уползти спать? У нас в отделе сегодня в три часа ночи тревогу объявили.

— Вот как раз вместе посмотрите «Спокойной ночи, малыши», и ляжете в девять вечера, — легко нахожу я выход из ситуации. — А сейчас мы тебя на детской площадке у садика ждём.

До того момента, как Костя входит в калитку, пригибая голову, чтобы не удариться, гусеница проползает почти метр, но то, куда она так спешит, остаётся тайной. На город туманной прохладой опускается вечер. Семенову приходится сменить меня в дозоре, а я тороплюсь поставить машину у дома, чтобы успеть приехать в бар на такси. Раньше я легко садилась за руль после коктейля-другого, но со времен Князевской лекции о вреде пьяного вождения, сама не заметила, как стала придерживаться правил.

Может Тим прав, и я ради Лиса старалась казаться той, кем не являлась на самом деле? Или присутствие Князева в моей жизни делает меня лучше? Эта загадка пока числится в разряде неразрешимых. Усевшись в такси, я пытаюсь выбросить мысли о Елисее из головы, потому что стоит сосредоточиться на деле.

Ирка уже ждёт у входа, переодевшись в короткое черное платье и даже туфли на каблуке. Пытаюсь угадать, что же дало ей такой стимул: упоминание о Тиме или о бесплатной выпивке? Этот вопрос тоже приходится отправить в список вопросов без ответа.

Десять лет одинаково изменили нас обеих. Она ведь тоже была когда-то отвязной хулиганкой, которая ничего не боялась и не могла оставить без ответа ни одного выпада в свой адрес. А сейчас она же, отпахав несколько смен кассиром супермаркета, неуверенно мнется у бара с ноги на ногу, без меня не решаясь зайти.

— Пойдём. — Поздоровавшись кивком, я тяну Константиновскую за собой.

Народу в Зебре в будний день немного. В основном — как раз завсегдатаи баров — нормальные-то люди предпочитают после работы проводить время с семьей и детьми. В маленьком городе, где все жители знакомы друг с другом максимум через пять рукопожатий, те, кому после работы проводить время не с кем, обычно знают друг друга в лицо и внутри царит оживление.

— Пусть столик будет в углу, — просит Кося, и я киваю, потому что сама не рвусь быть в центре внимания.

Усевшись, мы заказываем закуски. Ирка осматривается, нервно барабанит пальцами по столу — явно чувствует себя не в своей тарелке, поэтому начинать разговор о Тимуре я не тороплюсь.Рано. Но Кося начинает сама:

— Я всегда тебе завидовала, — признаётся она, не глядя в глаза.

Её взгляд блуждает по наполненному людьми залу. В основном здесь проводят время веселые компании молодёжи, предпочитая перед клубом довести себя до нужной кондиции. Ещё одна категория — одинокие незамужние женщины, стреляющие хищными взглядами в холостых и успевших выпить мужчин. Мы с Иркой не относим себя ни к первым, ни ко вторым, ни к третьим. Её платье, хоть и короткое, но неброское. Мой черный костюм с узкой юбкой и белая блузка — больше деловые, чем призванные привлекать внимание.

— Было бы чему, Кось, — отмахиваюсь я, а официант как раз ставит перед нами закуски. — Жизнь, спустя столько лет, поставила нас в равные условия.

— Не в равные. — Взяв с тарелки сыр, собеседница вертит его в руках, нюхает, и лишь потом отправляет в рот. — У тебя хорошая работа, деньги, друзья.

Наверное, со стороны моя жизнь и правда кажется Ирке достойной зависти. Мне и самой не так давно так казалось. Но откровенничать с Косей в мои планы не входит:

— Ты права. У меня действительно есть всё вышеперечисленное, но для счастья, как оказалось, этого недостаточно.

— Даже плакать комфортнее в лимузине, а не в маршрутке, — резонно подмечает собеседница, а потом, ткнув в барную карту, заявляет: — Я определилась — хочу абсент.И ты тоже.

Теперь понятно какой стимул привел Косю на встречу со мной — по крайней мере на один вопрос я получила ответ. У меня есть ещё, но для ответов на них, мне, кажется, придется перепить Ирку. Блин-малин.

— Хорошо, — соглашаюсь я, хотя крепкие напитки терпеть не могу, предпочитая им сладкие шот-коктейли. Подзываю бармена и добавляю бутылку абсента в заказ. — Я ведь обещала.

Первую рюмку мы пьем без тоста и лживых «за хорошую компанию» или «за встречу». Молча. Опрокидываем зеленую жидкость, обжегшую горло. Во рту остается послевкусие полыни, фенхеля и сладковатого аниса. Константиновская улыбается, а я жмурюсь, потому что глаза заслезились.

Между первой и второй мы вспоминаем школьные годы, проводя своеобразную встречу выпускников в сильно усеченном составе. Нам есть, что вспомнить, оказывается. И хорошее, и плохое.

После третьей отчего-то становится грустно — выясняется, что слишком много интересного и важного осталось позади, а то, что видится в будущем выглядит совсем неоптимистично. Может потому, что взгляд успел стать мутным и расфокусированным? Ещё несколько таких рюмок и домой из бара придется ползти, как гусенице, за которой наблюдал (а возможно всё ещё наблюдает) Савка.

— Почему ты не доучилась в политехе? — интересуюсь я, когда Кося упоминает, что бросила учебу. — Была бы сейчас юристом, как я.

— Не сложилось, — она разводит руками, едва не опрокинув со стола полупустую бутылку. — Тогда мне казалось, что без образования тоже легко найти работу. Но то, что было легко в восемнадцать, в двадцать восемь превращается в вакансии кассира супермаркета и продавца табачного ларька.

Я вздыхаю и понимаю, что такими темпами ничего не добьюсь. Постучав по липкому от пролитого абсента столу пальцами всё ещё перебинтованной рукой, я неожиданно не только для Ирки, но и для самой себя, иду ва-банк:

— Это ведь ты — засекреченный свидетель по делу Тимура? — Смотрю на Ирку настолько пристально, насколько позволяет опьянение.

Она может снова ощетиниться, или станет отрицать сказанное, но вместо этого собеседница наливает в рюмку спиртное и выпивает залпом. Потом произносит:

— А я всё жду, когда же ты спросишь, Романова. — На её губах появляется кривая усмешка, но в глазах при этом досада. А ещё страх: — Он догадался?

Мне бы выдохнуть облегченно, потому что это равносильно признанию. Мне бы радоваться тому, что я оказалась права. Но внутри отчего-то тяжело. Неужели потому, что я действую вопреки просьбе Князева?

— Почти, — неопределенно пожимаю плечами я, а потом, покачав головой, интересуюсь: — Как ты вообще на это решилась? Зачем?

Ирка наливает ещё абсента и снова пьёт сама, кривится от обжигающей горечи. В отличие от неё, я должна быть собранной и не упустить ничего важного. Сделать свою работу — хорошо, как умею. Поэтому вся обращаюсь в слух.

— Поверь, у меня были причины. Он, скажем так, меня обидел. И я отомстила. Как могла. — Язык к Константиновской заплетается и предложения становятся короче, а слова разбирать сложней.

Она не желает вдаваться в подробности, но я оставляю за Иркой право хранить секреты. Мы не подруги, а те, кто волей обстоятельств оказались в одной лодке. Просвещаю её:

— Ты же не могла не понять, что он в любом случае в конце концов выберется из-за решетки? Неважно даже, с моей помощью или без неё.

Кося пьет еще, а запретить ей я не могу. Остаётся только надеяться, что мы успеем договорить до того, как она полностью отрубится. Отодвигаю бутылку, в которой и так осталось немного, подальше. Кося же, почти улегшись на стол, продолжает:

— Я была на него зла, и когда мне предложили дать показания, согласилась…

— Предложили? — переспрашиваю я, понимая, что дело принимает интересный оборот.

Ирка кивает и после тяжелого вздоха снова тянется к абсенту. Взгляд у неё отсутствующий.

— У них на него не было ничего, только…косвенное… — полулежа на столе кивает она, наполняя рюмку. — Без прямых доказательств его не могли привлечь. Тим изворотливый как змей и осторожный. Ты же его знаешь.

Знаю. Мы с Константиновской знаем Шестакова одинаково хорошо. Поэтому её желание отомстить я легко могу понять. Ирка действовала на эмоциях, а теперь вынуждена будет столкнуться с последствиями.

— Тимур дал обещание, что ничего тебе не сделает, если поможешь ему оказаться на свободе, — делаю я ход — последний за сегодня.

Теперь дело за Косей. Если она согласится, значит не зря я сейчас ощущаю себя так, будто сжевала полынное поле. Если откажется — значит завтра в суде придется импровизировать.

—Обещание? Тим?— С губ Константиновской срывается хриплый смешок. — Ты сама-то в это веришь?

— А есть еще варианты всё исправить? — интересуюсь я и резонно подмечаю: — Когда Тимур окажется на свободе, иметь такое обещание лучше, чем никакого.

Я умею быть убедительной. Оглядываю бар. Желающих выпить прибавилось. Музыка стала громче. Хорошо, что мы выбрали дальний столик. Нескольких фраз оказывается достаточно для того, чтобы Ирка в полной мере осознала незавидность открывшихся перед ней перспектив. Я не жалею её и говорю открыто. То, что Кося отказалась рассказывать о причинах своего поступка — не так уж важно. Она сама виновата, а я просто делаю свою работу и пытаюсь исправить ситуацию.

Остатки абсента Константиновская выпивает прямо из бутылки. Икает, прикрыв рот рукой.

— Хорошо, — наконец решается она. — Что от меня требуется?

25. Крыша

17 июня, вторник

Orbital—GabrielSaban

Последняя рюмка явно оказалась для Ирки лишней, а может и предпоследняя тоже. Едва успеваю дотащить ее до уборной и дожидаюсь, пока большая часть выпитого под аккомпанемент не самых приятных звуков покинет Константиновскую. Чтобы отвлечься, считаю разноцветную плитку на стене.

Один. Два. Три.Кто молодец? Я молодец?Четыре.Если Ирка даст нужные показания, у меня появятся основания для изменения Тиму меры пресечения на более мягкую.Пять. Шесть.Какая разница, что сказал Князев?Семь. Восемь.Кто он такой вообще, чтобы мной командовать?Девять…

— Пойдём…ик… ещё выпьем? — Кося появляется в дверях туалетной кабинки, опираясь о косяк.

Выглядит она неважно. Глаза покраснели, а волосы липнут к мокрому лбу. На ногах она стоит нетвердо и пошатываясь, даже при наличии опоры. Если она продолжит пить, то вместо того, чтобы завтра давать показания в суде, будет отсыпаться в вытрезвителе, пустив все мои труды коту под хвост.

— Не, Кось, не вариант, — решительно заявляю я и, столь же решительно отлепив Константиновскую от косяка, с трудом перевешиваю на собственное плечо. — Я тебе уже такси вызвала. Через семь минут подъедет.

Семь — счастливое число. Так Невзоров говорил.

— Я не хочу домой! — вяло возмущается Ирка, но ноги всё же переставляет.

Тоже не хочу, но завтра вообще-то ответственный день. Приходится пообещать ей:

— Мы ещё посидим как-нибудь. Потом. Когда всё закончится.

Пока бредем через заполненный посетителями бар, на нас почти не обращают внимания — тут такие картинки дело привычное. Пара сердобольных выпивох даже предлагает помочь, но сами они еще пьянее Константиновской. Уверена: прими я помощь — мы рухнем на пол все вместе. Приходится отдуваться самой.

— Не забудь! Завтра после обеда встречаемся в суде! — напоминаю я Косе, перед тем как оплатить такси и захлопнуть дверцу заднего пассажирского сиденья.

В очередной раз икнув, она неуверенно кивает, а я делаю мысленную пометку завтра напомнить ей о нашем разговоре. Восстанавливаю дыхание — тащить Ирку оказалось куда тяжелей, чем я представляла. В Зебру возвращаться не хочется. Там душно, а в горле осел горький полынный привкус. Ноги устали от каблуков, и я опускаюсь на невысокий подоконник бара. Осторожно прислоняюсь спиной к прохладному стеклу. Смотрю, как отъезжает машина такси, исчезая в темноте.

Мне так же, как и Ирке, отчего-то совсем не хочется домой. Савка остался у Семенова, а Арту еда из автокормушки сыплется строго по расписанию. Дома меня сейчас никто не ждёт. Маленькая победа совершенно не принесла удовлетворения, и я начинаю подозревать, что, даже сменив Тиму меру пресечения на более мягкую, не испытаю абсолютно никакого удовольствия.А может я вообще разучилась его испытывать?

Неужели теперь вся моя жизнь будет представлять из себя вот такое жалкое и бессмысленное существование? Сын, работа, кот, дом, и так по замкнутому кругу? Ирка не права. Не важно, где плакать: в лимузине, за кассой супермаркета или на невысоком барном подоконнике — слёзы будут одинаково солёными. Чтобы не дать им выкатиться из глаз, я прикрываю веки и глубоко вдыхаю прохладный ночной воздух. С дороги шуршат шинами запоздалые автомобили. Ветер шелестит молодой листвой. Из Зебры доносится чей-то приглушенный смех. Я открываю глаза и, не дав себе времени на раздумья, набираю знакомый номер. Из телефонной книжки я его удалила, а из собственной памяти — не получилось.

Князев ведь может не взять трубку, как в прошлый раз. В конце концов, уже поздно и нормальные люди спят. А может к нему уже невеста прилетела и мой звонок, еще и в такое время, вызовет ненужные и неудобные вопросы. И всё же я упрямо слушаю длинные гудки достаточно долго, прежде чем они сменяются сонным:

— Алло.

Задерживаю дыхание. Я ведь ни повода, ни слов для разговора толком не придумала. И вообще обещала себе никогда больше не выходить с Лисом за пределы деловых отношений. Сожгла полную гавань кораблей с надеждами, а теперь вот так просто звоню, чтобы услышать его голос. В мутное от алкоголя сознание не приходит ни единой правдоподобной отговорки, поэтому я устало и тихо признаюсь:

—Я соскучилась.

Князев тоже, видимо, ожидал чего угодно, кроме этого. Мы должны были завтра после обеда встретиться в суде и вести себя как чужие друг другу люди. Но я звоню сейчас и всё идёт не по плану.

— Ты что пьяная? — легко догадывается Лис и от собственной предсказуемости мне внезапно становится смешно.

Конечно, я пьяная. У трезвой меня оказалось слишком много самоконтроля и не напейся я с Иркой — никогда бы ему не позвонила. Невинно интересуюсь:

—По пьяни положено звонить бывшим, ты разве не знал?

— Твой бывший — Невзоров, — мрачно просвещает Лис, решив, что опьянение сделало меня забывчивой.

К сожалению, некоторые вещи никакое опьянение забыть не поможет. Невзорова в том числе. Но моё настроение успело резко подняться оттого, что Князев не только взял трубку, но еще и снизошел до разговора со мной.

— Ага, — беспечно соглашаюсь я. — И Семёнов.Но звоню я тебе.

— С чего такая честь?

Я усмехаюсь и вместо ответа нараспев произношу детскую считалочку:

—Черный ферзь идет в атаку. Короли дрожат в смятении. Здесь, на клетках будет драка — недостойным — поражение. Если кто-то есть отважный, не страшится кто беды — ход пусть сделает бесстрашный, это точно будешь ты!Сегодня выпало на тебя, не обессудь.

Елисей молчит почти минуту. Размышляет, наверное, есть ли в его телефоне функция, позволяющая напрямую перевести звонок в дурдом, но потом неожиданно отвечает:

— Где ты? Хочешь, я приеду?

Правильней было бы ответить, что не хочу.Поиграла и хватит. Я ведь обещала себе, что не стану больше лезть в жизнь Лиса, что впервые в жизни поступлю правильно. Но его предложение слишком заманчиво, и прекрасно понимая, что завтра буду раскаиваться и жалеть, еле-слышно выдыхаю:

—Хочу.

В ожидании Князева мне всё же приходится вернуться в Зебру. Привести себя в порядок у зеркала в уборной. Расчесать пальцами и собрать в хвост спутавшиеся волосы. Заказать у удивленного бармена крепкий чай, чтобы перебить горький привкус абсента. Все эти действия выполняю на автомате, пока в груди трепещет от двойственных и противоречивых ощущений. Я ведь одновременно и жалею о том, что в очередной раз дала слабину, позвонив Лису и одновременно ликую оттого, что он в очередной раз подтвердил, что какие-то чувства ко мне у него еще остались.

Когда белый Прадо тормозит около Зебры, я уже стою у входа, потягивая чай через трубочку. Очевидно, Князев живет где-то неподалёку, потому что с момента звонка прошло не больше пятнадцати минут, за которые я успела немного протрезветь благодаря чаю и ночному ветерку. Помимо меня на крыльце курит компания подвыпивших студентов, и я с усмешкой представляю, как Лис сейчас примется отчитывать меня при них. Вместо этого он молча открывает передо мной переднюю пассажирскую дверцу и так же не говоря ни слова, возвращается на водительское. Тогда-то и начинается нравоучительная лекция:

— Как ты докатилась до такого? — спрашивает Лис строго, как учитель на уроке, который я не выучила.

Отправив стакан с недопитым чаем в подстаканник между сиденьями, я пожимаю плечами:

— Сегодня это было по работе.

— А не сегодня?

На самом деле, легко найти оправдания, и я всегда нахожу: усталость, работа, нервы, праздник — не важно. Алкоголь помогает временно отодвинуть проблемы на дальний план, вернув их с процентами во время похмелья. Но мне даже короткой передышки хватает, чтобы выдохнуть и продолжать жить до следующего срыва.

— Ты приехал за мной, чтобы отчитывать? — ворчу я.

— Нет, — Лис упрямо смотрит исключительно на дорогу перед собой. Его правая рука крепко сжимает руль, а левая — совсем рядом, на подлокотнике и меня так и тянет её коснуться. — Я приехал, чтобы убедиться, что ты добралась домой без происшествий,раз уж сегодня, если верить считалочке, моя очередь.

В моем арсенале имеются сотни ехидных ответов на такие подколки, но ни один из них так и не срывается с губ. Остатки абсента делают меня излишне благодушной. Вместо этого честно признаюсь:

— Я не хочу домой.

— Рад за тебя, Романова, но лично у меня завтра рабочий день… — Он бросает взгляд на часы и поправляет сам себя: — Даже сегодня. Поэтому я сейчас отвезу тебя домой, а если тебя занесёт куда-нибудь ещё, не стану брать трубку.

Недовольно фыркаю. Естественно, если так произойдёт, то занесет меня только в душ, а потом в постель. Но прекрасно понимая, что в таком случае наша сегодняшняя встреча ограничится нравоучениями и услугами трезвого водителя, пытаюсь изменить положение.

— Отвези меня в музыкалку, — прошу я, прекрасно понимая, что Лис, скорее всего, не уступит.

Он оправдывает ожидания, коротко отрезав:

— Нет. — А потом, словно чтобы смягчить собственную резкость, добавляет: — Там небезопасно. Здание аварийное и его скоро снесут…

— Что?! — Я всё же цепляюсь пальцами за его ладонь на подлокотнике. — Почему?

Такое чувство, что почву из-под ног только что выдернули.Это ведь наше место. Когда-то оно связало нас, приклеило друг к другу. На его крыше было сказано столько важных слов, а теперь…Что значит снесут?

— Потому что я направил в администрацию представление, и они обещали решить этот вопрос в ближайший месяц…

— Ты?! — переспрашиваю я неожиданно севшим голосом, потому что поверить услышанному не получается.

Музыкалка всегда была своеобразным символом, напоминанием о том, что всё произошедшее между нами было по-настоящему. То, что Князев — ещё и инициатор сноса настолько меня обескураживает, что я теряюсь. Обнимаю себя ладонями за плечи и отворачиваюсь, потому что слёзы из глаз всё-таки полились неожиданно и без спросу. Алкоголь сыграл со мной злую шутку, совершенно лишив возможности контролировать эмоции. Значит в ту ночь после встречи выпускников, вот о чём он думал. О том, чтобы сровнять с землёй место, в котором началась наша история. Он тоже жжёт корабли, только по-своему. Глобальней.

Не важно, где плакать, в лимузине или в Прадо. Больно одинаково. Я сдерживаюсь изо всех сил, но из груди всё же вырывается короткий судорожный всхлип. Князев сворачивает на обочину и паркует машину.

— Ниса, — он пытается в успокаивающем жесте притянуть меня к себе, но я отталкиваю. Слишком злит меня его желание оборвать последнюю ниточку, которая нас связывает. Уничтожить место, сохранившее воспоминания о нашем общем прошлом.

— Ниса, ну ты же понимаешь, что это вопрос безопасности…

— Пошел ты, Князев, — шиплю я, в очередной раз отталкивая от себя его ладони и Лис возвращает их на руль.

Собираюсь выйти из машины прямо сейчас и дойти домой пешком. Плевать, что ночь. И что я пьяная. И что на неудобных каблуках. Тут всего-то четыре остановки. У меня до утра времени вагон. Вовремя разгадав мои намерения, Лис блокирует двери.

— Ниса, прекрати!

— Это ты прекрати! — взрываюсь я, в очередной раз безуспешно дернув дверную ручку. — С тех пор, как ты вернулся, ты только и делаешь, что рушишь всё, на чём все эти десять лет держалась моя жизнь, Князев! Может для тебя музыкалка ничего не значит, но для меня она важна, понимаешь? И если бы не сегодняшняя случайная встреча, я в очередной раз пришла бы туда и увидела пустырь! Как ты можешь…

Захлебываюсь слезами и следующее обвинение тонет в новом всхлипе. И несмотря на то, что я выворачиваюсь не хуже Арта, который при нежелании общаться умеет превращаться в жидкость, Лис всё-таки притягивает меня к себе насильно.

— Хватит. — Его ладонь осторожно, несмело, проходит вдоль позвоночника и возвращается обратно. — Извини. Я не подумал, что для тебя это настолько важно.

От его объятий злость немного стихает, да и слёзы душат так, что я не могу сказать ни слова в ответ, просто сотрясаюсь беззвучно и с силой жмурюсь, чтобы остановить наконец солёные реки, льющиеся по щекам.

— Давай договоримся: я отвезу тебя туда, — капитулирует наконец Князев. —В последний раз. Попрощаться. А потом пообещай смириться, ладно?

Смириться. Лис всегда умел находить компромиссы. Но от слов «в последний раз» слёзы начинают литься с удвоенной силой. Они уже намочили воротник блузки и, остывая, вызывают мурашки. Князев отстраняется и достаёт упаковку салфеток из бардачка. Осторожно стирает слёзы, смешавшиеся с успевшей потечь тушью. Больше не говорит ничего, потому что понимает — что бы ни сказал, легче от этого не станет. Я отбираю салфетки и принимаюсь вытирать слезы самостоятельно. Злюсь на него за эту жалость и себя ненавижу за то, что позволила себе проявить слабость в присутствии того, кого не следовало. Но лучше злиться, чем плакать. Вернув возможность говорить, произношу отрывисто:

— Поехали.

Князев не спорит и везет меня по знакомому маршруту. За всю дорогу к музыкалке не произносим больше ни слова. Молча выходим из машины и в тишине, нарушаемой пением сверчков, одновременно включаем телефонные фонарики. Я отталкиваю руку Лиса и стараюсь отключить мысли, чтобы снова не расплакаться, но настойчивый голос в голове всё равно шепчет: «это в последний раз». Шелест высокой травы, которой успело зарасти всё вокруг, совсем его не глушит.

Мы пробираемся сквозь дыру в заборе и вскоре через запасной вход оказываемся в тёмном коридоре первого этажа, заваленном обломками мебели и осколками стекла. Здесь неприятно пахнет сыростью и плесенью. Князев морщится, но я невозмутимо шествую мимо него наверх. Именно крыша отчего-то всегда была мне особенно дорога. Столько лет я смотрела с неё на город внизу, словно королева на своё королевство. Столько важных решений приняла. И вместе с Князевым мы когда-то провели здесь множество счастливых минут. Думает ли он об этом сейчас? В темноте по мимике не прочесть.

Луна полная и большая как желтый блин, выбралась из-за туч и на крыше светло настолько, что я могу разглядеть черную полосу на белом бомбере Князева. Он обзавелся ей, когда задел покосившийся дверной косяк запасного входа. Лис выглядит невозмутимо и в отличие от меня, кажется, совсем ничего не чувствует. Ни приступов ностальгии, ни вихря воспоминаний, ни меланхолии.

— Может произнесешь прощальную речь? — почти без сарказма интересуется он, когда я подхожу к краю крыши и бросаю взгляд на город так, как делала сотню раз до этого.

— Т-с-с-с! — Обернувшись, я подношу палец к его губам почти коснувшись.

Лис замирает вместе со мной, прислушивается. Не знаю, чувствует ли он тихое, медленное сердцебиение этого места. Словно оно живое и дышит мерно и монотонно. Сейчас это дыхание стало настолько тихим, что его почти не разобрать.

Князев кивает так, словно понял. То, что музыкалка умирает, он осознал даже раньше меня, во время прошлого визита сюда. И принял тяжелое решение, с которым я не согласна, но больше не спорю. Просто смотрю на город, на крышу, заваленную прошлогодней листвой и полуразвалившимися деревянными ящиками, на поблекшее сердце из жвачек на стене.

С кем-то безумно дорогим, но безнадежно больным, прощаются молча. Тихо, сдержанно, искренне. Это трогательно и глубоко лично. Внутри плещется коктейль из печали, смирения и воспоминаний. Я даже, кажется, трезвею окончательно. Настолько, что решаюсь спросить у Князева:

— Так сильно хочешь вычеркнуть из своей жизни тот день?

Здесь светло, и луч телефонного фонарика падает на его лицо. Он хмурится. Заметив, что я ёжусь от прохлады, накидывает на мои плечи тёплый, приятно пахнущий бомбер. Произносит серьёзно:

— Не хочу, Ниса. И не вычеркну. Но то, когда рухнет вторая половина здания — вопрос времени. Не хотелось бы, чтобы кто-нибудь пострадал. Поехали.

Князев делает пару шагов назад. Он прав. Пора уходить. Но вместо того, чтобы последовать за ним, я ещё раз оглядываюсь на раскинувшийся внизу город. Негромко признаюсь:

— Знаешь, иногда мне даже этого хочется: чтобы она рухнула и погребла меня под собой.

Я не раз думала об этом в те моменты, когда жизнь казалась паршивой и беспросветной. Это было бы одномоментным решением всех проблем. Может меня должно было засыпать обломками ещё в тот день, двадцать лет назад? И тогда ничего из того, что произошло после, не случилось бы. Кто знает, возможно так было бы гораздо лучше для всех.

— Не смей так говорить. — Елисей возвращается и голос его звучит возмущенно: — У тебя есть родители. Есть сын.Есть я.

— Тебя — нет, — я разочарованно качаю головой.

Мы застываем так близко, что в полумраке легко разглядеть, как плотно сжимаются его губы:

—Я всегда у тебя был, — тихо произносит Князев, неотрывно глядя мне в глаза. — И где и с кем бы каждый из нас не оказался в итоге — всегда буду.

Осознав это, я задерживаю дыхание. То, что происходит между нами сейчас, важнее прощания с умирающей музыкалкой. Важнее всего. Если я и могу, что-то исправить, то сейчас — последний шанс. Всё происходит медленно, как в видео слоумоушен. Я касаюсь ладонями плеч Лиса и тяну его к себе, заставляя наклониться. Приподнимаюсь на цыпочки, чтобы наши лица оказались на расстоянии пары сантиметров. Глаза мы закрываем одновременно, как по команде. Дышим тяжело и жадно. Атмосфера мгновенно густеет. Блин-малин.Как же сладко он сдаётся.

— Отмени свою свадьбу, Князев. — Я веду пересохшими губами по его губам. —Отмени.

— Не могу, — шепчет Лис в ответ, но его ладони обвивают мою талию и притягивают ближе.

Соблазн оказывается непреодолимым и вопреки всему наши губы находят друг друга. Какая разница кто кого целует, если мы оба не можем иначе? Нас накрыло таким ураганом флешбеков, что выбраться из него без последствий уже не получится. Поцелуй слишком далек от прежней нежности. Он глубокий и жадный — наказание и мольба одновременно. Прикосновения — беспорядочные. Дыхание — рваное. Эмоции — острые и зашкаливающие. Осознание близости Лиса, короткая щетина, царапающая губы и щеки, его вкус и такой родной, будоражащий запах — всё это пьянит гораздо сильней абсента. Боюсь представить каким будет похмелье, но сейчас — внизу живота тяжело и горячо.

Мы оба этого не ожидали и теперь, оказавшись не готовыми, тонем. Ноги перестают держать, и я не противлюсь, когда Лис, не прерывая поцелуя, усаживает меня на один из ящиков. Обнимаю его бедра своими, путаюсь пальцами в мягких волосах на затылке. Дышу через раз от яркости забытых ощущений. Тело и сознание всё помнили. То, как хорошо может быть, и как упоительно сладко.

— Ты мне нужен, — тихо признаюсь я, теряя себя в водовороте чувственности и горячего желания, растекшегося по венам вместо крови.

Цепляюсь за его плечи. Смотрю в глаза — затуманенные, тёмные в полумраке. Знаю, что точно так же, как когда-то, Князев скажет «не сейчас», но у нас больше нет «потом». Нет счастливого будущего.Осталось лишь счастливое прошлое и будущее, которое не наступит.

— Сейчас, — прошу я и осознав, что в Лисе здравого смысла куда больше, чем во мне, шепчу лихорадочно: —Всего раз. Пожалуйста. Я никому не скажу.

У Князева ведь есть невеста, но непохоже чтобы он о ней сейчас думал. Думать ни один из нас в этот момент не способен. Но мне его правильность и непогрешимость никогда не были важны. Я любого его любила, люблю, и буду любить.Всегда.

Пальцы у Князева горячие. Пока он смотрит на меня, не отрывая взгляда, они живут своей жизнью, жгут кожу через тонкую ткань блузки и юбки. Бомбер давно слетел с плеч, но с ним не так ощутима жесткость деревянного ящика. Лис снова целует меня отчаянно и исступлённо. Одновременно с этим истончаются остатки его самообладания. С треском крошится безупречность и правильность.

—Сейчас, — эхом повторяет он так низко и чувственно, что я перестаю отдавать отчет в своих действиях.

Даже если это — не согласие, другого я вряд ли дождусь. От произнесенного им слова тепло разгорается в солнечном сплетении. Отпускаю себя. Подчиняюсь животным инстинктам и эмоциям, искрящим оголенными проводами. Движения резкие, судорожные и плохо поддающиеся контролю. За оглушительным шумом дыхания почти не слышно треска оторванных пуговиц блузки или звука расстегиваемой молнии. Сквозь сумбур и жар, затопивший сознание, пробивается только одна мысль:это ведь тоже в последний раз. Но вскоре, когда губы Лиса опускаются ниже, скользя по шее и больше не скрытой бельем груди, совсем никаких мыслей не остаётся.

Только бы он не вспомнил о своей свадьбе. Только бы не оттолкнул. Но Елисей тоже сходит с ума вместе со мной. Синхронно. Позволяет стянуть с себя джинсы, поднимает край подола моей юбки почти до пояса. Тело отзывается на его шепот мурашками по коже:

— Ниса…

Горячие пальцы Лиса расплетают хвост, который я недавно с таким трудом собрала и путаются в волосах, уверенно скользят по внутренней стороне раздвинутых бедер, сдвигают кружево белья, касаются там, где горячо и болезненно пульсирует. Я порывисто втягиваю в легкие внезапно закончившийся воздух. В Князеве давно нет мягкости и сомнений как когда-то, когда мы стали первыми друг для друга, и я не хочу знать о том, где и с кем он получал опыт. Мне всё не важно сейчас.

— Ты… тоже… мне нужна, — мучительно выдыхает он мне в губы и целует снова, одновременно с этим, подхватив под ягодицы, входит одним резким и сильным рывком.

Выгибаюсь, со стоном цепляясь за плечи Елисея. Жадно хватаю ртом воздух, ставший внезапно сухим и тяжелым, как кисель. Удовольствие шипит в нервных окончаниях. Как же мне его не хватало! Соображать трудно. Запах лета бьет по рецепторам, а ощущение горячей кожи под ладонями сводит с ума. Набирая темп, Лис касается меня пальцами и губами. Клеймит, подтверждая то, что несмотря ни на что все эти десять лет я принадлежала ему. Сама тянусь, подставляясь под каждое касание, прижимаясь ещё тесней, ещё ближе, подаюсь вперед бедрами, закидываю ноги ему на талию.

— Ели… — всхлипываю я. Это имя с некоторых пор выгравировано в сознании, как оттиск на металле. —Я… я ведь без тебя не смогу.

Ткань блузки прилипла к мокрой спине. Ветер холодит кожу. Лис ловит моё лицо пальцами за подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом.

— Ты сама так решила, — хрипло выдыхает он, а на каждое слово приходится новый резкий толчок. — Но кем бы мы друг другу ни приходились,я всегда с тобой.

Князев умеет найти правильные слова. Те, в которых магия. Но сейчас волшебство не работает. Потому что Лис лжет. Он хорошо умеет врать. Себе, в том числе. Хотя, Елисей всё хорошо умеет. Совершенно потеряв голову, я могу лишь обессиленно хвататься за его плечи, ловя каждое новое движение. Плавлюсь в его руках. Снова прошу, задыхаясь:

— Тогда отмени свадьбу.

— Нет.

Откидываю голову назад. Луна и звезды кажутся яркими-яркими и сверкающими, как бриллианты, из-за пелены слёз, застилающей глаза. Ничего не изменилось. Князев всё равно женится. И мне одновременно и до крайности паршиво морально, и головокружительно хорошо физически. Не знала, что так бывает. Телу ведь плевать на свадьбу Лиса. Ему предательски, до эйфории приятно рядом с ним так, как больше никогда и ни с кем.Я не разучилась испытывать удовольствие. С ним. Ощущения слишком острые, яркие. Мышцы звенят от напряжения. Сознание заволакивает маревом. Я лечу в пропасть, уносимая волной дрожи и блаженства. Чистого восторга, огромного и бескрайнего, как космос.

Мысли не успевают вернуться в сознание до того, как точно такая же волна прошибает Князева, утягивая в пропасть следом за мной. Я обессиленно прижимаюсь к нему. Рвано и хрипло дышу, скольжу по его телу пальцами, понимая, что всего этого мне мало и до боли завидуя его невесте, которой Лис принадлежит законно и безраздельно.

Мы не говорим ничего друг другу, растерянные и пораженные. Будь я в более благодушном настроении, пошутила бы о том, что если музыкалка не рухнула только что, то не так уж она и аварийна, но я молчу. Потому что после того, как удовольствие схлынуло, остались только боль и горечь. И осознание того, что Князев сейчас, скорее всего, чувствует себя ничуть не лучше.

26.Заноза

18 июня, среда

Play with Fire feat. Yacht Money—Sam Tinnesz, Yacht Money

Утро пахнет сожалениями и стыдом. Возможно, еще перегаром. Больше не буду пить. Никогда-никогда. Я ведь уже решила всё, пообещала вычеркнуть Князева из своей жизни, и что?

Сейчас я лежу на своём диване, завернувшись в белый бомбер Лиса и хмуро разглядываю серые лучи рассвета на потолке. Ощущение такое, будто я просто закрыла глаза и тут же снова открыла, но нет — поспать удалось часа три-четыре. После того, как Князев привёз меня домой, я поднялась в квартиру, разулась и без сил упала в диван. Но вместо того, чтобы уснуть, не могла выбросить из головы противоречивые мысли. И сейчас не могу.

Что это было ночью? Ладно я — неправильная и пьяная, но Елисей же — мистер благоразумие? Куда делось амплуа безукоризненного сказочного королевича? Он ведь изменил невесте и без полутора недель жене! Я-то не расскажу никому, потому что обещала и потому, что мне плевать на его правильность, но неужели янастолькоему небезразлична? Или просто эти десять лет изменили и его тоже? А может это я делаю Елисея хуже, заставляя поступиться принципами?

— Не надо так на меня смотреть, — говорю я Арту, глаза которого поблескивают в полумраке.

Кот устроился на диванном подлокотнике и глядит оттуда укоризненно — не исключено, что именно этот взгляд меня и разбудил. Ночью я случайно наступила ему на хвост и извинилась потом раз двадцать, но, кажется, так и не прощена. В доказательство этого, кот беспардонно бьёт меня лапой по плечу. Хорошо хоть когти спрятал.

— Мне и без того паршиво, — жалуюсь я со вздохом, но не собираюсь давать Арту сдачи. — Я совсем запуталась, а тут ещё ты.

Поняв, что не усну, поднимаюсь с кровати и тру кулаками глаза, пытаясь стереть с них невидимые песчинки. Запоздало вспоминаю о том, что помимо песчинок там ещё и перемешанный со слезами вчерашний макияж, а на распухших и потрескавшихся губах раздражение. Блин-малин.

Не обращая внимания на намёки кота о том, что поесть было бы предпочтительней, отправляюсь в душ. Мимо зеркала пробираюсь отвернувшись, потому что знаю: ничего хорошего там сейчас не увижу. Сбрасываю одежду и встаю под струи теплой воды, позволяя ей смыть с себя запах теплого лета, следы прикосновений, отголоски забытых, но таких ярких чувств. Сегодня ответственный день. Всё это не должно мне мешать.

И всё же, одна мысль никак не желает вытряхиваться из сознания. Впилась в него пиявкой — не отцепить. Ночью и я и Князев настолько потеряли контроль над ситуацией, что ни один из нас не подумал ни о защите, ни о последствиях. Мужчины вообще редко думают о таких вещах. Лис не такой как все, и он точно вспомнил бы, если бы мы оба не потеряли голову.

С тех пор, как я на личном опыте убедилась, что иногда одного раза достаточно, чтобы забеременеть, в моей аптечке неизменно хранятся таблетки, позволяющие исключить этот риск. Но выбравшись из душа, я долго верчу в руках оранжевую упаковку и пить таблетки отчего-то не решаюсь.

Теперь к мысли «у нас могла бы быть семья, но не будет», добавляется ещё одна: «у нас мог бы быть ребенок, но не будет». В отличие от первого утверждения, повлиять на которое я не способна, вероятность второго сейчас зависит именно от меня.

— Мя-я-я-у? — Арт протискивается в ванную и обосновывается на ковре.

— Только представь себе, — мрачно предполагаю я, глядя на кота. — Если у меня через девять месяцев родится ребенок. С рыжими волосами и зелеными глазами. При том, что Князев к этому времени будет безоговорочно и счастливо женат.Все же всё поймут.

И хотя на всех мне плевать, проблема в том, что поймёт он. И тогда кому-то из нас придётся чем-то жертвовать.Снова. Я открываю серебристый блистер и с шуршанием выдавливаю на ладонь две таблетки. Блин-малин. Ребенок. У меня. От него. Ещё один ребенок у такой-себе матери-одиночки. У этого ребенка не будет нормальной семьи. Только я. И Савка. И вечно больной кот с невыносимым характером.

Но вместо того, чтобы выпить таблетки, я зачем-то бросаю их в раковину и открываю кран.

— А я перееду отсюда, если что, — объясняю я Арту. — И вообще, буду решать проблемы по мере их возникновения.

Кот смотрит пренебрежительно, намекая, что хотя голову вчера мы с Князевым потеряли вместе, моя, кажется, до сих пор не нашлась. Ну и пусть. Зато, когда я больше не чувствую неопределенности в этом вопросе, становится немного легче.

Вместо халата снова накидываю на себя белый бомбер, который вчера не вернула. Он свободный и длинный, а мягкий флис приятно льнет к телу, против воли заставляя вспоминать о руках, плечах и прочих частях тела его хозяина. Аппетита нет, но я заставляю себя съесть бутерброд, запив его горьким растворимым кофе. Физически становится легче, морально — не очень.

Особенно, когда обнаруживается, что на память о ночном приключении у меня осталась заноза чуть ниже правой ягодицы. Очевидно, на мягком бомбере я поместилась не целиком, но ночью комфорт стоял на последнем месте в списке приоритетов. Воспользовавшаяся этим злосчастная щепка от ящика выбрала самое неудачное место для того, чтобы впиться в кожу — её и рассмотреть-то можно с трудом извернувшись. Для того, чтобы её достать нужно быть цирковой гимнасткой, а я, к сожалению, адвокат.

С занозой разбираться некогда — через полчаса в офисе должна состояться встреча с предателями-директорами, поэтому, бросив в сумочку пинцет, я отправляюсь в Фемиду — злющая, как сто рогатых обитателей преисподней. Сейчас мне кажется, что со вчерашнего дня, отделенного от сегодняшнего полной роковых событий ночью, прошла вечность. Настолько далекими и незначительными теперь видятся старые проблемы. Приходится собраться и взять себя в руки, чтобы сфокусировать внимание на актуальных событиях. Четырежды сбившись, я считаю до ста. Сжимаю и разжимаю кулаки. Помогает, но недостаточно.

Полуянова переживала зря: машины всех троих оппонентов уже у офиса. Я паркую свой исписанный Харриер у входа и поднимаюсь по лестнице. Ксюшки на месте нет, но секретарь впустила Авдеева, Балановского и Яковлева в переговорную, где они меня и дожидаются. Все трое — представительные мужчины средних лет. Они прекрасно знают друг друга, поскольку вращаются в одних кругах. Уверена, тактику поведения со мной они уже успели обсудить, и, судя по недовольным физиономиям, которые я наблюдаю через стеклянную стену переговорной — это поведение мне не понравится. Фыркаю. Взрослые мужики, а ведут себя, как детсадовцы. Одного обидела — так они теперь коллективно мстят всей песочницей.

— Аниса Александровна, доброе утро, — обеспокоенно здоровается секретарь, балансируя с тремя кофейными чашками на небольшом подносе.

— Доброе утро, Алиса, — киваю я и, кивнув на поднос, добавляю: — Кофе уноси, он не пригодится.

Она тормозит, теряется, но ничего добавить не успевает. Спрятав фирменную ухмылочку, в которой так и норовят расползтись губы, я вхожу в переговорную и закрываю за собой дверь.

— Приветствую, господа. — Шагая к месту во главе стола, я стараюсь не выдать плачевность собственного состояния по походке.

— Для чего эта встреча, Аниса Александровна, если вопрос о расторжении договора можно было решить перепиской? — не утруждая себя приветствиями, любопытствует руководитель Креативных конструкций Авдеев.

Не собираюсь тушеваться оттого, что противники, превосходящие количеством, уже сочли себя победителями. У меня слишком большой боевой опыт за плечами и пульсирующая в одном месте заноза. Директора еще не знают, что тушеваться скоро будут они. Отвечаю с демонстративным спокойствием:

— Я посчитала эту встречу необходимой. Хотела лично узнать, что именно одновременно не устроило вас троих в сотрудничестве с Фемидой. Цена? Опыт? Или вы нашли кого-то другого?

— Мы не обязаны разглашать причины, — важно отвечает за всех троих Балановский.

Он — близкий приятель Ярослава. Пару раз мы встречались на деловых ужинах и до тех пор, пока я была невестой Невзорова, директор СтройГармонии был со мной мил и обходителен. Но я никогда не обольщалась на этот счёт.

— М-м-м, — задумчиво тяну я и нехотя соглашаюсь. — Что ж, пожалуй, и правда не обязаны.

— Поэтому, раз уж мы здесь, давайте подпишем соглашение о расторжении, и попрощаемся. — Яковлев, руководящий ЭкоДом Проектом многозначительно поглядывает на часы.

— А вы читали договор Сергей Игоревич? — интересуюсь я словно бы невзначай.

Не спешу садиться. Облокотившись обеими руками о столешницу, нависаю над столом.

— Читал, — бросает Яковлев, но градус его самоуверенности значительно снижается.

Остальные хмурятся. Проблема в том, что все их договоры читали Ксюша или Катя. А решив расторгнуть соглашения с Фемидой, они бездумно послушали дурацкого совета Невзорова. Но договоры Невзорова тоже обычно читала я. Это бич вечно занятых людей — полагаться на юристов. И это совсем не плохо. Даже последовательно и правильно. За исключением тех случаев, когда по каким-то причинам этих же юристов требуется послать куда подальше.

— Не читали, — усмехаюсь я и, оторвавшись от столешницы, скептически скрещиваю руки на груди. — Они у вас типовые, мы ведь со всеми вами заключались в феврале прошлого года. А ещё — они все срочные. И в пункте девять-три, предусмотрена неустойка за досрочное расторжение для любой из сторон. Причем, достаточно высокая.

Оппоненты мрачно переглядываются, а я, кивнув на Авдеева, добавляю:

— Это, между прочим, вы Петр Иванович, на ней настояли, боясь, как бы Фемида не отказалась от сотрудничества, когда на вас чуть было уголовное дело не возбудили.И мы не отказались, кстати. Зато, послушав совета обиженного Невзорова, отказываетесь вы.

Авдеев обиженно поджимает губы. Яковлев с Балановским переглядываются. Они не предполагали, что я стану называть вещи своими именами. В бизнесе принято тактично обходить конфликты. Но я не в бизнесе.

— Аниса Александровна, вам, как сопровождающим нашу деятельность, должно быть известно о том, как сильно мы связаны контрактами с Альфа Грандом, — произносит Яковлев, а его тон становится более миролюбивым. — И нам с Ярославом еще работать и работать.

— Так работайте, — любезно разрешаю я. — Вам ничего не мешает сказать Невзорову, что вы расторгли со мной договор, а я точно не стану это опровергать. А вам, Степан Алексеевич, на этой неделе ответ на представление налоговой инспекции готовить нужно, успеете посвятить новых юристов в дела?

Умышленно давлю на Балановского, понимая, что если он откажется от затеи с расторжением, то и остальные последуют его примеру. И действительно. Я бросаю еще несколько точных и метких, как выстрелы, фраз и директор СтройГармонии сдаётся первым, пообещав не торопиться с расторжением и какое-то время еще подумать.

То, что дружба-дружбой, а денежки врозь, мне известно давно. Уверена, Ярослав на их месте поступил бы так же. Остальные кивают, сказав, что, если всё же решат прекратить сотрудничество с Фемидой, уведомят об этом заранее. Потом я сама прошу Алису принести кофе, который мы пьем, вяло обсуждая текущие дела. Оказывается, у каждого из них есть вопросы и теперь уже мне приходится многозначительно поглядывать на часы, чтобы выпроводить всех троих ближе к обеду.

Пока я была занята переговорами, Ксюшка написала, что сегодня на работе не появится, а на вопрос о том, что случилось, пообещала ответить позже. Подменять её, к счастью, не нужно, потому что запланированные на сегодня следственные действия ей удалось перенести. Но кто теперь вытащит мне занозу из места, демонстрировать которое кому-то, кроме подруги, в мои планы не входило? Я снова сверяюсь с часами. Время до судебного заседания еще осталось. И есть у меня, пожалуй, еще один человек на примете.

Поэтому, захватив из холодильника пару чизкейков, которые в отсутствие Ксюши всё равно есть не с кем, я выхожу из офиса и сажусь в машину. По пути пытаюсь дозвониться Полуяновой, но она не берет трубку. Поэтому связываюсь с Иркой Константиновской, с которой вчера обменялась номерами:

— Как ты, Кось? — любопытствую я, как только собеседница отвечает хмурым «да».

— А ты как думаешь? — хмыкает она в ответ. — Пока действует таблетка Нурофена — живу.

Я вздыхаю.У неё хотя бы болит голова, а не то, что у меня. Но делиться с Иркой собственными проблемами не собираюсь. Вместо этого я интересуюсь:

— Ты не передумала?

— Передумала. — Наш с Иркой разговор мгновенно теряет веселый и дружеский настрой, а я после этих слов внутренне подбираюсь, потому что понимаю, что никак не могу позволить Косе изменить решение. Но пока собираюсь с мыслями, чтобы ей об этом сообщить, она добавляет: — Потому что боюсь. А потом поняла, что бояться буду в любом случае, и передумала снова.

— Тим выполнит обещание, — твёрдо говорю я, убеждая не только собеседницу, но и саму себя. — Главное — приходи сегодня.

— Надеюсь. Приду, — говорит Ирка тихо, прежде, чем положить трубку.

И несмотря на то, что я полностью разделяю её сомнения, понимаю: иного выхода нет. Придётся довериться Шестакову и ждать, что он не подведет. Притом, что Тим ненадежен, как тонкий веревочный мостик через пропасть, в которой щелкают пастями крокодилы. Мой подзащитный сам не знает, чего от себя ожидать, куда уж остальным.Но другого мостика всё равно нет. И кому, если не мне, принимать решения, куда идти? Тиму. Ирке. Мне. Это моя работа.

Оказавшись у прокуратуры, я выбираюсь из машины и невозмутимо поднимаюсь по лестнице. Беззаботно здороваюсь с парой помощников, собирающихся куда-то на обед, и надеюсь на то, что Князев не успел никуда умчаться. К счастью, дверь его кабинета открыта, а стол, заваленный кипами документов, лучше любых слов говорит о том, что его хозяин сильно занят.

— Романова? — подняв голову от бумаг, Лис удивленно трет переносицу. — Какими судьбами?

Он готовился встретиться со мной после обеда. Наверняка успел отрепетировать бесстрастно-равнодушное выражение лица, по которому даже самый взыскательный зритель не определит, чем мы с Князевым занимались ночью. Но я появилась в кабинете Лиса сейчас и воспроизвести то самое отрепетированное поведение у него не получается. Особенно после того, как я решительно шагаю к его столу и заявляю:

— Мне нужна твоя помощь.

— Какая? — вымученно вздыхает он, поняв, что отделаться от меня будет непросто.

Я достаю из кармана сумочки пинцет и вручаю его опешившему Князеву, а потом, пока он не успел опомниться от моей наглости, укладываюсь на стол, прямо поверх стопки каких-то документов.

— Неотложная, — произношу я и задираю юбку достаточно высоко, чтобы продемонстрировать причину моего появления.

Даже жалею, что в этот момент не могу видеть его лицо. Наверное, это забавно. Но Лис не смеётся. Сначала достаточно громко сглатывает, словно у него внезапно пересохло в горле, а потом вздыхает:

— Ты определенно добиваешься, чтобы меня уволили, Романова.

Потом он встаёт из-за стола, и идёт куда-то.

— Неправда. — Мне приходится выгнуться и обернуться, чтобы всё-таки посмотреть, что же он будет делать.

Надеюсь, не вызывать наряд полиции, чтобы меня вывели отсюда и привлекли к ответственности за домогательства. К счастью, он просто закрывает дверь кабинета и поворачивает ключ в замке.

— Ксенька сегодня куда-то запропастилась, и больше мне некого попросить вытащить занозу, не посвящая его в подробности ее появления. А ещё ты мой хил, разве ты забыл?

— Мне казалось, что за десять лет ты нашла другого. Возможно, даже не одного, — подмечает Князев холодно.

Он возвращается к столу, и я снова отворачиваюсь. Облокотившись о стол, рассматриваю лежащие на нем документы. Только что мне было даже весело, а сейчас неожиданно накатило смущение.

— Не нашла, — тихо и серьезно признаюсь я. — Никто и никогда не заботился обо мне так, как ты.

Лис многое мог бы сказать в ответ, но молчит. Вместо ответа на мою ягодицу ложится теплая ладонь и я задерживаю дыхание, только сейчас осознав всю степень собственной глупости. Я моментально перестаю чувствовать занозу и даже думать о ней перестаю. Получается думать только о Князеве и его ладони. О его прохладном дыхании, коснувшемся кожи. О его аромате, успевшем обосноваться в лёгких. Блин-малин.

— Не дергайся, — просит Лис внезапно охрипшим голосом.

Послушно замираю. Не столько потому, что иначе занозу не вытащить, а потому, что в солнечном сплетении уже разгорается огонь, стекая густой лавой к низу живота. Ещё пара минут и документы подо мной загорятся. Но холодный пинцет в умелых пальцах справляется с занозой в два счета. Не дав мне торопливо подскочить, ладонь на ягодице удерживает меня на месте. Он тихо произносит:

— Подожди.

Негромко скрипит выдвигаемый ящик стола, шелестит разрываемая бумажная упаковка и на месте, которая совсем недавно занимала заноза, оказывается пластырь — Лис ко всему относится слишком ответственно. Потом его ладони мягко и медленно проходятся по бедрам, опуская юбку. Кажется, всё это время я не дышу.

— Всё, Романова, — Лис делает шаг назад, чтобы я могла беспрепятственно подняться, не соприкоснувшись с ним. — Если у тебя нет заноз в других местах, можешь идти.

Это он с присущим ему тактом выпроваживает меня из кабинета. Хочется сказать, что есть у меня ещё одна заноза. Застрявшая в сердце десять лет назад так глубоко, что ни одним пинцетом не вытащить. И боль от неё — настоящая пытка. Эта заноза — он сам. Но, не сдержав печального вздоха, я просто отвечаю:

— Спасибо, Князев.

27.Ничего

18 июня, среда

Betray The Queen—Brand X Music

Уходить не хочется. Судебное заседание начнется после обеда, а в офисе без Ксеньки делать нечего. Вот только Князев тоже не приглашает меня остаться.

— Ты куда-то спешишь? — предполагаю я, решив, что Лис решил по примеру коллег уехать куда-нибудь, чтобы перекусить.

— Нет. — Он поправляет съехавшие очки и, усевшись в кресло, придвигает к себе документы, которые изучал перед моим приходом. Добавляет устало: — Извини, у меня полно работы.

Это я и так вижу. Ящиков с делами с прошлой недели стало больше раза в два. Князеву всё сложнее соблюдать привычный идеальный порядок. Не похоже, что эта работа приносит ему удовольствие. Ещё и я, вместо того чтобы уйти, вношу сумятицу:

— А обедать?

— Некогда, — отмахивается он и опускает взгляд на бумаги, чтобы тактично дать понять: ему не до меня.

Хорошо, что у меня есть наглость и пирожные. Ничуть не смущаясь намёков Лиса, я аккуратно достаю из сумки коробку. Отхожу к подоконнику, где возле капсульной кофемашины одиноко пылится на блюдце белая кофейная кружка. Без разрешения ищу в шкафах вторую, но не обнаруживаю. Значит придётся обойтись одной. Князев наблюдает за мной, но не комментирует, потому что прокомментировать — значит признать, что работать в моём присутствии у него не получается.

Осторожно переношу стопку папок с края стола на один из стульев для посетителей, а на её место ставлю кофе и блюдце с пирожными, когда Лис всё-таки приходит к выводу, что игнорировать меня всегда было плохой идеей.

— Ниса, мне нужно работать. — Он с досадой качает головой.

— Работай, — с готовностью киваю я, и отломив от чизкейка кусочек, подношу к его губам. — А еще тебе иногда нужно есть, Князев. Хоть что-то.

Лис не сопротивляется, и когда пирожное оказывается у него во рту, жуёт. Пользуясь этим, не удерживаюсь от колкости:

— Мы же не хотим, чтобы ты умер голодной смертью до прилета невесты. Или ты согласен отменить свадьбу?

— Нет, — усмехается Князев, а я тянусь к нему с еще одной полной ложкой.

Под столом касаюсь своей ногой его. Ткань брюк приятно щекочет кожу на икрах. Вижу, что настроение у Лиса немного поднялось, не то от сладкого, не то от моих неуклюжих шуток. Зелень глаз теплеет под стеклами очков, а усмешка оставила ямочки на щеках. Сейчас рыжеватой щетины на них почти нет. Той самой, которая ночью царапала мне губы и щеки. Наверное, он бреется по утрам.

Пока Лис жуёт следующий кусочек пирожного и запивает кофе, фантазия рисует мне его у зеркала обнаженным по пояс, сонным, с растрепанными рыжими волосами. Таким, домашним и теплым его сможет обнимать невеста. Целовать веснушчатые плечи. Гладить кончиками пальцев тонкий шрам на шее. Касаться ямочек на пояснице. Несколько раз быстро моргаю, чтобы стереть назойливую картинку перед глазами.

— Жалеешь о вчерашнем? — тихо спрашиваю я и следующий кусочек чизкейка ем сама — впервые пирожное кажется настолько безвкусным, но мне срочно нужно чем-то заткнуть себе рот.

— Не жалею. — Твёрдо отвечает Лис, пристально глядя на меня.

Голос у него такой низкий, и тихий, что у меня что-то обрывается внутри. Под предлогом запить пирожное, тянусь к кофе из чашки Князева, а отпив, оставляю кружку на столе, и сама остаюсь на расстоянии десятка сантиметров от Елисея. Любуюсь им, вспоминая как когда-то не могла понять, что в странном рыжем ботанике нашла Полуянова. Теперь я знаю ответ, и развидеть всю степень его невероятности не получается. Почти неразличимые веснушки и трепещущие ресницы цвета медной проволоки. Аромат, подсознательно ассоциируемый с защищённостью, счастьем и спокойствием. Моё отражение в расширенных зрачках, перекрывших собой зеленые радужки.

Это что-то большее, чем любовь. Чувство, очень сложно поддающееся выражению обычными словами. Поцелуи справились бы с этим куда лучше. Я касаюсь пальцами его запястья. Подаюсь ближе, ловя дыхание. Слишком неудержимо тянет к нему, но я боюсь: оттолкнёт ведь. Лис не отталкивает. Позволяет скользнуть языком по его губам, почувствовав вкус кофе и сладких пирожных.

Наше горячее дыхание смешивается. Бьёт обжигающими искрами в ключицах, жжёт нервные окончания, останавливает время. Мы закрываем глаза и снова теряемся друг в друге и поцелуе — таком пьянящем и сладком. Лишь одна мысль не даёт мне покоя: как, настолько искренне отвечая мне, Князев собирается жениться на другой? Как может говорить, что любит её? Неужели он не мог не предугадать, что после всего, что между нами было, я не сумею просто так его отпустить?

— Думаешь, то, что между нами — снова ошибка? — шепчу я, на мгновение прервав поцелуй. — Что зря вообще вернулся сюда?

— Не думаю.Мы никогда не были ошибкой, — отвечает Лис и нехотя отстраняется. Хмурится, не открывая глаз. — Я вернулся для того, чтобы лично участвовать в процессе по Шестакову, потому что доказательства его вины слишком шаткие. И представь себе, каково было узнать о том, что ты взялась его защищать?

Представляю. Я ведь настолько ошарашена была новостью о возвращении Елисея, что влезла в это дело практически не раздумывая. А теперь запоздало понимаю, что стоило в первую очередь подумать о его чувствах. Вместо этого я ранила Князева в очередной раз. Рвано и тяжело выдыхаю, и пытаюсь найти подходящие слова для того, чтобы объяснить, что мне жаль.

— Зачем ты это делаешь? — Лис открывает глаза и снова прожигает меня пристальным взглядом. — Почему хочешь вытащить Шестакова?

В его голосе такая досада и горечь — никакими пирожными не перебьёшь.

— Это моя работа, — отвечаю я совсем не то, что следовало бы.

— Ты что-то чувствуешь к нему? — Князев слишком быстро сменяет мягкость в голосе на сталь, и я интуитивно обороняюсь:

— С чего ты взял?

— Не отвечай вопросом на вопрос. Что он для тебя значит?

Интимно-доверительный разговор моментально превращается в допрос и мне это не нравится. И всё же, поняв, что Князеву важен ответ, я честно признаюсь:

—Ничего. Я просто дала ему обещание вытащить из изолятора… — Внезапно смутившись, опускаю взгляд на собственные пальцы и виновато повторяю: —Правда ничего!

Лис скептически усмехается. Не верит? Но оказывается, что в моих словах смутило его совсем другое:

— Обещание? — переспрашивает он. — С каких пор ты стала их выполнять?

Вообще-то я предпочитаю их не давать, но в последнее время раздаю направо и налево, так, словно у меня настоящий безлимит времени и возможностей.

— Всегда выполняю! — вскинув голову заявляю я, и в порыве возмущения переворачиваю кружку с остатками кофе. — Ой!

Чертыхнувшись, Князев успевает подхватить со стола документы, оказавшиеся в зоне риска. На их месте тут же оказывается комок выдернутых из пачки бумажных салфеток,

— Извини! — Вскакиваю со стола, пока густая черно-коричневая жидкость пропитывает бумагу. — Я нечаянно.

Лис с мрачным видом кивает, и я понимаю, что мне точно пора идти. Через пару минут уже с досадой направляюсь к машине. Десять лет почти ничего не изменили. Я всё так же люблю Князева. Сам Лис всё так же ненавидит Тима, как и Тим — его самого. Как и зачем я ввязалась защищать одного от другого? С моим-то уровнем эмпатии. Кажется, я ошиблась в выборе профессии.

Снова и снова прокручивая в голове наш разговор, я вдруг понимаю, что Елисей решил, будто я к Шестакову неравнодушна. С одной стороны — это чушь, а с другой, какое Князеву дело до моих чувств к Тимуру, если сам он вскоре женится на другой? И о вчерашнем он не жалеет. И отвечает на поцелуи. И я ему до сих пор небезразлична. Это сбивает с толку. Поэтому я прихожу к выводу, что Лис либо лжет, либо эта невеста каким-то образом вынудила его на ней жениться. Может она его шантажирует? Глупость какая-то, но других вариантов придумать не получается.

В суд приезжаю растерянной и нервной. А еще более нервной становлюсь из-за того, что Ирка в назначенное время так и не появляется, не собираясь отвечать на телефонные звонки. Блин-малин. Константиновская в очередной раз передумала. А мне-то теперь что делать?

— Продолжаем судебное заседание… — объявляет Позднякова, листая один из томов уголовного дела. — Мы остановились на допросе свидетелей.

Князев отчего-то такой же рассеянный, как и я. Допрашивая следующего свидетеля он отрешенно смотрит прямо перед собой и голос у него холодный и безэмоциональный. Заставляет задуматься, а доволен ли сам Лис тем, как сложилась его жизнь? Когда-то он, одержимый поиском справедливости, мечтал о работе в прокуратуре. Но все эти горы документов в его кабинете, склочные посетители и работа по выходным наводят на мысли о том, что подростковые мечты Елисея тоже разбились о реальность.

— Знакомы ли вы с кем-то из подсудимых? — интересуется у свидетеля Князев, но я-то знаю, кто из подсудимых его интересует.

Тим выглядит напряженным. Во время судебного заседания он взглядом ковыряет дыру в моей спине. Ждёт, пока я заявлю о допросе того самого засекреченного свидетеля, которого у меня больше нет. Но когда допросы на сегодня заканчиваются, Позднякова сама интересуется:

— Следующим у нас числится засекреченный свидетель. Будете настаивать на допросе или просто показания огласим?

— Будем настаивать, Ваша честь. — Я поднимаюсь из-за стола. — А ещё — ходатайствовать о допросе Константиновской Ирины Сергеевны в следующем судебном заседании.

Слышу, как Тимур удовлетворенно хмыкает за моей спиной, и как молчаливо шелестит листами уголовного дела судья, но смотрю на Князева, а он, в свою очередь — на меня. Лис явно недоволен тем, что я не стала следовать его совету.

— И что она может пояснить? — интересуется Позднякова.

Она видимо не вскрывала конверт с засекреченной информацией. Приходится объяснить:

— Константиновская дала показания против моего подзащитного скрыв собственную личность. Технически — она свидетель обвинения. Может быть, гособвинитель даже обеспечит её явку?

Шестаков усмехается, а у опешившего от моего нахальства Князева неприязненно дёргается уголок губ:

— Если бы мне нужна была её явка, я бы обеспечил, — цедит он, и будь его взгляд огнестрельным оружием, я уже истекала бы кровью на полу.

Даже не верится сейчас, что это тот самый мужчина, в объятиях которого я плавилась ночью и пару часов назад. Тот, от чьих поцелуев кружилась голова. Тот, кто вызывал во мне целый водоворот эмоций. Сейчас он неимоверно на меня зол и мечтает придушить. Но я и не ожидала, что Лис будет рад и вообще согласится помочь, даже после того, как узнал о моём обещании Шестакову. Тем не менее и ярости не ждала.

— Что же, тогда мы обеспечим сами, — развожу руками я, а Позднякова объявляет перерыв до завтра.

— Ты уверена в том, что это Кося? — тихо любопытствует Тимур.

Я киваю:

— Да. — А пока приставы его не увели, напоминаю: — Ты обещал, что ничего ей не сделаешь, Тим.

— Ага, — с усмешкой подтверждает он, прежде чем уйти.

Ждать лифтов мне в очередной раз приходится с Князевым. Хорошо, что вместе с нами у серебристых дверей собрались адвокаты остальных подсудимых. Это не даёт Лису сожрать меня живьём, но не мешает напряжению между нами потрескивать в воздухе. В присутствии остальных мы молчим, но на парковке Елисею ничего не стоит в несколько шагов поравняться со мной. Вместо того, чтобы высказывать недовольство, он, не глядя на меня спрашивает:

—Ничего?

Неприкрытая язвительность в его тоне свидетельствует о том, что он не только мне не поверил, но еще и лишний раз удостоверился в том, что я влюблена в Шестакова. Самое время напомнить Лису, что не в его полуженатом положении ревновать меня к Тиму, но вместо этого я уверенно фыркаю:

—Ничего!

Пиликнув брелком автомобильной сигнализации, сажусь в Харриер и закрываю дверцу прямо перед Князевским носом. Знаю, что он точно не станет выковыривать меня оттуда на многолюдной парковке суда. Позвонить он тоже не сможет, потому что я так и не разблокировала его номер. Являться ко мне домой у него тоже больше нет поводов, а значит — Лису придётся отложить расправу как минимум до завтрашнего судебного заседания.

Но то, что Князев на меня разозлился, к сожалению, далеко не единственная из моих проблем. Константиновская так и не отвечает на звонки, а значит — придётся искать её и убеждать повторно. Надеясь, что хотя бы пить для этой сомнительной цели снова не придется, я мчусь в супермаркет у дома Невзорова. С мрачным видом прогуливаюсь не только у касс, но и у стеллажей. Ирки там нет, а попытки выспросить её адрес у администратора оказываются тщетными. Самое смешное, что я слышала этот адрес вчера, когда Кося заплетающимся языком называла его таксисту, но после всего, что случилось позже услышанное бесследно выветрилось из моей головы.

Вернувшись в машину, я набираю номер Семенова:

— Как хочешь Колобок, но Савку сегодня забираешь ты! — заявляет он вместо приветствия, и я закатываю глаза:

— Во-первых, прекрати меня так называть, а во-вторых, я звоню тебе не за этим!

Костя искренне удивляется:

— Правда что ли? Боюсь представить зачем тогда?

— Можешь пробить мне адрес места жительства одного человека? — вопросом на вопрос отвечаю я, хотя и без того знаю, что может.

Работа в полиции даёт некоторые привилегии и доступ к нужным ресурсам. Костя уже не раз помогал мне подобным образом, и я уверена: не откажет и теперь. Обрадовавшись тому, что отцом сегодня быть не надо, Семенов смеётся:

— Что этот несчастный человек тебе сделал?

— Это важный свидетель по моему делу. И он… вернее, она — сегодня не появилась в судебном заседании, где я собиралась её допросить.

— Что, не можешь смириться с тем, что кто-то бегает быстрее, чем ты? — Костя не отказывает себе в удовольствии надо мной поиздеваться, а я привычно прощаю очередной камешек в собственный огород.

Так мы можем препираться часами и, кажется, оба получаем от этого удовольствие. Семенов ведь явно не обижается за сорванную свадьбу, но продолжает тренировать на мне остроумие. Я не против быть объектом его стендапов, но сейчас начинаю терять терпение:

— Семенов, ты поможешь или нет?

— Ты в курсе, что это незаконно? — любопытствует он.

— Брось, Кость, мы же почти родственники, — язвлю я, нетерпеливо постукивая пальцами по рулю, и собеседник, наконец, сдаётся:

— Ключевое слово — «почти». Ладно, Романова, диктуй фамилию.

Так я в скором времени разживаюсь Иркиным адресом, неаккуратно выведенным на обрывке из ежедневника, потому что писать за рулём — та ещё затея. Живет Константиновская на окраине старого города, в не самом благополучном спальном районе. Паркую Харриер у серой панельной пятиэтажки и выхожу, оглядываясь по сторонам. Из контейнеров вываливается мусор, а тротуар засыпан бутылочными стеклами. Разрушенная детская площадка во дворе представляет из себя устремлённые к небу ржавые штыри, а на клумбе колоритно похрапывает местный забулдыга в порванных штанах. Не удивительно, что после такого моя жизнь казалась Константиновской раем.

Я поднимаюсь по второй этаж по ступенькам, которые, судя по виду, кто-то грыз. Не обнаружив в полумраке кнопки звонка, уверенно стучу в дверь с выцветшим номером «62». Открывают не сразу, а открыв, Ирка вместо приветствия выдаёт трёхэтажный мат. Она собирается торопливо захлопнуть дверь, но я успеваю просунуть в неё правую ногу:

— Подожди, Кось. Нам нужно поговорить.

— Мы вчера уже поговорили! — хрипловато отзывается она, пытаясь своей ногой выпихнуть мою из собственной квартиры. — И я решилась на то, на что решаться никак нельзя было!

Судя по стойкому неприятному запаху, пьет Ирка с самого утра. Блин-малин. Мне ведь во что бы то ни стало нужно её убедить, а сейчас она настроена так воинственно, что, кажется, ударит, если я заикнусь о Тимуре.

— Ир! Просто выслушай, это важно!

Я втискиваюсь в квартиру против воли хозяйки и застываю в полумраке узкого коридора. Лицо у Коси опухшее, но решительное. Но мне и самой решительности не занимать:

— Тим знает, что это ты. И обещал, что ничего тебе не сделает. Ты ведь эти показания просто из мести дала!

Константиновская упирает руки в бока и, кажется, собирается доходчиво объяснить, куда я могу идти со своими просьбами, но в этот момент в коридор выглядывает любопытное детское личико:

— Ма-а-ам, ты где?

Светловолосый мальчик не старше Савки. Возможно, они даже одногодки. Даже странно, как мы с Иркой не пересеклись в своё время где-нибудь в женской консультации или роддоме. В кухне, на пороге которой остановился ребенок, достаточно светло, чтобы я могла его рассмотреть.

— Блин-малин, — вырывается у меня, когда я понимаю, что точно знаю, кто отец этого мальчишки.

Ирка же устало отзывается, не оборачиваясь:

— Я сейчас приду, Сев.

Это он Всеволод, получается? Редкое имя. Взгляд у Иркиного сына странный. Не такой, как у Савки — любознательно выискивающий поводы для новых вопросов, а другой — неподвижный, отсутствующий. Прежде чем послушно развернуться, детские пальчики ощупывают дверной косяк, а потом стену. Не нужно задавать лишних вопросов, чтобы понять, что Сева ничего не видит. Зато видит Ирка. Она разглядывает меня с вызовом, прищурившись. Ждет осуждения или жалости, но я тихо спрашиваю:

— Тим о нём знает?

— Я ему говорила, если ты об этом, — кивает Кося, а потом, скривившись, добавляет: — Но он предпочитает не знать.

Что же, это многое объясняет. Первое — не всем так везет с бывшими, как мне. Второе — на месте Ирки я тоже отомстила бы Шестакову точно так же. Жгучая злость возникает внезапно и через мгновение уже клокочет в груди.

Нет. Так же — мало. Он заслужил что-нибудь похуже. Но есть ли хоть у кого-нибудь из нас выбор?

28.Выбор

19 июня, четверг

RoyalBlood—Richlin

На самом деле выбора ни у одной из нас нет. Поэтому я продолжаю работать с Тимом, а Ирка всё же оказывается в суде за кафедрой для допроса. Мнется неуверенно, боясь бросить на Шестакова хотя бы взгляд. Я точно так же стараюсь не смотреть на Елисея. При том, что сам Лис смотрит на меня в одинаковой степени неотрывно и недовольно.

— Было ли вам что-нибудь известно о финансовой программе «Капитал будущего»? — интересуюсь я у Константиновской.

Поскольку об Иркином допросе ходатайствовала именно я, суд всё же счёл её свидетелем защиты, а не обвинения. Но понятия не имея о том, что она скажет, я бы не была так уверена. Кося — почти такая же ненадежная как Тим и несмотря на женскую солидарность, я понимаю — Ирке ничего не стоит в очередной раз передумать и стать свидетелем обвинения.

— Не больше, чем остальным, — пожимает она плечами. — Слышала, что обещали хорошие проценты по вкладам. Но чтобы вкладывать, нужно иметь лишние деньги, а их у меня не было.

Она нервно усмехается, переминается с ноги на ногу и ждёт следующего вопроса. Его должна задать я, но первым задаёт Князев:

— Вам знаком подсудимый Шестаков? Какие отношения вас связывают?

Ответ известен нам обоим, но важен для протокола. Во время вопроса об отношениях, взгляд Лиса сам собой соскальзывает с Константиновской на меня.Я вчера уже ему отвечала. Но он до сих пор не верит.

— Знаком, — кивает Кося. — Мы одноклассники. Я когда-то была влюблена в Тима и мне казалось, что это взаимно. Мы даже пожениться собирались, но не сложилось.

Мне Ирка поведала об этом еще вчера. Мы проговорили несколько часов. О том, что какое-то время она и Шестаков даже жили вместе. Он снимал большую квартиру в центре. Денег было достаточно, но как именно Тимур их зарабатывал, она не интересовалась. Иногда он и Ирке давал немного, но совать нос в собственные дела не позволял. Узнав о беременности, Тим обещал жениться, но всё время тянул, ссылаясь на занятость. А после того, как Сева родился полностью слепым, Шестаков заявил, что ребенок не от него. Так Ирка и осталась у разбитого корыта. Её обида понятна и вполне обоснована.

— Расстались мы со скандалом, — продолжает она, немного расслабившись, — и последние несколько лет то сходились, то расходились снова. Во время очередного разрыва мне предложили дать показания, подтверждающие причастность Тима… подсудимого Шестакова к мошенничеству.

— Кто именно? — с нескрываемым скепсисом перебивает Позднякова.

— Сотрудники федеральной службы безопасности. — Ирка без страха смотрит на судью.

Она понимала, на что шла, являясь сюда и рассказывая правду. Вчера я подготовила Косю настолько, насколько это вообще возможно. Убедила в том, что если Тим и правда виноват, то это доказали бы и без неё. Но кроме её слов иных доказательств, подтверждающих его вину действительно нет.

— И вы так просто согласились дать показания, которые сейчас называете ложными? — хмыкает судья. — Вам известно, что за подобное предусмотрена уголовная ответственность?

— Известно. — Ирка решительно кивает, потому что этот вопрос мы тоже с ней уже обсудили. — Соглашаясь, я была очень обижена. И меня убедили в том, что Тимур виноват, поэтому я подтвердила то, что сказали подтвердить. Тим, может, и не святой, но несправедливо привлекать человека к ответственности за то, чего он не совершал.

В зале устанавливается напряженная тишина. Кося говорит искренне, от души. После нашего разговора вчера вечером она действительно так считает. Потому что я её убедила. Но права ли я была, надавив на неё и заставив сделать этот выбор? Ответственность за него, неожиданно тяжелая и неприятная, теперь легла на мои плечи. Иркин голос, высокий и пронзительный, звенит в зале заседаний:

— Я ошиблась и была неправа, Ваша честь. И если нужно нести за это ответственность — готова её нести. — После этих слов она бесстрашно оборачивается к Тиму и добавляет: — Прости меня, Мур. Мне жаль, что я доставила тебе столько проблем. Я пытаюсь всё исправить, как видишь.

Извинения выходят неуклюжими. Шестаков с усмешкой кивает — подтверждает, что он их принял. Но этого мало. К тому же, в допрос активно включается Князев, задавая каверзные вопросы по тем показаниям, которые Ирка дала во время следствия. В отличие от судьи Поздняковой он не просто читал их, а изучил досконально, подметив даже самые незначительные детали и теперь цепляется к каждому слову.

Итог у заседания неоднозначный. Когда судья объявляет перерыв до завтра, Константиновская выглядит измотанной и то и дело несмело поглядывает на Тима. Шестаков, наоборот, на неё не смотрит. Прежде, чем в сопровождении приставов покинуть зал, он негромко просит меня навестить его в изоляторе.

На лице удаляющейся в свой кабинет Поздняковой блуждает задумчивое и выражение. Я не раз видела такое у отца — оно означает, что нам с Косей удалось посеять в голове судьи зернышко сомнения. Это — тоже результат и пока даже его достаточно. Только Лиса убедить не удалось — собирая со стола документы в коричневый кожаный портфель заместитель прокурора хмурится. Уходя к лифтам, я жду, что он догонит меня, чтобы продолжить вчерашний разговор, но Князев не оправдывает ожиданий. Вместо этого он догоняет Ирку и что-то говорит ей, негромко и серьезно. Убеждает в чём-то, склонившись к ней и легко касаясь ее локтя. Кося неуверенно, но эмоционально отвечает что-то, но слов на расстоянии не разобрать. Наверное, он понял, что меня отчитывать бесполезно и пытается отчитать Константиновскую. Пусть так.

И всё же, мне отчего-то неспокойно. Хочется самой поговорить с Лисом, но уверенности в том, что сейчас мы сумеем о чем-то договориться у меня нет. Он ведь скажет, что я неправа и что мне не следовало мешать его планам упечь Тима за решетку. Но разве его справедливость — вот такая? Или Князев, после стольких лет работы в прокуратуре стал рассуждать так же, как и Костя? Говорят ведь, что для правоохранителей профессиональная деформация — одна из издержек профессии. Что из системы, как из бурной реки, никому не удаётся выйти сухим. Что понятие о правосудии искажается и в любом человеке получается разглядеть преступника. Или у Князева личные мотивы?

Я продолжаю размышлять об этом по пути в изолятор, когда меня отвлекает звонок от Ксюши:

— Рада, что ты наконец обо мне вспомнила, — язвлю я, кнопкой мультируля подключив звонок к громкой связи.

— Извини. — По тону слышу, что подруга смущена и первоначальное решение ругаться с ней испаряется, сменившись желанием выслушать:

— Рассказывай, что у тебя случилось?

— Я помирилась с Крапивиным. — Отвечает Полуянова коротко и будто бы нехотя, а потом многозначительно добавляет: —Сильно помирилась.

— Ммм… — Я понятливо усмехаюсь и надеваю солнечные очки — погода сегодня по-настоящему летняя. — Настолько сильно, что предпочла посвятить примирению весь вчерашний день и половину сегодняшнего?

— Угу. Были бы судебные заседания, я бы, конечно, не стала их отменять, но следственными действиями иногда можно пренебречь и перенести. Ты просто представить себе не можешь, каково наконец найти общий язык с человеком, с которым десять лет висела гнетущая недосказанность…

Если бы Ксенька только знала, как хорошо я её понимаю… Мы ведь с Князевым тоже нашли общий язык, хоть и ненадолго. Но помимо той самой недосказанности между нами висит дело Шестакова, обещание, излишне любознательный ребенок и свадьба Князева. Если бы не этот внушительный перечень препятствий, мы с Елисеем тоже могли бы мириться сильно-сильно и долго-долго, забыв о работе, планах, судебных заседаниях и всём остальном. В силе, количестве и продолжительности таких примирений мы могли бы посоревноваться с Ксенькой и Киром.Если бы.

Приходится сильнее сжать руль, чтобы сосредоточиться на дороге и прогнать из головы непрошенные картинки, любезно подкинутые воспаленным подсознанием и фантазией.

— Рада за вас, Ксюш. Надеюсь, у вас сложится, — искренне желаю я, понимая, что будет совсем неплохо, если из нас двоих сложится хоть у кого-то, даже если этим кем-то буду не я.

Потому что когда в жизни происходит апокалипсис, рушатся планы и мечты, сожжена гавань с надеждами, а всё вокруг кажется серым и беспросветным, даже маленького чужого успеха достаточно, чтобы понять, что мир вокруг еще не окончательно безнадежен.

Припарковав Харриер у полиции, я заканчиваю разговор. Выхожу, почти не замечая взглядов, которые моя машина с розовыми буквами на капоте с некоторых пор неизменно вызывает у окружающих. Вот только держать голову гордо поднятой с каждым днем получается всё сложней. Слишком уж я запуталась. Мысли смешались в бурлящий коктейль, с каждым днём все больше напоминающий «коктейль Молотова». Очень сложно вычленить из него что-то одно и понять, что именно отравляет мою жизнь больше всего остального. Мне бы сесть и подумать в тишине, разобраться в себе, рассортировать собственные чувства. Но вместо этого я иду в изолятор к Тимуру, чтобы запутаться еще больше.

Потому что теоретически Шестаков должен быть доволен — всё ведь идет по плану. Он наконец узнал имя того, кто его подставил, но Тим, оказавшись в узкой камере слежки, смотрит на меня с мрачным неодобрением.

— Что-то не так? — Я удивлённо поднимаю брови. — Ты ведь получил что хотел.

— Что именно? — щурится Тимур. — Помнится, я хотел выбраться из изолятора, а я всё ещё здесь.

С последней нашей встречи что-то изменилось в его поведении. Шестаков холоден и кажется даже зол. Он больше не стоит у решетки, не тянется ко мне, а наоборот, подпирает противоположную стену, стараясь быть как можно дальше.

— Ты получил засекреченного свидетеля, — напоминаю я, скрывая возмущение. — И Кося даже извинилась перед тобой.

Хочется высказать ему всё. О том, что у Ирки были все основания обижаться, о больном Всеволоде, который по его вине растет без отца, хотя, судя по всему, Тим мог помочь финансово и оплатить дорогостоящую операцию. Но я молчу, потому что пообещала Константиновской не вмешиваться.

— Извинилась. — Тимур кивает, а когда я в очередной раз напоминаю о том, что он обещал, не обижать Ирку после её признания, нехотя кивает снова.

Решив, что его напряжение связано с ожиданиями, которые мы оба возлагаем на завтрашний день, тяжело вздыхаю.

— В чём тогда дело? — На этот раз я сама встаю с низкой скамейки и подхожу ближе. — Завтра на продлении стражи я буду ходатайствовать об изменении меры пресечения. Всё будет зависеть от везения и степени сомнений Поздняковой.

— Я не привык полагаться на везение, — отмахивается Тимур и тоже встаёт. — Но меня гораздо больше интересует совсем не это.

— И что же тебя интересует?

Мы снова замираем друг на против друга, как в прошлый раз и всё же не так. Тогда между нами витало что-то светлое и тёплое — поддержка, сочувствие, одобрение. Сейчас — драматизм, холодный и острый.

— Ты ведь знаешь, что он уже назначил дату свадьбы? — неожиданно интересуется Тимур.

По сердитому прищуру синих глаз и раздраженно дернувшемуся уголку губ легко понять о ком он говорит, даже без упоминания имени. Лишь один человек вызывает в Тиме такие сильные чувства.

— Что его невеста явится в город со дня на день? — выплёвывает он, потому что на первый вопрос я не ответила.

Приходится кивнуть, опустив взгляд на его татуированные пальцы, вцепившиеся в решетку. В прошлый раз Шестаков напомнил мне волка, но сейчас я понимаю, что ошиблась. Он — паук. Тот, кто, даже находясь за решеткой плетет сети для тех, кто на свободе. Именно поэтому он был со мной так мил и обходителен. Считал, что узнав о том, что свадьба Князева — решенный вопрос, я переметнусь на его сторону и стану мстить Елисею вместе с ним. Но мне отчего-то подобное даже в голову не пришло.

— Тогда почему до сих пор смотришь на него как влюблённая идиотка? — Тим цедит слова сквозь стиснутые зубы. — Почему продолжаешь заглядывать ему в рот? Почему ищешь одобрения этого утырка?

Пальцы сжимаются до того, как я успеваю подумать. В следующее мгновение мой кулак с силой врезается в Шестакова. Второй, всё ещё забинтованной рукой я за шиворот притягиваю его к решетке:

— Не смей говорить о нём в таком тоне, — шиплю я, приблизив лицо Тимура к своему. — Я дала тебе лишь одно обещание — вытащить из изолятора. И когда я это сделаю, Тим — мы разойдёмся.

Вот она — прежняя Ниса. Она никогда не давала в обиду ни себя, ни тех, кто был ей дорог. Вряд ли Шестакову больно, а вот я оцарапала о решетку костяшки правой руки. Он хрипловато усмехается. И всё же мой удар вышиб воздух из его лёгких и расставил точки над «ё» в наших отношениях.

— Ты всё ещё мой адвокат, — выдыхает он, обдав меня ароматом мяты и табака. — Мы разойдёмся только тогда, когда я тебя отпущу. Пусть даже ты выбрала неправильную сторону, Романова.В очередной раз.

— Когда ты притворялся моим другом было веселей. — Я разжимаю пальцы и отхожу на шаг, чтобы обезопасить себя от ответного удара. — Тебе не кажется, что если никто не хочет принимать эту твою сторону, то дело не во мне, а в тебе самом? Ты сам не знаешь, что тебе нужно Тим. Не важно даже, причастен ли ты к организации «Капитала будущего», потому что всё, что с тобой происходит, ты заслужил!

Слова вырываются сами собой. Слишком уж Тим меня разозлил. Я тяжело дышу и сжимаю кулаки, едва удерживаясь от того, чтобы не врезать ему ещё раз, но понимаю — не стоит. Нужно контролировать эмоции. Глаза Шестакова тоже сверкают. Раздуваются крылья носа. Губы искривила неприятная усмешка.

— Возможно.Но ты тоже заслужила то, что происходит с тобой,Ниса, — тихо произносит он, и на этом мы расходимся, обозлённые и разочарованные.

Больше всего раздражает понимание того, что Тимур прав. Каждый из нас заслужил то, что имеет. Он — изолятор, а я — одиночество. Но он прав не только в этом. В том, что я выбрала сторону Шестаков тоже разобрался раньше меня. Елисей — моя сторона. Я слишком сильно люблю Князева, чтобы ему противоречить. И из всего многообразия мыслей, успевших обосноваться в голове, больше всего мне отравляет жизнь та, что я умудрилась его разочаровать. Снова.

29.Свобода

20 июня, пятница

READYFORWAR—Neoni,UNSECRET

К суду подъезжаю минут на сорок раньше необходимого. Парковка еще полупустая, но я останавливаю Харриер не на ней, а на обочине. Импровизированный наблюдательный пункт позволяет видеть каждую из подъезжающих машин. Я смотрю на дорогу и жду, пока тянется цепочка из разноцветных джипов, седанов, хетчбэков и универсалов.

Знаю, что Князев заметит, когда будет проезжать мимо — у меня же с некоторых пор не машина, а передвижной рекламный щит. Но остановится ли? После вчерашнего может проигнорировать и сделать вид, будто мы незнакомы. Лис мастерски умеет изображать равнодушие, когда ему этого хочется. Знает, что оно ранит куда сильнее злости, ярости или обидных слов. Это делает ожидание тревожным и напряженным. Солнечные лучи такие ослепительные, что я опускаю козырек, но глаза всё равно начинают слезиться. Прозрачная пелена жжет и делает всё вокруг бесформенным и ненастоящим.

Силуэт белого Прадо тоже расплывчатый. На всякий случай моргаю, чтобы сфокусировать зрение, но даже не глядя знаю, что это тот, кто мне нужен. За столько лет я научилась ощущать присутствие Князева интуитивно: по замершему дыханию, деревенеющим мышцам, учащенному стуку сердца. Зачем мне, спрашивается, этот полезный навык по отношению к мужчине, который через неделю станет официально чужим?

А пока не стал, я включаю аварийные огни и выхожу из машины. Изображаю непринужденность и пристально смотрю на Князева. Гипнотизирую взглядом. Если Лис и сомневается, то совсем недолго — Прадо паркуется рядом.

— Что-то случилось? — обеспокоенно интересуется он.

Я невесело усмехаюсь. В этом весь Лис — он поможет, даже если зол или недоволен. Даже если я в очередной раз его разочаровала. Даже если сам он женится через неделю. И хотя формально ничего не случилось, в глобальном смысле мне нужна его помощь. Отвечаю вопросом на вопрос:

— Можем поговорить?

Елисей бросает взгляд на часы. До заседания тридцать две минуты — много, если не брать в расчет, что за это время нужно признаться в собственных чувствах человеку, которому это совершенно не нужно.

— Говори.

Здесь мы под прицелом множества любопытных глаз. Нельзя касаться Князева. Нельзя тянуться за поцелуем. Нельзя даже смотреть слишком откровенно. Стратегическая и тактическая ошибка. Но кто знает, когда появится новый шанс для разговора, а после судебного заседания может стать поздно.

— Хочу, чтобы ты знал, почему я ввязалась в защиту Шестакова. — Отвожу взгляд, потому что какой бы ни была решимость, говорить о причинах некоторых импульсивных поступков слишком сложно. —Из-за тебя. Все эти десять лет мне настолько сильно тебя не хватало, что Тиму достаточно было озвучить твою фамилию, чтобы я приняла решение. И чем бы всё это ни закончилось, я не жалею. Потому что защищая Шестакова я могу быть рядом с тобой. Хотя бы так.

Заставляю себя посмотреть ему в глаза, чтобы встретить лицом к лицу взгляд, полный удивленного недоверия. Я ведь только что душу перед ним наизнанку вывернула, разве что о любви не сказала. Но о любви говорить нельзя — слишком велик шанс получить в ответ «а я тебя больше нет».

— Ты это умышленно делаешь, Романова? — тихо спрашивает Лис, скрещивая руки на груди.

Солнце золотит медь в его волосах и играет бликами на стеклах очков. Хочется коснуться скептически сжатых губ кончиками пальцев, провести линии по созвездиям веснушек на щеках, поцеловать, чтобы обозначились ямочки улыбки. Настолько невыносимо, что я сцепляю ладони, запретив им жить собственной жизнью. Не выдержав, опускаю взгляд на плечи Князева, обтянутые белой рубашкой.

— Что именно?

— Выводишь меня из равновесия перед важным судебным заседанием, — объясняет он.

Лис считает это ходом, но это искренность. Просто я не могу по-другому. Если кто-то и заслуживает доверия, то именно он:

— Нет, Князев.Я пытаюсь вернуть равновесие себе. Хочу быть с тобой честной. Мне плохо от того, что ты считаешь, будто Тим значит для меня слишком много. — Слова сыплются порывисто, на одном дыхании: — Защита Шестакова — просто работа. Не смешивай её с моими чувствами к тебе — их она не касается.

Лис хмурится и качает головой, поэтому я вынуждена уверенно добавить:

—Я на твоей стороне. Всегда.

Разглядываю край шрама и кусочек татуировки, выглядывающие из-под ворота рубашки. Теперь, при ярком дневном свете видно, что там цифры — такие мелкие, нужно наклониться ближе, чтобы рассмотреть. Или расстегнуть рубашку. Но вряд ли сейчас это уместно.

На мгновение губы Лиса дрожат в еле-сдерживаемой улыбке. Каким бы спорным ни был статус наших нынешних отношений, услышанное ему приятно. Князев кивает, принимая ответ, но тут же любопытствует:

— И чего ты хочешь сейчас?

— Выполнить обещание, данное Тимуру, — честно признаюсь я, но о том, что после этого планирую отказаться от его защиты не говорю — хватит откровенностей для одного утра.

— Обещание глупое и легкомысленное. И ненужное. И опасное. — Лис вздыхает, но потом склоняет голову. —Ладно. Только будь осторожна, Ниса-киса.

Я всё же поднимаю на Князева взгляд и какое-то время мы просто смотрим друг на друга. Улыбки на его губах больше нет, но она спряталась где-то в зелени глаз. И теперь даже без прикосновений и поцелуев я ощущаю тепло и трогательную щемящую нежность. Такую, от которой задохнуться можно. Ледяная стена между нами растаяла. Мы заключили молчаливый договор, отделяющий чувства от работы. Теперь будучи на разных сторонах баррикад по делу Тимура, мы всё равно заодно. Именно этого ощущения мне так не хватало и губы всё же расплываются в улыбке, которую я, в отличие от Князева, не собираюсь сдерживать.

— Осторожней с эмоциями, — хмыкает Лис и закатывает глаза. — Ты же не хочешь, чтобы кого-нибудь из нас отвели от дела?

— Не хочу. — Я киваю, но сохранять выражение лица серьезным никак не получается.

В противовес сказанному, Князев сам ловит мою руку за запястье, осматривая ссадину на выступающих суставах, которую я заработала вчера, ударившись о решетку изолятора. Он не комментирует, ограничившись многозначительным покачиванием головы.

От этой демонстрации новой грани его «небезразличия» настроение внезапно подскакивает до запредельно хорошего уровня, хотя Лис ведь даже не сказал мне ничего.Зато я сказала. Иногда для того, чтобы стало легче, нужно просто открыться. И, может мне только кажется, но легче стало не только мне, а нам обоим. Настолько, что перед тем, как уйти, я шутя бросаю:

—Отмени свадьбу, Князев.

Знаю, что он ответит отказом. Но эта фраза, кажется, скоро заменит нам традиционные приветствия и прощания. Действительно, Князев ожидаемо произносит:

— Не отменю.

Говоря это, он тоже не выдерживает и обворожительно улыбается, почти как раньше. Мы оба перепарковываем машины поближе ко входу и до судебного заседания больше не произносим ни слова. Но ощущение поддержки — надежной и несокрушимой, осело в груди теплом и светом, волной смыло липкую неуверенность и тревогу. Даже дышать стало легче и, хотя стол прокурора находится от адвокатского на противоположном конце зала, мне мерещится аромат моря и нагретого солнцем песка, а сложней всего — оставаться серьезной и не пытаться поймать взгляд своего процессуального оппонента. Потому что поймаю — и мы оба потерпим фиаско.

Но едва начинается процесс, а судья оглашает участников, Лис поднимается с места:

— Уважаемый суд, истекает срок содержания подсудимого Шестакова под стражей, поэтому у меня есть ходатайство о его продлении.

— Заявляйте, — кивает Позднякова.

Теоретически продление срока — всего лишь процессуальная формальность, но не теперь. После допроса Ирки судья обзавелась определенными сомнениями. И я, и Лис чувствуем — сегодня всё может измениться. Разрешая ходатайство, Позднякова не станет рассматривать дело по существу, но не может не задуматься о том, насколько уместно содержать под стражей того, чья вина фактически ничем не подтверждена.

Князев понимает это не хуже меня и ходатайство заявляет обстоятельно: подробно перечисляет преступные эпизоды, акцентирует внимание на количестве потерпевших и общей сумме причиненного ущерба, рассказывает о серьезности обвинения.

— …учитывая изложенное, прошу продлить срок содержания подсудимого Шестакова под стражей до одиннадцати месяцев.

Закончив свою речь, Лис садится. Убирает в сторону документы. Хмурится. Позднякова тоже хмурится и спрашивает мнение по ходатайству у присутствующих в зале потерпевших. И в отличие от речи Князева, их заявления становятся для меня неожиданностью:

— Прошу отказать в ходатайстве гособвинителя, — заявляет один.

— Ходатайство не поддерживаю, — произносит второй.

— Шестаков зря находится за решеткой, — говорит третий. — Он — не тот, кто похитил наши деньги.

Оставшиеся поддакивают, а те, кто не присутствуют лично, направили в суд письменные заявления и телефонограммы. На лицах Князева и Поздняковой недоумение. Вспомнив об обещанном сюрпризе Тимура, я понимаю кого стоит за это благодарить. Что же, это действительно нам на руку. Я встречаюсь взглядом с Лисом, но вместо ожидаемого недовольства в нём… азарт. Поэтому едва судья предоставляет мне слово, поднимаюсь из-за стола и, озвучив возражения, начинаю опровергать сказанное Князевым:

— … доводы о том, что мой подзащитный может скрыться, безосновательны — он всю жизнь провел в этом городе, имеет социальные привязанности…

— Какие привязанности? — тут же вскидывается Лис. — Он не женат, не имеет детей и вообще кого бы то ни было на иждивении.

— Зато он ранее не судим и длительное время изолирован от общества без прямых доказательств вины!

— Шестаков отказался сотрудничать со следствием и до сих пор не дал показаний. Он, даже находясь за решеткой, умудряется оказывать воздействие на потерпевших, а оказавшись на свободе получит еще большую возможность на них давить!

Объект обсуждения лишь хмыкает за моей спиной, но в спор предпочитает не вмешиваться. Это наша с Князевым битва. Наша партия. Наши ходы. Тим раздражен тем, что его отодвинули за ненадобностью. Позднякова с одной стороны и потерпевшие со свидетелями — с другой, могут лишь наблюдать за нами, словно за игроками в пинг-понг.

— Воздействие не доказано! — легко парирую я. — Участники на ваших глазах добровольно выразили мнение по ходатайству!

— Освобождение Шестакова может повлиять на ход судебного следствия!

— Он уже провел значительный срок в условиях изолятора! Обеспечить безопасность участников и интересы правосудия сможет домашний арест!

Перебрасываясь репликами, мы с Князевым получаем удовольствие от процесса. Как когда-то давно мы поддались атмосфере противостояния ради противостояния, и нам обоим это нравится. Могли ли мы представить такое, когда десять лет назад были в этом же зале нанесвидании?

— …его финансовые возможности и преступные связи позволят ему скрыться от правосудия!

— Мы готовы предложить суду конкретные условия, которые обеспечат соблюдение всех требований, связанных с домашним арестом, и именно эта мера пресечения на данном этапе видится наиболее гуманной и адекватной!

Не так давно я раздумывала над тем, как долго и качественно мы с Князевым могли бы мириться. Препираться мы можем с тем же усердием. Мы теряем счет времени, а Позднякова не останавливает нас до тех пор, пока доводы каждой стороны не заканчивается. Она могла бы, но отчего-то не решилась, и я испытываю к ней за это подобие благодарности. В конце концов, выбившись из сил и сбив дыхание мы вместе с остальными участниками остаёмся в коридоре.

Только что мы спорили, но сейчас молчим. Осмысливаем произошедшее. Ждём решения судьи — именно она должна определить, чьи аргументы перевесили.

— Пусть победит сильнейший? — усмехаюсь я.

В стороне от остальных мы почти наедине. Когда-то здесь же, у ровного строя цветочных горшков, я примеряла Князевские очки и воображала, каким он станет, когда вырастет.Он стал лучше, чем я представляла.

— Пусть, — устало кивает Лис в ответ.

Я уже смирилась с обоими вариантами возможных решений и пообещала себе не обижаться, если суд решит оставить Тимура в изоляторе. В конце концов я сделала всё, что от меня зависело и не давала Шестакову гарантий. К тому же, есть еще апелляция.

Спустя полчаса мы возвращаемся в зал и стоя слушаем, как Позднякова озвучивает решение:

— Изменить Шестакову Тимуру Владимировичу меру пресечения на домашний арест с исполнением по адресу…

Я облегченно выдыхаю и слышу короткий смешок за своей спиной, но сама не свожу взгляда с Князева, боясь увидеть разочарование, но не вижу — Лис умело держит бесстрастную маску.

— …возложить на него запреты в виде общения со свидетелями по уголовному делу, выхода за пределы жилого помещения, отправления и получения почтово-телеграфных отправлений, использования средств связи и информационно-телекоммуникационной сети «Интернет», а также дополнительный запрет на выезд за пределы России.

Нечасто подсудимых освобождают прямо в зале суда. Особенно таких, как Тимур. Лязгнув замками, его выпускают из клетки и снимают наручники. Позднякова объявила перерыв до понедельника, поэтому участники заседания собираются расходиться.

— Домой докинешь? — с хрипловатой усмешкой интересуется мой подзащитный.

По Шестакову не скажешь, что он доволен. Неужели был настолько уверен в том, что у нас всё получится? У него с собой нет ни денег, ни телефона, а у меня, соответственно, нет вариантов отказаться. Приходится кивнуть:

— Хорошо.

Лис не торопится уходить. Смотрит вслед взглядом «надеюсь ты знаешь, что делаешь». Я коротко и почти незаметно киваю ему. Не зря так важно было поговорить с ним перед судебным заседанием. Теперь Князев недоволен, но не препятствует. Понимает. Я с трудом заставляю себя отвернуться и переключить внимание на Тима.

Шестаков идёт, гордо расправив плечи. На его губах ухмылка, знакомая мне с самого детства. От Тима веет триумфом. Сегодня он одержал победу лишь в одной битве, но уже ощущает себя победителем. Амбиции всегда бежали впереди него и ни время, ни изолятор, не сумели этого исправить. Интересуюсь, шагая рядом:

— Как ты убедил потерпевших?

— Некоторым из них вернули деньги. Полностью. Среди остальных распустили слухи, что вернут, как только я окажусь на свободе, — признаётся Тим, а увидев на парковке мой Харриер, смеётся: — Твоя машина сейчас — это то, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Выйти на свободу стоило как минимум ради этого.

Слухи о мести Невзорова просочились даже в изолятор. Хотя Тим и до этого намекал, что осведомлён о моей жизни больше, чем следовало бы.

— Рада, что смогла тебя повеселить, — отзываюсь я без улыбки и отключаю сигнализацию.

— А ты ему как отомстила? — Тим галантно открывает передо мной водительскую дверцу.

Он это специально делает. Знает, что Князев неподалёку и пытается таким способом насолить давнему врагу. Но отнекиваться или отталкивать его сейчас, когда помимо Лиса нас видят другие адвокаты, прокуроры и спешащие на обед судьи — глупо и по-детски.

— Никак. — Я сажусь за руль и кнопкой запускаю двигатель. — Месть превращает вражду в бесконечный замкнутый круг.

Он регулирует пассажирское кресло, чтобы с комфортом вытянуть длинные ноги. Дышит глубоко, стремясь перекрыть стойкий запах изоляторских клеток автомобильным ароматизатором. Прикрыв веки, облокачивается на спину:

— А как же око за око?

— Если все станут следовать этому принципу — весь мир будет слепым, — серьезно отвечаю я, выруливая с парковки. Стараюсь не смотреть на застывшего у своей машины Князева. — Поэтому я просто верю в карму.

— Сильно ты изменилась, — подмечает Тим. — Прежней ты нравилась мне больше.

Не стремлюсь проводить параллели между ним и Лисом, но тонкие линии сходства проводятся сами. Оба они почувствовали то же самое. И несмотря на это даже спустя столько лет нас троих снова магнитом притянуло друг к другу. Я пожимаю плечами и четко выставляю границы:

— Нравиться тебе — не является моей обязанностью по договору.

— Договор, — фыркает Шестаков. — Спасибо, что напомнила о том, что помимо соглашения нас больше ничего не связывает. И за то, что выполнила обещание и вытащила из изолятора — тоже. Но знаешь, обещанная свобода совершенно не приносит мне ожидаемого удовольствия. Странное ощущение, как в мемах про ожидания и реальность.

Квартира Тима, та самая, в которой ему предстоит оставаться во время домашнего ареста, в самом центре нового города. В одной из новеньких и ярких высоток. Он продолжал арендовать её всё время нахождения в изоляторе несмотря на то, что жить там в его отсутствие было некому. Это очень хорошо его характеризует: позволить элитному жилью пустовать, пока Ирка и Сева живут там, где живут. Злость на Шестакова давно пустила корни внутри меня и сейчас дала новый росток, поэтому я не скрываю легкого злорадства:

— Я обещала тебе только свободу, Тим, а удовольствия от неё — не обещала. — Несмотря на час пик, мы быстро добираемся до нужного района и поскольку говорить нам осталось недолго, я не выдержав, добавляю: — Используй её с умом. Ты ведь хотел семью? Помоги Ирке и своему сыну, ты ведь можешь и для тебя это ничего не стоит.

Тим напрягается так резко, словно его только что окатили ледяной волной. Расслабленность исчезает мгновенно. Сжимается в кулак татуированная рука, лежащая на подлокотнике.

— Считаешь себя самой умной, Ниса? — раздраженно бросает он. — В себе для начала разберись, а потом уже раздавай другим советы. Думаешь, ты всё обо мне знаешь?

Я останавливаю машину у шлагбаума, ведущего во двор дома Тимура. Но выходить он не спешит — смотрит на меня угрожающе. В голубых глазах плещется пламя. Подрагивают губы и крылья носа. Пытаюсь понять, насколько он опасен сейчас:

— Не всё.

— А я о тебе — всё! — зло рявкает он, заставляя вздрогнуть от неожиданности. —О тебе и о Князеве.

Тим выделяет последнюю фразу интонацией, чтобы я сама могла понять, что именно ему известно. Блин-малин. Догадаться не сложно, а опровергать нет смысла. И вместо ответа я молчу почти минуту, прежде чем Шестаков выходит из машины, хлопнув дверцей с такой силой, что она чудом остается на месте.

30.Ужин

21 июня, суббота

Dancing With The Devil—EMO

Сегодня за окном снова пасмурно. Тучи на бледном небе собрались в плотные серые комки и опустились на крыши пятиэтажек. Поднимаю с подоконника кружку с остывающим кофе, не дав Арту засунуть в неё любопытный нос, когда телефон пищит новым сообщением от Ксеньки.

«Я заболела, — пишет подруга. — И на гала-ужин пойти не смогу».

«Не иди, — не раздумывая отвечаю я, — И выздоравливай».

Иммунитет у Ксюши железобетонный, а болеет она редко и недолго. Раз Полуянова сама не сообщила подробностей о самочувствии, я тоже не стремлюсь их выяснять, потому что может оказаться, что «болеет» она снова Крапивиным. Усмехаюсь. Пусть болеет. Гала-ужин — не судебное заседание и даже не следственное действие — можно и пропустить. Ксенька должна была присутствовать на нем как представитель Фемиды: налаживать полезные связи с бизнесменами и политиками, но я не уверена, что мы нуждаемся в связях с ними больше, чем они — в связях с нами.

«А ты пойдешь вместо меня?» — интересуется она.

Я не собиралась даже тогда, когда этот вопрос стоял не «вместо», а «вместе», и без Ксеньки не пойду точно. У Фемиды достаточно клиентов и без сомнительного отсвечивания на подобных мероприятиях.

«Не пойду», — быстро и без раздумий печатаю я.

Рауты с заявкой на претенциозность в нашем захолустье кажутся смешными, хотя сама идея не лишена смысла. Участники смогут обсудить совместные проекты, обменяться мнениями и наладить сотрудничество. Всё это безусловно полезно, но времена жизни с Ярославом навсегда отбили у меня желание участвовать в подобном. Однако следующее Ксенькино сообщение заставляет подавиться холодным кофе:

«Даже если я скажу, что там будет Князев?»

«А он там будет? — Хорошо, что Ксюша сейчас не видит ни меня, ни непривычного румянца, залившего мои щеки. — С чего ты взяла?»

Я рассеянно возвращаюсь на подоконник и ставлю кружку на прежнее место. Силовиков на гала-ужины обычно не зовут. Разве что судьи заглядывают иногда, да и то не все. И всё же, раз ужин устраивает городской глава, присутствие Лиса вполне объяснимо.

«Кир сказал».

То, что Крапивин теперь «Кир», уже говорит о многом. Как минимум о том, что поссориться после примирений эти двое еще не успели. Но я всё-таки хочу утвердиться в своих догадках:

«А сам Кирилл там будет?»

«Нет, — коротко отвечает Ксюша и всё-таки добавляет то, что сдаёт их с потрохами: — Он тоже заболел».

В конце концов любовь — это ведь почти диагноз с соответствующими симптомами: от учащенного сердцебиения до бабочек в животе. Но за больную Ксеньку и такого же больного Крапивина я искренне рада. Спустя череду абьюзеров и прочих парнокопытных Полуянова заслужила кого-то, кто будет заботиться о ней и биться за право оплачивать счета в ресторанах.

Мне же нестерпимо хочется увидеть Князева, чтобы удостовериться в том, что после вчерашнего он на меня не злится и всё правильно понял. Кажется, я тоже больна, причем неизлечимо. Меня ведь ни его приближающаяся свадьба не останавливает, ни то, что на гала-ужин Лис вполне может заявиться с невестой.

— Фу, Арт, нельзя! — отбираю я у кота кружку, а он недовольно чихает и фыркает, всем видом показывая, что не нуждается ни в моих комментариях, ни в кофе, в котором вопреки его предпочтениям нет молока. Не удерживаюсь от нравоучительного: — Не всё в этой жизни бывает так, как нам хочется.

Скорее, наоборот: судьба подсматривает за нашими сокровенными желаниями и хихикает, понимая, что они либо не сбудутся, либо сбудутся так и тогда, как и когда нам будет уже не надо.

— Мам, мы с папой сегодня в кино поедем, ты с нами? — заглядывает в кухню Савка.

Он снова в любимой хэллоуинской пижаме, хотя время близится к обеденному. Но когда отступать от режима и правил, если не в выходные? Поэтому в субботу и воскресение спать до обеда, есть когда и что хочется и разгуливать в пижаме дозволено не только ему, но и мне. Я и забыла про их с Костей планы. Придав голосу заинтересованность, любопытствую:

— На какой фильм?

— Я хочу на мультик про Смешариков, а папа — на фильм про Мстителей. Посмотрим, кто победит.

Мысленно ставлю на Савку — Костя всегда в конце концов уступает, чтобы ворчать потом, что полтора часа его жизни прожиты впустую. Он не любит мультфильмы, а вот фильмы про супергероев — любит. Меня Семенов не приглашал, но уверена — согласится, соберись я в кино вместе с ними. Вместо этого я просто помогаю собраться Савке.

— Во сколько вернетесь? — интересуюсь я у Кости, когда через час он появляется на пороге квартиры, с трудом вписываясь в дверной проем.

— Могу его до утра забрать, но завезу рано — я завтра ответственный от руководства. — Он наклоняется, чтобы погладить Арта.

— Хорошо, — киваю я, мысленно посчитав их уход в кино знаковым.

Когда дверь за подпрыгивающим в радостном предвкушении Савкой и хмурым Костей закрывается, у меня больше нет отговорок от гала-ужина. Но и особого желания идти туда тоже нет. Неясная тревога расползлась серым туманом где-то в районе солнечного сплетения. Неужели это страх встретить Князева с невестой? Нежелание лицом к лицу столкнуться с Невзоровым? Или что-то другое?

Нормальные женщины собираются на торжественные мероприятия заранее. Записываются в салон красоты, с самого утра наводя марафет. Я вместо этого меланхолично пялюсь в окно. Правильней было бы пойти в кино вместе с сыном и несостоявшимся мужем. Отвлечься на фильм, или мультик — в зависимости от того, кто победит в неравном бою за право выбирать. Притвориться на пару часов идеальной семьей. У многих ведь нет того, что есть у меня. Разве для счастья этого недостаточно? Оказывается, нет.

За час до выхода я соскальзываю с подоконника, чтобы облачиться в черное платье-комбинацию длиной до середины икры и босоножки на тонкой шпильке. Макияж заменяет пара взмахов кисточкой туши у ресниц. Волосы скалываю на затылке. Мне одновременно и хочется быть красивой и кажется глупым желание привлечь внимание.Он ведь и без того заметит меня.

Вместо того, чтобы вызвать такси, я сажусь за руль — обещала ведь больше не пить. На улице несвойственная июню прохлада. Это из-за погоды. Тучи опустились настолько низко, что забравшись на крышу их можно потрогать руками и отщипнуть кусочек.

Гала-ужин как раз запланирован на вершине одного из зданий нового города. Неподалёку от дома Шестакова. Пока я паркую машину, торжественная встреча заканчивается, а городской глава и его влиятельные гости успевают укатить в сверкающих лифтах на вершину многоэтажки, чтобы угощаться приветственными коктейлями.

Я же, прежде чем подняться наверх, зачем-то стою напротив входа, разглядывая туман, медленно ползущий по улице. Он похож на осьминога — тянет свои серые щупальца к домам и магазинам, обнимает деревья и мнет цветы на клумбах. Когда у входа останавливается очередное такси, я перевожу на него взгляд до того, как пассажиры оттуда выйдут, потому что на одного из них моё сердце реагирует даже до узнавания — подскакивает к самому горлу и отбивает там быстрый неровный ритм.

Князев не замечает меня. Красивый, одетый в идеально сидящий светлый костюм, он обходит машину и открывает дверцу своей спутнице. Я могу разглядеть её лишь со спины — каштановые локоны собраны в пучок, тёмно-бордовое платье плотно облегает стройную фигуру. Но важнее не это, а то, как Елисей с улыбкой подаёт незнакомке руку, помогая выйти из машины. То, как она, смеясь, поправляет ему галстук. То, как берет под локоть, следуя рядом с ним ко входу. Моё сердце в этот момент перестаёт биться, а дыхание застревает в горле. Блин-малин.

Я ведь хотела удостовериться и удостоверилась.

Не стоило приезжать. А может, наоборот, стоило приехать и увидеть, чтобы сейчас сесть в машину, расплакаться и умчаться домой? Но я не плачу. Просто внутри всё застыло: заледенели внутренности, остановилась кровь в венах, замерзли эмоции и чувства. Поэтому я и стою остолбенев, а со стороны кажется, будто ничего не случилось и остатки моего мира не рухнули только что в бездонную черную пропасть.

Не знаю, сколько времени стою так, примерзнув подошвами туфель к асфальту. Может, проходит несколько минут, а может — часов. Но когда возможность двигаться возвращается, непослушные ноги ведут меня не к машине, а к ярко-освещенному входу в здание. Я иду медленно, как робот, но иду. В одиночестве поднимаюсь на лифте, не замечая эстетики украшенного цветами холла.

В огромном пентхаусе весело и шумно. Оживленные голоса гостей заглушают негромкий джазовый квартет. Уставленные закусками столы накрыты белоснежными скатертями. От стильных светильников льется мягкий свет. Глаза режет от яркости и блеска чужих нарядов. Обстановка неформальная. Бизнесмены с бокалами в руках обмениваются визитками, а их спутницы — свежими сплетнями.

Скольжу по ним взглядом, стремясь найти в толпе знакомые лица. Их здесь достаточно. Приветственно кивают в ответ клиенты, адвокаты и политики, но тот, кто интересует меня больше остальных, сумел затеряться в толпе. Я ведь одновременно и боюсь увидеть Князева вместе с невестой и в каком-то мазохистском порыве очень этого хочу. Это как сорвать пластырь с раны. Как-будто именно это мне требуется, чтобы окончательно поставить в наших отношениях точку. Как-будто это даст мне ответы на все незаданные вопросы. Стараюсь не думать о том, что это же окончательно меня добьет.

— Дорогие друзья, — в микрофон обращается к присутствующим ведущий. — Сейчас шеф-повар представит вам основные блюда, а после перед нами выступят приглашенные спикеры.

Наугад пробую несколько закусок. Жаль, что я всё же за рулем. Я принимала решение не пить до того, как изображение Князева с невестой отпечаталось на сетчатке и теперь видится даже под закрытыми веками. Безалкогольных коктейлей здесь нет, но есть бар, за стойкой которого я уговариваю бармена сделать айс-латте и медленно тяну его через трубочку. Очевидно, вид у меня при этом такой, что даже знакомые не рискуют подходить ближе. Находится лишь один бесстрашный:

— Добрый вечер, Аниса Александровна, — адвокат Северов дожидается от меня приветственного кивка и продолжает: — Слышал, вы всё же сумели добиться изменения меры пресечения для Шестакова.

Такими вещами принято хвастаться, но мне не хочется. Я не созналась Тиму, но его выход под домашний арест не принес удовольствия не только ему, но и мне самой.

— Это всего лишь выигранный бой, Алексей Петрович, но не война, — криво усмехаюсь я, не собираясь упоминать, что вынашиваю планы дезертировать с поля битвы.

— И всё же, примите мои поздравления. Адвокатское сообщество пристально наблюдает за делом Тимура и ваши победы не остаются незамеченными.

Кажется, он был бы не прочь выведать у меня какие-нибудь нюансы, но я сдержанно киваю:

— Благодарю.

Северов отходит, и я пытаюсь сосредоточиться на речах спикеров, но в голову настойчиво лезут мысли о Князеве. Он выделяется в светлом костюме среди однообразия тёмных. Я постоянно натыкаюсь взглядом на них с невестой, но они достаточно далеко для того, чтобы женщину в бордовом платье можно было рассмотреть. Я вижу, как на неё реагируют окружающие — улыбками и обходительностью. Она явно красива, уверена в себе и умеет себя подать. Но мне этого недостаточно. Поэтому, улучив момент, когда Елисея увлекает разговором один из мужчин в деловом костюме, я решительно шагаю ближе. Хочу встретиться с ней лицом к лицу.

Лавируя в толпе гостей, вижу перед собой только свою цель — яркое платье конкурентки. Зрение становится узконаправленным, дыхание сбилось, мышцы одеревенели и конечности движутся словно на шарнирах. С тех пор, как я впервые увидела невесту Елисея, в груди, под ребрами, появился шар: холодный, тяжелый и блестящий, как для подшипников, только больше. С каждой минутой он растёт, мешая дышать. Поэтому я и шагаю к ней — чтобы этот шар уже наконец взорвался внутри…

— Аниса, — резко окликает знакомый голос, вынуждая остановиться и повернуть голову.

Ярослав. Надменный и явно довольный собой. В черном смокинге, кипенно-белой сорочке и галстуке-бабочке.

— Чего тебе, Невзоров? — отзываюсь я, не собираясь разыгрывать перед ним вежливость.

Я ведь и без того сейчас на взводе и «не в ресурсе», как сказала бы Ксенька. Только что вдребезги разбились последние розовые очки. Невеста Князева от меня на расстоянии нескольких метров. Не лучшее время, чтобы лицемерно улыбаться тому, кто обозвал моего сына прицепом и обузой.

— Есть разговор. — Яр кивает мне на двери террасы. — Кто знает, когда представится следующая возможность встретиться лично.

— Даже если никогда, я сумею это пережить, — хмыкаю я, но что-то в выражении его лица меня цепляет.

Кажется, Невзоров злится — гнев сверкает в его темных глазах. Раздуваются парапланами крылья носа. Выражение лица становится хищным. Подтвердив догадки, Яр хватает меня за локоть и почти волочет за собой на террасу. Я не сопротивляюсь, понимая, что вероятность того, что я в очередной раз ему вмажу слишком велика, а делать это гораздо лучше без свидетелей.

На террасе безлюдно, а когда за нами закрывается дверь, звуки музыки и шумного веселья становятся приглушенными. Внизу гудят машины. Ветер гуляет на высоте, но больше ничто не мешает нам с Невзоровым выяснять отношения:

— Хотел говорить — говори. — Выдергиваю локоть из захвата и выжидательно скрещиваю руки на груди. — Я надеялась, что надписи на моей машине будет достаточно, чтобы ты угомонил своё оскорблённое эго.

— Недостаточно, — Ярослав обиженно фыркает. — Если ты думаешь, что после того, как прилюдно унизила меня сможешь спокойно жить дальше — ты ошибаешься.

Блин-малин. Кажется я недооценила Невзоровское чувство собственной важности, размеры которого явно превышают не только размеры его новой яхты, но и этой высотки. Теперь уже я начинаю злиться. Не люблю несправедливость, а то, что Яр решил устроить в отместку за сорванную свадьбу кажется слишком несоразмерным. Эмоции и так на пределе. Ещё пара таких неосторожных заявлений — вспыхну, как спичка. Сдерживаюсь с трудом:

— Наш брак должен был стать выгодной сделкой, но не стал, потому что ты ещё до её заключения не выполнил одно из важных для меня условий. Смирись уже, уймись, и живи дальше.

— А я смирился, — самодовольно выплевывает он. — И живу. Но тебе будет проще навсегда переехать отсюда, потому что тебе я спокойно жить не позволю. Думаешь, я не знаю о сговоре с моими контрагентами? Они всё равно откажутся от Фемиды рано или поздно, а следом за ними откажутся и остальные.Если я поставил себе цель, я её добьюсь, ты же знаешь.

На этом моё терпение заканчивается, и правая рука сама взлетает вверх. Я успеваю отвесить звонкую пощечину, прежде чем Невзоров хватает меня за запястье и притягивает к себе. Зашипев от боли, я собираюсь нанести удар посущественней, но в этот момент дверь распахивается, заставив Ярослава разжать пальцы, а меня — отказаться от намерения ему вмазать. Я вообще моментально тушуюсь, увидев Князева и весь боевой настрой со свистом улетучивается, как воздух из не завязанного воздушного шарика.

31.Болезнь

21 июня, суббота

Kingdom—JAXSONGAMBLE

Елисей появляется на террасе один, сразу заметив нас с Яром. Несколько секунд стоит в полосе яркого света из стеклянной двери. Этих секунд ему хватает, чтобы оценить обстановку и нахмуриться. Еще через мгновение он уже оказывается рядом, преодолев расстояние в несколько широких уверенных шагов.

— К счастью для тебя, Ярослав, мы не знакомы, — негромко произносит Лис, но в голосе ощутимая угроза.

Мне известно, как Невзоров оценивает людей. Сперва смотрит на одежду — с теми, чья куплена в массмаркете он и разговаривать не станет — но костюм Князева явно сшит на заказ, как и его собственный. Второй взгляд он бросает на часы или запонки собеседника, сразу определяя бренд. Следующей Яр подмечает обувь и лишь потом смотрит в глаза. Но в случае с Елисеем — порядок неправильный.Я не знаю Лиса таким. Сейчас в нем полностью отсутствуют привычные мягкость и сговорчивость, а то, что пришло им на замену выглядит зловеще и трудно поддаётся определению.

— И кто ты такой? — Невзоров клонит голову к плечу.

Князев ему не нравится, это ясно, но Яр всё ещё пытается оценить его по шкале полезности. Для него ведь эмоции — не главное. Главное — это связи. И поскольку случайных людей на сегодняшнем гала-ужине почти нет, Невзоров осторожничает, опасаясь нахамить тому, кто может пригодиться. Лис тоже обычно осторожен и вежлив.Всегда, но отчего-то не сейчас:

— Елисей Князев, — представляется он, вводя собеседника в еще большую озадаченность.

Яру точно известна фамилия — отец Лиса давно перестал быть председателем Думы, но стал начальником одного из отделов городской Администрации, кажется даже связан с градостроением. Рука Невзорова автоматически дергается для рукопожатия, но тут же опускается обратно, потому что становится понятно — пожимать её Князев не станет. Подтверждая это, он объясняет доходчивей:

— Я тот, кто с удовольствием создаст тебе массу проблем, Ярослав, если ты попытаешься устроить их Романовой.

Почти незаметно Князев оттесняет меня от Яра, загораживает плечом. Когда-то он точно так же, заслоняя собой, защищал меня от предвзятых ашек. Это заставляет искорки теплых чувств к нему знакомо заворочаться в солнечном сплетении.

— Не думаю, что в бизнесе есть кто-то, способный на подобное, — скептически хмыкает Невзоров, отчего-то не почуяв в Лисе той опасности, которую только что так явственно ощутила я. Сейчас рядом с нами тот самый Князев, который десять лет был королем ашек, тот самый, который когда-то не раздумывая одним ударом отправил в нокаут Шестакова, а потом заставил врачей разрешить ему поехать в машине скорой вместе со мной.

Но Альфа Гранд действительно крупнейший застройщик и Яр привык чувствовать себя хозяином положения. Елисей в городе недавно и за пределами околоюридических кругов не известен. Он, кажется, решил это исправить. Черты лица Князева становятся резче:

— В бизнесе, может быть. Но я не бизнесмен. Я заместитель городского прокурора и надзор за твоей работой — одна из моих обязанностей.

Теперь угроза достигла цели. Выражение лица Невзорова остаётся невозмутимым, но он бледнеет — это даже в неуверенном свете фонарей заметно. Мне ли не знать, что проблем с законом он боится куда больше финансовых. Даже я была нужна ему в первую очередь для того, чтобы чувствовать себя защищенным. И теперь он пытается понять почему Елисей за меня вступился.

— Я не создаю Романовой проблем, — произносит Яр наконец, пытаясь казаться спокойней, чем есть на самом деле, но недовольный прищур и подрагивающие ладони его выдают.

—Ага, ни единой, — не удерживаюсь я от саркастической ухмылочки, и несмотря на то, что Лису известно как минимум о надписи на капоте моей машины, он, смеривает Невзорова пристальным взглядом и многозначительно заявляет:

— Очень на это надеюсь.

Кивнув нам обоим, Невзоров спешит ретироваться. Я успела разглядеть в нем панику и уверена, сейчас он звонит тому адвокату, что заменил меня на круглосуточном посту его защиты. Но Яр меня мало интересует, потому что Князев никуда не ушел, а остался здесь.

— Ты в порядке? — спрашивает он, обеспокоенно меня разглядывая.

Моя растерянность легко трансформировалась в раздражение, и я срываю его на Елисее, заменив благодарность на мрачное:

— Зачем ты ему это сказал? Яр же теперь перешерстит всю бухгалтерию Альфа Гранда так, что комар носа не подточит.

— Пусть шерстит, — пожимает плечами Князев. — Он ведь не знает где искать.

— А ты, значит, знаешь?

На самом деле я сержусь на него не столько за вмешательство в наш с Невзоровым разговор, сколько за невесту, но не имея возможности сказать об этом прямо, вынуждена маскировать повод.

— Знаю, — хитро усмехается Лис. — У него имелась еще одна организация для обналички и уклонения от налогов, оформленная на подставное лицо. Невзоров формально обанкротил ее несколько месяцев назад, но связь установлена свидетельскими показаниями и зафиксирована в телефонных переговорах. Дело возбудили вчера, а на следующей неделе начнут следственные действия. Утро понедельника начнется для Ярослава с обыска.

Туман добрался до террасы и оседает на коже зябкой сыростью. Я обнимаю себя руками за плечи. Интересно. Если сказанное Князевым правда, второму из моих несостоявшихся мужей грозит уголовная ответственность сразу по нескольким статьям. Теоретически это должно было бы меня успокоить, но совершенно не успокаивает:

— И как же ты об этом узнал?

— Костя помог, — бесхитростно признается Лис, чем возмущает меня еще больше.

— Я в состоянии была разобраться с ним и без твоей помощи! В день свадьбы Яр уже получил по печени и не только. Сегодня просил повторить на бис!

Князев смотрит неотрывно, изучающе. Он мог бы поспорить, я знаю, и даже очень этого хочу. Мы молчим какое-то время, пока Елисей со вздохом не признаётся:

— Мне это известно, Ниса. Просто я увидел, как он тащит тебя сюда и не выдержал. Извини, что вмешался.

Я успела забыть Лиса не только жестким и беспринципным, каким он был только что, но и таким обезоруживающе-искренним, как сейчас. Раздражение мгновенно исчезает, сменяясь непрошенной нежностью, а от осознания новых граней его небезразличия в животе порхают и бьются о ребра хрупкие розовые бабочки.Он обо мне беспокоился. Блин-малин.

Я тоже не выдерживаю. Тянусь к вороту его рубашки, потому что чувствую: сейчас — можно. Отогнув край, наконец могу полностью рассмотреть татуировку на побелевшем шраме. Линии такие тонкие, словно нарисованы ручкой. Восемь цифр соединены между собой, как черное кружево. Мы оба знаем, что случилось в эту дату двадцать лет назад. В день, когда он получил этот шрам.

—Напоминание о том, что нужно выжимать максимум из каждой минуты? — спрашиваю я, касаясь рисунка.

Татуировка не яркая и скорее всего сделана давно. Я веду кончиками пальцев по теплой коже, ощущая, как подрагивают под ними вены и мышцы. Князев замирает, задерживает дыхание, медленно прикрывает веки.

— Напоминание, — выдыхает он. — В тот день я понял не только это, но и кое-что другое, не менее важное.

Лис ловит мою руку. Кажется, хочет оттолкнуть, но вместо этого, сжав запястье целует тонкую кожу с внутренней стороны, не сводя с меня при этом такого взгляда, от которого внезапно подкашиваются колени. Восхищенного и внимательного. В зеленых глазах глубина и темнота. Я в них тону. А Князев, наклонившись ниже горячо шепчет:

— Черт, Ниса, знала бы ты, как это выматывает.

Собираюсь спросить, что именно «это», но через секунду не остаётся такой возможности. Князев шагает ближе, оттесняя меня в полумрак у стены и целует. Сам. Без единого намека с моей стороны. От этого порыва все мысли мгновенно исчезают из головы. Поцелуй глубокий и властный, заставляет подчиниться, и я не сопротивляюсь, хотя стоило бы. Мне рядом с ним слишком хорошо и слишком сладко, поэтому вместо того, чтобы думать о его свадьбе или невесте, я отвечаю и податливо раскрывая рот впускаю его.

Поняв, что протеста не предвидится, Лис отпускает моё запястье, перемещая ладони на талию. Вжимает меня в стену. Ткань платья слишком тонкая, а белья под ним почти нет. Князев тоже успел это понять и растерять остатки самообладания. Я обессиленно хватаюсь за его плечи, чтобы устоять на ногах. Задыхаюсь. Низ живота каменеет, а сердце разгоняется до ритма автоматной очереди. Плавлюсь от этих касаний, полностью отключивших здравый смысл. Где-то совсем рядом, за стеной, толпа гостей. Среди них — Невзоров. Среди них — невеста Князева. Плевать.

Рука на талии тяжелеет, вторая — сминает ткань платья на бедрах, поднимая выше. Дыхание оглушает, а по венам течет наслаждение. В поцелуе теперь — голод, не знаю даже, мой или его. Одежда начинает мешать.Десять лет — слишком долгий срок. Мы оба сходим друг от друга с ума, и неизвестно, чем этот поцелуй мог бы закончиться, если бы не телефонный звонок — настойчивый и громкий.

Растворяясь и тая от каждого касания Лиса, я даже не сразу соображаю, что телефон мой. Что сейчас, когда я прижата к стене пентхауса горячим и сильным телом любимого мужчины, бесстыдно закинув ногу ему на талию, на моём плече всё ещё висит сумочка, из которой и раздаётся непрерывная надоедливая трель.

— Блин-малин, — бормочу я прямо в губы Князева и он отстраняется, но объятий не разрывает. Уткнувшись носом в мои волосы, восстанавливает тяжелое дыхание. Поправляет съехавшую с плеча тонкую бретельку платья. — Мне нужно ответить.

Потому что эта мелодия стоит на звонках от Семенова. С ним Савка. А я — мать, хотя об этом мне снова приходится себе напоминать.

— Да, Кость, — нехотя отвечаю я, понимая, что сама дышу так, словно только что пробежала марафон.

Ладонь Лиса скользит по бедру, опуская подол, а потом в сопровождении волны мурашек проходится по позвоночнику. Семенов явно хотел сообщить что-то срочное, но сбитый с толку моим странным ответом вынужден торопливо поинтересоваться:

— У тебя всё в порядке?

—Почти, — вру я.

Если не брать в расчет того, что мой мир за последние несколько часов рухнул в бездну, вернулся оттуда, вознёсся на уровень пентхауса и рухнул обратно, то да, я в порядке. К счастью, Косте этого достаточно и вместо того, чтобы допытываться до правды, он переходит к сути:

— Шестаков — это твой подзащитный, Колобок?

Упоминание о Тиме мгновенно отрезвляет, и я чувствую, как твердеет под моими пальцами плечо Князева — он всё ещё настолько близко, что слышит наш разговор. Мы оба знаем, что новости о Шестакове редко бывают хорошими.Не припомню, чтобы они были хорошими хоть раз. Но вдруг сейчас — исключение?

— Мой. — Сама не узнаю свой голос: хрипловатый, сдавленный и дрожащий: — А почему ты спрашиваешь?

— Потому что только что оформлял документы для его розыска.

Мысленно произношу матерное слово, совпадающее по этажности с высоткой, на крыше которой мы находимся, но вслух только спрашиваю:

—Как?

— Дерзко, — хмыкает Костя в трубку. — Когда к нему пришли инспекторы ФСИН, чтобы оформить домашний арест, его уже не было дома.

Кажется, мой эмоциональный диапазон совсем небезграничен, а сегодняшний вечер получился слишком богатым на события. И хотя побег очень в духе Тима, я всё равно поражена и встревожена. Князев легко забирает телефон из моих дрожащих пальцев:

— Савелий где? — бросает он командным тоном, а потом, вспомнив о приличиях, добавляет: — Привет, Кость.

— Привет. У Романова. — Если Семенов и удивлён, то никак этого не демонстрирует: — Там охрана в посёлке. Город Шестаков не покидал, но сам понимаешь, его вряд ли найдут, пока сам не объявится.

— Хорошо. — Лис напряженно кивает. Добавляет: — Держи меня в курсе.

И, положив трубку, возвращает мне телефон.

Я открываю рот, чтобы возмутиться, но тут же закрываю. Даю волне негодования себя затопить.Отрезвить. Мне сейчас это нужно. Это я должна была спрашивать у Кости о том, где мой сын. Это я должна была говорить с Семеновым. Шестаков, как своевременно напомнил Костя —мой подзащитный. Делаю шаг от Елисея и снова упираюсь спиной в стену. Морось холодит разгоряченную кожу, оседает блестящими каплями. Вдыхаю в лёгкие столько воздуха, словно собираюсь разразиться пятиминутной гневной тирадой, но произношу только:

—Какого чёрта, Князев?

Вопрос всеобъемлющий: какого черта он не позволил мне вмазать Невзорову, какого чёрта поцеловал, какого чёрта смеет беспокоиться о моём сыне и какого черта спелся с Семеновым за моей спиной. Князев, кажется, тоже не понял сути, поэтому приходится уточнить:

— Какого чёрта ты вмешиваешься в мою жизнь? — Голос звучит предательски-высоко, а в завершение вопроса у меня вырывается короткий всхлип.

— Ниса. — Елисей снова пытается обнять, но я упираюсь руками ему в грудь. — Сейчас это вопрос безопасности. Твоей и Савкиной.

— О своей лучше подумай! — зло рявкаю я. Его грудь под моими ладонями часто вздымается. — Шестаков знает о нас и на тебя зол не меньше!

Лис характеризует ситуацию коротким, но ёмким ругательством. Мне удаётся вывернуться из объятий и, пользуясь его ошеломлённостью, продолжить:

—При том, что «нас», как таковых, вообще нет! Есть ты. И есть я. Отдельно.

Очень хочу сейчас его разозлить, но не получается. Лис совсем не зол. Он сосредоточен и напряжен и полностью игнорирует мою последнюю фразу:

— Ты тоже должна уехать к отцу и остаться там, пока эта ситуация не разрешится. Там вы оба будете под защитой. Будь осторожна, пожалуйста!

— Не надо говорить мне что делать и куда идти, Князев! — От его демонстративного спокойствия я взрываюсь окончательно. — Потому что я тоже могу тебе сказать! Иди ты… к своей невесте! А от меня держись подальше!

Лис коротко выдыхает. Он всегда взвешивает слова, умеет подбирать нужные и правильные. Сейчас он сдерживается, чтобы не сказать того, о чем впоследствии будет жалеть. Боясь, что Князев всё же найдёт аргументы, способные меня переубедить, резко разворачиваюсь и пулей вылетаю с террасы.

Мне срочно нужно домой, чтобы думать обо всём этом, разбираться в собственных чувствах и проблемах, обнимать кота и возможно плакать. Это звучит как план, поэтому я тороплюсь к выходу из зала, не обращая внимания на начало нетворкинг-сессии и стараясь не встретиться взглядом ни с кем из знакомых. Первое удаётся мне куда лучше второго, потому что почти у самого выхода я нос к носу сталкиваюсь с невестой Князева, точнее с той, кого я издалека за неё сочла.

Узнавание происходит постепенно, и пелена с моих глаз окончательно падает. Десять лет почти не изменили эту женщину и сейчас она выглядит так же, как при нашей первой встрече, когда десять лет назад открыла мне дверь своей квартиры. Я просто почти не видела её такой: с макияжем и прической, а запомнила домашней: в колоритном фартуке с вышивкой и рюшами. Слишком сложно оказалось сопоставить эти два образа и с первого взгляда узнать ту, что когда-то настойчиво уговаривала меня остаться на чай.Князев сопровождает на гала-ужин не невесту, а мать. Блин-малин.

— Здравствуйте, — рассеянно бормочу я, пытаясь справиться с бушующими эмоциями.

Это сложно. Только что я целовалась на террасе с ее сыном, а потом послала его куда подальше. Теоретически, конечно, к невесте, но Лис не дурак и правильно меня понял.

— Здравствуй, Аниса. — Она коротко кивает с теплой улыбкой.

Блин-малин. Нельзя в её возрасте выглядеть так, словно мы одногодки. Любой бы ошибся на моем месте. Во взгляде собеседницы есть что-то такое, что заставляет подумать, будто она меня понимает.Конечно, понимает. Ей ведь известно о свадьбе сына и с его невестой она наверняка знакома. Сложно понять, чего в её взгляде больше: доброжелательности или жалости.Я не хочу знать наверняка. Ответная улыбка получается вымученной:

— Извините, я очень спешу, — тараторю я, прежде чем трусливо уйти прочь.

Коридор. Лифт. Тротуар. Машина. С такой скоростью я даже со свадьбы в Невзоровым не бежала.

Мысленно всё ещё кручу в голове события сегодняшнего вечера. Раз за разом проматываю разговор с Лисом, как видеокассету с заежженным фильмом. Тело всё ещё помнит его прикосновения, а губы — поцелуи. Аромат лета осел в лёгких серым пеплом, а от бабочек в животе остались лишь оборванные розовые крылья. Понимаю, что вела себя сегодня как идиотка.Хуже Ксюшки, запрещавшей Крапивину оплатить счет.

Любовь — это точно болезнь. Заразная и мучительная. А я больна. Безнадежно и неизлечимо.

32.Лужи

24 июня, вторник

Born Alone Die Alone—Madalen Duke

Циклон бушует одновременно и за окном, и внутри меня. Вернувшись в кабинет после многочасового допроса Сергея Капитонова, я тяжело вздыхаю. Его причастность к хищению денег Дальрыбзавода не подтвердилась, но, кажется — это единственная хорошая новость.

За три дня с момента исчезновения Тимура, о случившемся успел узнать весь город. И если его освобождение из-под стражи было моим триумфом, то побег из-под домашнего ареста — пятно на репутации. После такого ни один судья моих подзащитных не отпустит, пока не вынесет обвинительный приговор. Это я еще не беру в расчет постоянные звонки с вопросами и шепотки за спиной. Блин-малин, даже мои собственные побеги со свадеб не вызывали такого ажиотажа.

Скривившись, стягиваю с плеч мокрый жакет и раздраженно бросаю на спинку стула. Включаю кондиционер в режим осушения. Достаю из сумочки телефон и набираю папин номер.

— Савке сегодня нужно на тренировку, — заявляю я без приветствий, потому что до сих пор в ярости за то, что мой сын третий день живёт у дедушки и второй — пропускает сад.

Всё это из-за продиктованных Князевым соображений безопасности. Сам Лис мне не звонит, потому что всё ещё заблокирован. Жаль, что нельзя заблокировать одного и того же человека дважды. Потому что после того, как он позвонил моему отцу и в красках расписал грозящие мне опасности, я бы с удовольствием заблокировала его повторно.

— Может я его свожу. Посмотрим, — хмуро отзывается папа.

Он тоже злится. В воскресенье я приезжала и пыталась забрать Савку домой, но получила категорический отказ. Теперь мы оба разговариваем друг с другом сквозь зубы, рычим и фыркаем.

— Трубку ему можешь дать?

— Могу, но он гуляет на улице.

— В дождь?

— В дождь. Я купил ему сапоги и плащ.

Кладу трубку. Ей-богу, лучше бы не звонила. Только разозлилась еще сильней. Я усаживаюсь в кресло и пытаюсь сосредоточиться на делах и документах, но юбка всё ещё мокрая и скрипит по кожаному креслу. Ливень стучит по стёклам. Я думаю о Князеве. С тех пор, как Тимура объявили в розыск, Позднякова отложила судебные заседания по делу и с Лисом мы не встречаемся. У Ксеньки есть с ним один процесс, но я умышленно в него не лезу.Нам сейчас лучше не видеться.

Потому что наши встречи не обходятся без поцелуев, а раз Елисей не собирается отменять свою свадьбу — это лишнее. То, что инициатором последнего поцелуя был он, ещё сильнее сбивает с толку. Лис ведь тоже не может противостоять притяжению между нами, так почему женится на другой? Просто мне назло? Это глупо и совершенно не в духе рассудительного Князева, который даже десять лет назад мог дать фору в мудрости некоторым взрослым. Так почему же тогда? Я совсем запуталась и устала разбираться в этой головоломке. Пусть женится. Пусть перестанет вмешиваться в мою жизнь. Пусть сам живёт, как умеет…

— Ты пропустила обед. — В кабинет заглядывает Ксюшка, прервав мои мрачные раздумья.

Я в очередной раз ёрзаю на стуле, списав своё абсолютно нерабочее настроение на мокрую юбку. Отвечаю со вздохом:

— Не хочется.

— А пирожные? — лукаво интересуется она, шелестя бумажным пакетом из кондитерской.

— И пирожных не хочется.

Не обратив внимания на отказ, подруга входит в кабинет. Ставит пакет на стол поверх документов. Достаёт блюдца и кружки. Интересуется с тревогой:

— Ты что, заболела?

—Ага, как и ты, — не выдержав, я усмехаюсь и, чтобы не объяснять подробностей, перевожу тему: — Как с Крапивиным?

Когда я в воскресенье приезжала к отцу, Ксюшкиной машины во дворе не было и я сделала вывод, что отношения подруги с Кириллом наладились. Выкладывая чизкейки на блюдце, Полуянова подтверждает догадку:

— Хорошо. Я часто ночую у Кира, но он просит совсем переехать.

— Переезжай.

«Если Ксенька переедет к Крапивину, выйдет за него замуж и нарожает папе с Полиной Сергеевной внуков, они наконец отцепятся от Савки», — эгоистично рассуждаю я.

Не подозревая о моих коварных планах, подруга без просьб наливает кофе и на какое-то время шум работающей кофемашины заглушает ливень на улице. Потом в тишине позвякивают друг о друга кружки, пока Ксенька несёт их к столу, а дождь за окном снова начинает шептать свои мелодии.

— Переживаешь из-за Князева? — любопытствует она, усаживаясь напротив.

—Ещё чего.

От кофейной чашки поднимается вверх белый пар и я, не удержавшись, осторожно отпиваю глоток. Ксенька с грустной улыбкой качает головой давая понять, что обмануть её не удалось. Но я не то чтобы очень старалась.

— Он пригласил меня на свадьбу в субботу, — признаётся Полуянова, ковыряя чайной ложкой пирожное. — И Кира. И Шумиловых.

То, что через три дня мои друзья будут поздравлять Лиса с бракосочетанием, пить шампанское за молодоженов и кричать «горько» на мгновение заставляет меня перестать дышать. При этом обвинить их в предательстве я не могу. Винить вообще некого, кроме себя самой. Это ощущается так, как будто сердце пилят тупой ржавой пилой, но я не подаю виду. Даже получается выдавить улыбку и пошутить:

— Он, наверное, и меня бы пригласил, если бы не был заблокирован.

Отломив от чизкейка кусочек, я так и не могу заставить себя его съесть.Слаще поцелуев в Князевым ни одно пирожное не будет. Повертев в руках ложку, отодвигаю блюдце. Знаю, что подруга никогда не откажет себе в добавке.

— Вы поссорились на ужине? — пытается угадать Полуянова, с готовностью придвигая моё пирожное к себе.

— Мы и не мирились.

Я не рассказывала Ксеньке ни о том, каким оригинальным получилось наше с Князевым прощание с руинами музыкалки, ни о том, что произошло после. А результатом гала-ужина назвала лишь то, что чуть было не вмазала Невзорову. Сама не могу понять причины такой скрытности, но может это и к лучшему. У Ксеньки лицо с субтитрами, а в субботу ей встречаться с Князевской невестой. Пусть то, что было между мной и Лисом останется тайной. Дня всех. Через какое-то время боль утихнет, а я смирюсь. Останутся лишь воспоминания.

Мы допиваем кофе в тишине, а когда пирожных на блюдцах не остаётся, Полуянова уходит в свой кабинет, оставив меня в одиночестве. Рабочий день проходит, как день сурка — монотонно и бессобытийно. Я засиживаюсь на работе до вечера, а потом, выяснив у Полины Сергеевны, что папа всё-таки повёз Савку на тренировку, мчусь туда же.

Ливень успел превратиться в мерзкую туманную морось и от перепада температур в машине запотевают стекла. Это не мешает разглядеть у школы папин джип и дерзко припарковать свой Харриер нос к носу с ним. Вместо приветствия слеплю фарами дальнего света. Выхожу на улицу, но поскольку зонта в машине нет, приходится пересесть к отцу на переднее пассажирское.

— Ты случайно не хочешь покрасить свою машину? — интересуется папа, разглядывая капот Харриера.

Его — перфекциониста до мозга костей, нервирует слово на букву «су» на моем капоте и высказывать недовольство он предпочитает именно мне, как будто именно я его написала. Нервировать папу сейчас мне даже нравится, поэтому о том, что Пашка обещал завтра освободить место в боксе, я сообщать не собираюсь. Игнорируя вопрос, озвучиваю:

— Я хочу забрать своего сына домой, пап.

Он вздыхает. Три дня препирательств вымотали и его тоже. Вместо того, чтобы спорить, он просит:

— Поехали с нами. — Тон у отца непривычно мирный. В подтверждение капитуляции он добавляет: — Обстоятельства исключительные и я даже не буду против твоего кота, обещаю.

—Дело не в коте.

Понятливо хмыкнув, он кивает:

— Конечно, не в коте. Дело в Князеве. Отказываясь переезжать ко мне ему назло, ты подвергаешь себя опасности.

Из-за пасмурной погоды сумерки опускаются на город раньше обычного. Припозднившиеся прохожие бегут по домам, прячась под разноцветными зонтами. Огни фонарей отражаются в лужах, как в зеркалах. Дворники бесшумно скользят по лобовому стеклу, а запах мокрой земли и листьев успел пробраться в салон. Я сжимаю пальцы в кулак — сдерживаюсь, чтобы не сказать лишнего:

— Не хочу о нём говорить. И я сама не прочь найти Шестакова, чтобы доходчиво объяснить, насколько сильно на него зла, пап. Так что, если Тим вдруг объявится на пороге моей квартиры — буду только рада.

Папа разочарованно качает головой. Он ведь столько лет меня знает.Я из тех, кто вместо того, чтобы сдаться, идёт напролом. До конца, каким бы этот конец ни оказался.

— Не недооценивай его, Ниса. Однажды ваша встреча уже закончилась для тебя переломом.

— А ты — не переоценивай, — самоуверенно усмехаюсь я. — Для него та встреча закончилась сотрясением.

— Да. И благодаря кому? — легко парирует он.

Папа ведь тоже прекрасно помнит финал новогоднего бала в одиннадцатом классе. И хотя он прав, я не собираюсь это признавать. Просто резко и холодно бросаю:

—Хватит.

К счастью, на крыльцо уже высыпали маленькие каратисты — радостные после закончившейся тренировки. До сих пор помню это ощущение приятной лёгкости в усталых мышцах, запах макивар и татами, команды сэмпая, эхом отскакивающие от стен спортзала. Я скучаю по тем временам. Жизнь была гораздо проще и понятней. Будущее казалось неопределенным, но обязательно хорошим, а Тим ждал меня после тренировок, чтобы вместе пойти домой.

Савка направляется к папиной машине, размахивая рюкзаком. На нём новый желтый плащ с утятами и сапоги в цвет. То, как сын несётся в нашу сторону по лужам заставляет меня смягчиться. Представив, как они с папой выбирали эти обновки в магазине — я не могу сдержать улыбки. Всё-таки, у меня отличный отец, а у Савки — дед. Подбежав к машине и обнаружив рядом Харриер, сын недоумевает, не зная, куда идти.

Я выхожу из машины и обнимаю его — костюм всё равно так толком и не высох. Целую его в кончик носа, выглядывающий из-под края желтого капюшона.

— Слушайся дедушку, — со вздохом произношу я. — И звони почаще, ладно?

— Ладно, мам. — Он кивает. — А ты?

Что-то внутри вздрагивает от этого короткого и простого вопроса. Я на секунду начинаю сомневаться. Может и правда забрать кота, и поехать к папе? Полина, наверное, на ужин что-нибудь вкусное приготовила, а на их большой кухне сейчас тепло и уютно.

— А я приеду на выходных, — обещаю я, отмахнувшись от идеи капитулировать.

Папа хмурится, а усаживая Савелия на заднее сиденье машины, ворчит:

— Мое предложение в силе, если передумаешь.

Киваю, чтобы не давать новых обещаний, а когда папа с Савкой уезжают, не спешу садиться в машину и долго смотрю вслед, как исчезают из виду красные огоньки задних фар. Андрей Владимирович ждёт на школьном крыльце, пока оставшихся воспитанников заберут родители. Это со старшей группой он не церемонится, а малыши еще не самостоятельные, их приходится передавать из рук в руки. Вместо того, чтобы ехать домой, я шагаю к крыльцу.

— Слышал про Тимура, — мрачно произносит сэмпай, а потом, не выдержав, спрашивает: — Неужели всё и правда так серьёзно?

Он стольких учеников выпустил. Пропустил через себя, отдал частичку души. И теперь переживает за каждого, хоть и старается не показывать. Не представляю, каково это. С одним-то ребенком справиться — та ещё задача, а Андрей Викторович вырастил больше сотни. По-настоящему воспитал, оставив в судьбе каждого отчётливый след.

— Это же Тим.Несерьёзность — его второе имя. — Я пожимаю плечами. Слухов вокруг этого дела сейчас много, не знаю какие именно дошли до сэмпая и не уверена, что хочу знать. А успокоить хочу. — Он справится. И я тоже справлюсь. Остальное — адвокатская тайна.

Дождь снова припустил. Тяжелые капли стучат по козырьку и гремят в водостоках. Но на крыльце сухо и спокойно. Я ведь всё это время была как натянутая струна, а сейчас позволяю себе расслабленно прислониться к побеленной колонне, ничуть не заботясь о том, что на влажной ткани костюма наверняка останется след. Андрей Владимирович не собирается ничего у меня выпытывать, просто тихо говорит:

— Будь осторожна.

— Буду, — так же тихо отвечаю я.

Скажи это кто другой, я стала бы агрессировать и злиться, но сэмпай относится к той категории людей, злиться на которых не получается. От него веет такой железобетонной уверенностью, что даже я проникаюсь. Последнего воспитанника секции забирает мама, уводя к машине под большим зонтом, а мы остаёмся на крыльце вдвоём. Смотрим на дождь.

— Я до сих пор не понимаю, почему вы с Шестаковым сдружились когда-то, — произносит Андрей Владимирович, плотнее запахивая куртку доги.

— Мне всегда казалось, что мы одинаковые. Тим до сих пор так думает.

Он ведь сам мне об этом говорил. Мы с ним — те, в чьих стаканах вода полностью тёмная. Антагонисты.Чёрные фигуры шахмат. Но тренер, поджав губы, качает головой:

— Вы совершенно разные Ниса. В последний школьный год это стало особенно заметно. Столько лет ты подстраивалась под хулиганов и двоечников, а в одиннадцатом классе изменилась.

Изменилась, но он вряд ли понимает, чем были вызваны те перемены. Влюбленностью в рыжего веснушчатого ботаника, которому мне так отчаянно хотелось соответствовать. Стать лучше, чем есть.Сменить цвет. Но, наверное, люди не меняются. Отчего-то для меня важно, чтобы сэмпай не обманывался на мой счёт, и я честно признаюсь:

—Тогда, в одиннадцатом классе, я тоже подстроилась.

Небо над школой разрезает яркая молния. Она бросает на лицо Андрея Владимировича холодные голубоватые блики. Его мнение мне важно. Важно, чтобы после сказанного мной тренер не стал думать обо мне хуже. Он усмехается:

— Нет, Ниса. — Одновременно с этими словами по небу прокатывается грозовой раскат. Капли дождя такие огромные, что, падая в лужи, взрывают их и разлетаются в разные стороны: — То, как ты попросила позволить Тиму тренироваться. То, как убедила меня устроить между вами реванш. То, как в честном бою доказала, что сильнее его.Тогда ты была настоящей. Поверь, со стороны такие вещи заметнее.

Пусть так. Но всё это в прошлом. И сейчас я такая, как есть.

Асфальт блестит под желтым светом фонарей, словно покрыт лаком. Влажные волосы липнут ко лбу, а рубашка — к телу. Луж так много, что шагая к машине, я не пытаюсь их обходить — вода всё равно уже хлюпает в туфлях. Когда-то я доказала Шестакову, что я сильней, победила. Но он считает, что игра не закончена. Какой конец ему нужен?

Тим задумал реванш, только на этот раз мне не известны ни дата, ни время, ни место, ни правила. Вот только это нисколечко не мешает огоньку предвкушения разгореться в груди.

33.Слухи

25 июня, среда

Cry Me A River—Tommee Profitt, Nicole Serrano

Она красива той мягкой, женственной красотой, которой я лишена и может кротко склонять голову, когда нужно. У неё добрый и мелодичный смех, а юмор не чёрный, как у меня, а вполне подходящий приличному обществу. Она одевается в нежные пастельные тона и не носит высоких каблуков. В ней есть хрупкое изящество. Вместо того, чтобы как я врезать обидчику по печени, она станет наивно хлопать ресницами так, что перед ней выстроится армия защитников.

И когда Лис целует её, я не вижу вокруг ничего — только их. Только её белое платье с открытыми плечами. То, как он смотрит на неё, как когда-то — на меня. То, как его ладони крепко сжимают её талию. Как он шепчет ей слова о любви и прикрывает веки от удовольствия. Как дрожат его ресницы, когда она запускает в медные волосы тонкие пальцы…

Я задыхаюсь и дышу ртом, как выброшенная на берег рыба. Вглядываюсь в темноту, широко раскрыв глаза, не моргая. Блин-малин. На часах четыре утра, а это всего лишь сон, хоть и настолько реалистичный, что мне требуется время на осознание того, что поцелуи Князева с превосходящей меня во всём незнакомкой мне только привиделись. Это кошмар.Но через два дня он станет явью.

Уснуть больше не получается. Вчера, после разговора с тренером, я вернулась домой в приподнятом расположении духа, а сейчас снова на грани того, чтобы в голос разреветься. Тим исчез. На работе бардак, а Князев так и не отменил свадьбу. Ведь он точно не сбежит из ЗАГСа, как я, а по-настоящему женится. Потратив полчаса на бесцельное рассматривание потолка в полумраке спальни, я в сопровождении Арта плетусь в ванную. Умываюсь, а картинки из сна до сих пор стоят перед глазами. Ненавижу Князева. Как заставить себя навсегда от него отказаться? Как забыть? Как жить дальше?

Не найдя ответов ни на один из этих вопросов, я готовлю завтрак. Сонно тру глаза. Сырники рассыпаются, подгорают и выглядят так, что есть их не хочется. А когда я в конце концов наливаю кофе и устраиваюсь за столом, понимаю что эстетика сырников была не единственной их проблемой, потому что вместо сахара я положила соль, кажется, даже дважды. Арт принюхивается, поднявшись на задние лапы, но тут же, фыркает, намекая на то, что есть такое не станет даже он.

— Какой ты стал разборчивый, — ворчу я, поняв, что мой завтрак ограничится только кофе.

Кот отворачивается и раздраженно подергивая хвостом уходит дежурить у кормушки, а я сижу, уставившись в одну точку.

Во рту привкус горечи и соли. Может из-за пересоленных сырников, а может из-за того, что я снова плачу. Ощущение, будто вся жизнь рушится, тонет, как лодка с огромной пробоиной. Не так давно, какой-то месяц назад, всё было пресно, но спокойно, а теперь… блин-малин пусть лучше всё станет как раньше.

На самом деле я дорого отдала бы за то, чтобы отмотать время не на месяц, а на десять лет. Тогда я рассказала бы Князеву про Арта, а он обязательно придумал бы что-нибудь, чтобы помочь. Он всегда придумывал. Сейчас я отчётливо понимаю, что Лис не отказался бы ни от меня, ни от своей мечты. А жизнь сложилась бы совсем иначе. У нас обоих. Давать оценку собственным поступкам гораздо проще через время — тогда, когда исправить что-то уже невозможно.

В беспросветной и полной слёз меланхолии проходит несколько часов. Я барахтаюсь в ней, словно в болоте. Только-только получается уцепиться за какую-нибудь позитивную мысль, как воспоминания о сегодняшнем кошмаре или о скорой свадьбе Князева снова тянут в вязкую трясину на самое дно. Арт сидит рядом. Иногда трётся пушистым боком о мою ногу. Иногда мяучет, но это не помогает. Терпеть не могу плакать, потому что жалость к самой себе — это худший из вариантов жалости, но и остановиться никак не получается.

В полдевятого звонит Пашка. Рукавом пижамы вытерев слёзы, я отвечаю:

— Я передумала красить Харриер, Паш.

Решение пришло только что. К надписи я уже привыкла, и весь город её видел, а Савка успел нарисовать рядом жука пальчиковыми красками. Так зачем всё это закрашивать? Но автомаляр удивляется:

— Это ещё почему?

—Потому что там написана правда.

Нос заложен от слёз и согласные звуки получаются сдавленно-неразборчивыми, но Паша начисто лишен эмпатии и у него огромная очередь на покраску. Он уверенно отчеканивает:

— Не глупи, Романова. Твоя меланхолия завтра пройдёт, а откажешься сейчас — я обижусь и в следующий раз соглашусь красить твою машину не раньше, чем через полгода. Так что если ты жива, то в девять Харриер должен занять своё место в боксе.

— Ты совершенно не клиентоориентирован, — ворчу я, но плакать перестаю.

Кажется, это именно то чудодейственное средство, которое требовалось мне, чтобы перестать себя жалеть и продолжить жить. Тот самый волшебный пинок, который всегда срабатывает лучше любого слезливого сочувствия. Я умываю лицо и одеваюсь. Засыпаю корм в кошачью кормушку и чищу лоток. И через полчаса моя машина уже стоит в Пашкином боксе, а я — стою у забора и дожидаюсь, пока за мной приедет Ксенька, обещавшая подвезти на работу.

— У тебя глаза красные, — без труда подмечает подруга, когда я оказываюсь у неё на пассажирском.

Порыв поведать Полуяновой правду о своих переживаниях быстро проходит — я ведь тогда снова разревусь, а из моих глаз за сегодняшнее утро и так выплакалась годовая норма осадков. Чувствую себя немного предательницей, в который раз умалчивая о личном, но не могу по-другому. Отворачиваюсь к окну и хмуро бормочу:

— Ты долго ехала, а у меня на автомобильную краску аллергия.

Небо сегодня ясное, а листва — свежая и вымытая. На дорогах дождь оставил глубокие лужи, некоторым из них можно давать названия и заносить на карту города в качестве озёр. В отличие от меня, Полуянова ведет машину аккуратно и притормаживает у каждого из них, поэтому в офис мы добираемся лишь в начале одиннадцатого. Ксенька сразу уезжает в суд, а я отправляюсь работать с бумагами.

Это хорошо отвлекает. Удаётся сосредоточиться на текстах и увлечься просмотром судебной практики. Я люблю документы. В них можно нырнуть с головой, как в ванну в теплой водой и розовой пеной. Заявления, жалобы, ходатайства спасают от мыслей о неудовлетворенности собственной жизнью. И вместо того, чтобы раздумывать о Елисее и его невесте я подбираю правильные юридические термины и тружусь над витиеватыми формулировками. Поднимаю голову от бумаг лишь услышав любопытное:

— Ты не обедала без меня?

Ксенькино присутствие в кабинете становится заметным лишь после этого вопроса. В такие моменты она напоминает Арта — если бы мой кот мог говорить, этот вопрос был бы самым распространённым в его лексиконе.

— Нет, Ксюш.

Честно говоря, то, что обед прошел пару часов назад я тоже заметила только что. Обрадованная Ксенька уже расставляет на столе пару пластиковых контейнеров с салатами и неизменные чизкейки. Кажется, эти действия абсолютно не зависели от моего ответа. И пока я, на ходу разминая затёкшие мышцы, отправляюсь к кофемашине наливать кофе, подруга щебечет:

— Ой, ты даже не представляешь, что мне сейчас помощница судьи Саблина рассказала!

Полуянова прямо сияет вся — настолько её распирает от новостей. Или это из-за Крапивина? Влюблённые часто светятся так, словно внутри мигает огнями новогодняя гирлянда. Мне знакомо это ощущение, я тоже так светилась когда-то. Правда, совсем недолго. Вспомнив об этом, я мрачнею и интересуюсь, не разделяя Ксенькиного энтузиазма:

— Что её взяли в городскую газету вести колонку сплетен?

Марина — помощница Саблина, славится умением примагничивать к себе околоюридические слухи. Талант составлять проекты судебных постановлений или протоколы судебных заседаний пригодился бы ей куда больше, но, как говорится, что есть, то есть.

— Не угадала! — торжествующе восклицает собеседница, щелчком открывая свой контейнер. — Саблин сегодня утром закрыл Невзорова!

— В смысле?

Вообще-то смысл понятен. Закрыл — значит избрал меру пресечения в виде заключения под стражу, просто как-то в голове не укладывается, что высокомерный Невзоров отправился туда, откуда я не так давно вытащила Тима.Пост сдал — пост принял. Блин-малин.

— В прямом! — Ксенька хвастается так, будто это не Саблин закрыл Невзорова, а она сама. Отправив в рот вилку с салатом, она хрустит помидорами черри и продолжает, не переставая жевать: — На нём и уклонение от налогов, и мошенничество и обналичка…угадай, кто ходатайство поддерживал?!

Ответ на этот вопрос мне тоже хорошо известен и теперь кажется, что изолятор за надпись на машине — это даже немного чересчур, но у Князева, как и у Семенова — свои понятия о справедливости.

— Догадываюсь. — Не желая говорить о Елисее, я опускаю взгляд в контейнер и делаю вид, что увлеченно пытаюсь выбрать из салата листы айсберга.

— Ты что, совсем не рада? — Недоумевает она. — Это же Невзоров, Нис! Он к Савке плохо относился, а к тебе — еще хуже! Да и вообще — он виноват, судя по всему. Маринка сказала, что доказательств его причастности — хоть отбавляй!

Но я отчего-то совсем не испытываю злорадства по поводу неудач Ярослава. Вообще ничего не испытываю. Поэтому просто неопределенно веду плечами и ем, пользуясь возможностью при этом ничего не говорить. Но Ксенька продолжает:

— Так это же ещё не всё! Знаешь, кто его защищает? Северов, представляешь?

Вполне представляю. Это объясняет то, что адвокат не испугался подойти ко мне на гала-ужине. Не получив от меня ожидаемой реакции, подруга перестаёт сиять и уходит к себе, а в качестве возмещения морального вреда забирает с собой половину моего чизкейка. Мне обычно целого пирожного много, а ей полутора — мало.

Я планирую снова нырнуть в документы, но сделать это не даёт телефонный звонок:

— Аниса Александровна, — произносит голос из трубки. — Это Михаил Чекменев.

Узнаю его по голосу. Чекменев — мой подзащитный по мошенничеству в сфере получения выплат. Его дело как раз поступило в суд на прошлой неделе. Оно интересное и перспективное, а у меня есть планы довести его до оправдательного приговора. Да и вообще такие «беловоротничковые преступники» — одни из моих любимых, работать с ними комфортно и просто. Но после обмена приветствиями Михаил продолжает:

— Я звоню вам потому, что хотел бы сменить защитника… — он делает паузу, заминается, пытаясь вложить в свой отказ максимум тактичности, но мне не нужна его тактичность.

Чекменёв — второй за последние дни, кто решает отказаться от моих услуг и, хотя каждый пытается завуалировать истинную причину, мне она известна. Ксенька уже поведала о слухах, распространяемых в местных новостных пабликах.

Сама я стараюсь туда не заглядывать, чтобы лишний раз себя не накручивать, но догадываюсь, с каким удовольствием там смакуют побег Тимура, называя его величайшей из моих неудач. А ведь до этого неудач у меня вообще не было. Проблема в том, что толпа выносит приговоры куда быстрее судей. Им не нужны ни доказательства, ни оправдания — крупицы правды и толики вымысла вполне достаточно.

— Вы уверены? — интересуюсь я на всякий случай. — Если вас не устраивает именно моя защита, я могу передать ваше дело адвокату Полуяновой, она поддержит вашу позицию и доведет дело до завершения.

— Хм, понимаете, Аниса Александровна, — мнётся Чекменев. — Про Фемиду сейчас всякое говорят. От решения по этому делу многое для меня зависит. Я не хотел бы… рисковать.

— Понимаю. — Стараюсь убрать из голоса лишнюю резкость. — Постарайтесь заехать в ближайшие дни, подпишете у секретаря акты и заберете остаток по соглашению.

Попрощавшись, я кладу трубку и долгое время снова не могу заставить себя работать. Отказ клиентов бьет не столько по финансовому состоянию, сколько по самолюбию. Да и то, что Ксенька из-за меня впала в немилость тоже не радует — она-то вообще к этой ситуации непричастна и просто пожинает плоды нашей дружбы.

К вечеру уныние возвращается в удвоенном размере. Теперь мне кажется, что ситуация с Тимом может не разрешиться в ближайшее время и растянуться надолго. Савка живёт у папы. У Фемиды из-за меня проблемы. Князев женится на другой. Может слухи правдивы, и я правда погрязла в неудачах? Ощущение, что жизнь рушится на глазах, разлетается осколками в разные стороны, и едва я бросаюсь поймать какой-нибудь из них, становится только хуже, а острые края режут пальцы. Давно не чувствовала себя настолько уязвимой.

Я заезжаю домой и кормлю кота, но внутри отчего-то так неспокойно, что я мечусь по комнатам, не в силах найти себе места. Словно внутри беспрестанно трезвонит будильник, заставляя дребезжать внутренности, а сердце — отбивать трэп-бит, как в хип-хопе. В былые времена я отправилась бы на крышу музыкалки, но я уже попрощалась с ней и обещала Князеву больше там не появляться, поэтому, какое-то время просто бесцельно брожу по знакомым улочкам.

Рабочий день давно закончен и с каждым часом прохожих на пути попадается всё меньше. Не всматриваюсь в чужие лица, а бесцельно шагаю, опустив взгляд. Дышу вечерней свежестью и прохладой. Под шепот листвы и шелест автомобильных шин погружаюсь в мрачные раздумья, и сама не понимаю, как оказываюсь у дверей квартиры Семенова.

В наши дни в гости не принято заявляться без звонка. Да и вообще, между мной и первым из моих несостоявшихся мужей нет ничего общего кроме ребенка, а Савка который день гостит у дедушки. Так что я вообще здесь делаю? Дверь открывается до того, как я решаюсь нажать на кнопку звонка:

— Ты собираешься звонить, Колобок? — интересуется Костя, скрещивая руки на груди: — Или пришла постоять в подъезде?

— Зачем звонить, если можно стоять здесь и наслаждаться шикарным видом… — Обвожу взглядом лестничную клетку и не найдя ничего более впечатляющего, добавляю: — На мусоропровод? А как ты узнал, что я здесь?

Костя усмехается:

— У меня глазок с камерой и хороший слух. А у тебя — громкие шаги. Зайдёшь?

Вместо того, чтобы выяснять причины моего появления, Семенов освобождает дверной проём, впуская меня в квартиру. У него уютно. Я бываю здесь иногда, но обычно не покидаю пределы прихожей. В последний раз я заходила дальше ещё до нашей несостоявшейся свадьбы, а сегодня устало скидываю с ног лодочки и выжидательно смотрю на хозяина квартиры, пока он не произносит со вздохом:

— Ну, рассказывай, что у тебя опять случилось?

— Просто всё паршиво… — начинаю я, стягивая жакет, а заметив у Кости удивлённо-саркастическое выражение лица, возмущенно добавляю: —Я не собираюсь с тобой спать, Семенов! Могу же я просто пожаловаться!

— Жалуйся, Колобок, — смеётся он. — Только помоги с ужином.

Оказывается, моё появление отвлекло его от кулинарных экзерсисов. Готовить Костя умеет, но перечень блюд ограничивается яичницей-болтуньей, пельменями, варениками, макаронами по-флотски и жареной картошкой. От других вариантов он тоже никогда не отказывается, но готовить умеет только это. Появившись на кухне, я понимаю, что сегодня в меню как раз последнее, потому что раковина завалена мокрым и наполовину очищенным картофелем, кожура которого непрактично снята вместе с половиной клубня.

Перечисляя Семенову проблемы, я отбираю у него бразды правления и заставляю тереть картошку на тёрке. Рассказывая о свадьбе Князева, режу лук, списав навернувшиеся на глаза слёзы на рефлексы. Злясь на Тима, разбиваю в глубокую миску два яйца. Пять раз чихаю, добавляя специи и размешиваю ингредиенты в глубокой миске с таким остервенением, словно они в чём-то виноваты.

— Теперь ещё и Савка живёт у папы, и я никак не могу отвоевать его обратно! — возмущаюсь я, когда золотистые драники уже шкворчат на сковороде и разбрызгивают в стороны масло.

Костя по-джентельменски отодвигает меня от плиты, не дав жирным каплям попасть на футболку. Хмурится.

— Это всё? — уточняет он, а когда я киваю, продолжает: — Предположим, насчёт Савки я согласен с Князевым и твоим отцом… Ай! Отдай лопатку, Романова, мне она сейчас нужнее.

— А если Тим будет числиться в розыске ещё несколько месяцев или лет?

Недовольная тем, что Костя меня не поддержал, я открываю холодильник. Извлекаю оттуда пучок укропа и кусочек малосоленой сёмги. Режу и то и другое, пока обязанность жарить драники всё равно делегирована Семенову. На самом деле, высказав ему собственные проблемы я уже немного успокоилась. Наверное, мне просто нужно было выговориться, чтобы снизить напряжение.

— Не будет, Колобок, — успокаивает Костя. — Просто потерпи немного, и всё будет в порядке, ладно?

В кухне пахнет драниками и свежезаваренным чаем, а за окнами совсем стемнело и когда мы садимся за стол, сложно избавиться от ощущения неправильности происходящего. Но Семенов не ощущает неловкости. Он с аппетитом уплетает драники, заедая их хрустящими овощами. Шутит о работе. Рассказывает о том, как на выходных с трудом отвоевал у Савки право смотреть фильм про супергероев, но досмотреть его всё равно не получилось. Мне приятно и спокойно в его компании.

Наверное, выйди я когда-то за него замуж, такие вечера стали бы обыденностью. Каждый из нас даже был по-своему счастлив, а Савка рос в полной семье. Если бы я никогда не встречалась с Князевым и не влюблялась в него. Если бы Лиса, такого невероятного и такого особенного, вообще не существовало в природе. Если бы он не вернулся и не находился теперь со мной в пределах одного города.Но он существует. И находится. А я уже не могу согласиться на меньшее, даже понимая, что послезавтра Князев женится не на мне.

Ужин прерывается звонком Костиного телефона. При огромном выборе современных смартфонов, он пользуется обычным — кнопочным. Мелодия у него отвратительно пищит, вызывая желание ответить поскорее хотя бы для того, чтобы она просто прекратила играть. И Костя отвечает. Голос мужской и достаточно громкий, но слов не разобрать.

— Да. — Семенов внимательно слушает собеседника, продолжая задумчиво жевать. — Где? Как состояние? Кто выезжал? Куда отправили?

Допивая из своей кружки чай, я наблюдаю за тем, как преображается Костя, когда говорит о работе. Как заостряются скулы и хмурятся брови. Как появляются едва заметные морщинки у глаз и на лбу. Как чётче обозначается линия подбородка. Он завершает разговор коротко бросив:

— Я сейчас буду.

Мне передаётся его тревога. Сначала неясная, она усиливается, когда Семёнов, положив трубку, устремляет на меня пристальный взгляд. Стеклянный шар доверия и уюта, в котором мы находились, только что треснул и всё тепло, что было внутри, испарилось.

— Работа? — любопытствую я, обнимая себя за плечи.

— Да. Мне нужно будет уехать на несколько часов. — Костя кивает и отодвигает тарелку. —Ты останешься здесь.

Мои брови удивленно взлетают вверх. Если бы последние три слова прозвучали вопросом — было бы ещё ничего, но они прозвучали как приказ. И вместо того, чтобы спорить, я с беспокойством спрашиваю:

— Это связано с Тимуром?

— Нет, — отвечает Семенов быстрее, чем следовало бы, а потом добавляет: — Не знаю.Просто происшествие.

Он поднимается из-за стола и мысленно уже где-то не здесь, а в рабочем кабинете. Оценивает информацию, принимает решения, распределяет задачи, назначает ответственных сотрудников и раздаёт им поручения. Подскочив из-за стола вместе с ним, я скептически щурюсь:

— Напросто происшествиявыезжает тот, кто дежурит, Семёнов.

— Я еду как руководитель, — отзывается он и, не обращая на меня внимания, направляется в гостиную.

Как руководитель, Костя сам принимает решения о том, когда ему следует выезжать, а когда — нет. И раз он его принял, значит либо случилось что-то из ряда вон выходящее, либо он имеет к случившемуся личный интерес. Я сначала иду за ним, едва успевая за широкими шагами, но потом понимаю, что Семенову нужно будет переодеться. Приходится вернуться на кухню и нервно убрать со стола остатки ужина.

Спустя пять минут Костя уже в прихожей, одетый в форму, быстро проходится губкой по носкам запылившихся туфель.

— Пожалуйста, расскажи, что случилось. — Прошу я, вытирая руки кухонным полотенцем

Знаю, что требовать не вправе. Просто тревога уже разрослась внутри, угрожая вскоре превратиться в легкую панику.

— Пожалуйста, останься здесь, — подражая моему тону отвечает Костя, а от легкой полуулыбки на его губах мне становится немного спокойнее.

Заглянув в зеркало перед выходом, он пальцами расчесывает светлые волосы и выходит из квартиры, оставив меня одну. Хочется сейчас склеить тот разбитый шар и запереться в нём изнутри, чтобы не просочилась тьма снаружи. Но она уже тянет ко мне ледяные туманные щупальца.

34.Записка

27 июня, пятница

Lacrimosa—GiscardRasquin

Я просыпаюсь от тихого шелеста дверного замка. Сон сразу улетучивается. Сама не поняла, как задремала в ожидании Семенова. Когда я в последний раз смотрела на мигающий в темноте электронный циферблат, было одиннадцать сорок пять. Сейчас время приближается к пяти утра, а за окнами уже растворяет темноту серый рассвет.

Подскочив с дивана, в несколько шагов оказываюсь в прихожей и застаю Костю устало стягивающим туфли. Молчу, не зная, что сказать. Он выглядит измождённым. Ночь, кажется, выдалась неспокойной.

— Не спишь, — почти безэмоционально констатирует Семенов по пути в кухню.

— Не сплю, — согласно киваю я, наблюдая за ним. — Может, хочешь перекусить? Я приготовлю.

Совместный завтрак мог бы помочь разговорить его и выяснить подробности ночных приключений. Обычно я слушаю Костины рассказы о работе без энтузиазма, но сейчас чувствую — это как-то связано со мной. Я ведь за ночь столько возможных вариантов напридумывала. Даже Князеву чуть не позвонила, чтобы удостовериться в том, что он в порядке, но вовремя отказалась от этой идеи. У Лиса свадьба завтра. Чем я объясню беспокойство о нём, если трубку случайно возьмёт его невеста?

— Нет, завтракать не хочу, — разбивает мои надежды Костя. Он наливает в стакан холодную воду прямо из крана и жадно пьёт. — Хочу только спать.

Выглядит он при этом и правда так, словно вот-вот уснёт стоя. Хочется его пожалеть, а не доставать вопросами. Я тоже наливаю себе воды, только из чайника, а когда, допив, вхожу в гостиную, Костя уже занимает мое место на диване, не потрудившись ни добраться до спальни, ни раздеться. Он блаженно вытянулся, закинув не поместившиеся ступни на подлокотник и прикрыл веки.

— Можешь разбудить в десять? У меня в обед важные ОРМ[1], — сонно просит Семенов, когда укрываю его принесенным из спальни пледом.

Вчера я примеряла на себя возможную семейную жизнь с этим мужчиной. Это — её обратная сторона. Тревожные звонки и ночные выезды случались бы гораздо чаще уютных ужинов. Ему такая жизнь нравится. Мне — нет.Для того, чтобы терпеть такое, нужно очень сильно любить. И я, пожалуй, даже люблю Костю, как близкого друга или старшего брата, но этого недостаточно.

Рассветные лучи падают на его лицо. Семенов ведь очень похож на Тима. Те же светлые волосы и правильные черты лица, одинаково-пронзительный взгляд синих глаз. У них даже костяшки на пальцах одинаково сбиты. Костя и Тимур — как две стороны одной медали. Похожие внешне и абсолютно противоположные внутренне. Один — закоренелый антагонист, а другой — супергерой, ежедневно спасающий мир. Кажется очевидным выбирать именно из них, но моё сердце выбрало третьего.Абсолютно непохожего, неподходящего и теперь чужого.

Несмотря на то, что глаза у Семёнова закрыты, а на сон всего несколько часов, вижу — он не спит. Напряжены не поместившиеся под плед плечи, а на лбу между нахмуренных бровей четко обозначились две вертикальные полосы. У Князева тоже так, когда он работает — только полоса одна. Всё же, Елисей чуть помладше, да и профессия у него не такая нервная. И Семёнов сейчас тоже всё ещё работает. Мысленно пишет протоколы и рапорты, читает сводки и докладные записки.

Сажусь в изголовье. В тишине осторожно разглаживаю морщинку между Костиных бровей указательным пальцем, но лоб остаётся нахмуренным. Кладу ладони на его плечи, сжимаю пальцы, бережно массируя. Не уверена, что наши нынешние отношения допускают такое, но поскольку Семёнов не отталкивает и не возмущается — продолжаю. Я ведь тоже беспокоюсь о нём по-своему. Поэтому и касаться его могу, не ощущая нарушения личных границ.

Для Семенова любовь — это его работа: перестрелки, погони, явки с повинной и звон наручников. Это неправильно. Он заслужил другую любовь. Настоящую. Такую, которую никакой работой заменить невозможно. И заслужил ту, что сможет дать ему такие чувства.Не меня.

Под тканью рубашки, которую Костя не снял, перекатываются упругие мышцы. Он постепенно расслабляется. Дыхание выравнивается, черты лица становятся мягче. Я даже успеваю подумать, что Семенов уснул, но он тихо, почти не размыкая губ, произносит:

— Пообещай, что не станешь сама искать Шестакова, Ниса.

— А почему ты решил, что я стану его искать? — шепотом интересуюсь я, продолжая массировать его плечи.

Кто бы мог подумать, что именно сейчас, на грани сна и яви, Костя станет таким разговорчивым.

— Князев сказал, — сонно бормочет он. — Попросил сегодня за тобой присмотреть.

Сдержать волну негодования от того, что эти двое снова плетут интриги за моей спиной, получается с трудом. Но, понимая, что, закатив скандал я, во-первых, не дам Косте поспать, а во-вторых, ничего не узнаю, недовольно ворчу:

— Вот сам бы и смотрел, если ему надо.

— Сам он не может, — объясняет Семенов в полудрёме. — Ему уехать нужно.

За те несколько дней, что мы с Лисом не виделись, я одновременно и ужасно соскучилась и запретила себе интересоваться его жизнью.Не знала ведь ничего столько лет и жила спокойно. Но вопрос вырывается сам собой:

— Куда?

— В аэропорт.

Я сжимаю Костино плечо сильнее необходимого, и он вздрагивает. Но у меня нет сил извиняться. Значит, его невеста прилетает только сегодня? За день до свадьбы? Кто так делает вообще? Мне даже немного обидно за Князева становится. Она ведь на него всю предсвадебную подготовку взвалила! Помню, как это муторно.

— А почему Елисей решил, что я стану искать Шестакова? — спрашиваю я, успев прийти в себя после предыдущего ответа.

Семенов молчит. Я даже снова решаю, что он уснул — замерли светлые ресницы, грудная клетка под пледом поднимается и опускается мерно и ровно. Костя не отвечает достаточно долго, а потом всё же произносит:

— Константиновскую вчера вечером нашли с черепно-мозговой травмой.

Резкий и рваный вдох вырывается из груди. Среди всех жутких версий, обдуманных мной вечером, этой не было.

— Тим? — Голос внезапно становится высоким и ломким — я ведь еще от новости о прилёте невесты Князева не отошла, а тут это.

Отчаяние взрывается внутри, колет под рёбрами. Ну конечно же это Шестаков.Некому больше.

— Не знаю. Она в больнице и без сознания, но жива, — успокаивает Костя. Не открывая глаз, он накрывает мою ладонь на плече своей. Добавляет тихо: —Не ищи его, Ниса. Пообещай мне. Пожалуйста.

Знаю ведь, что пока не пообещаю — не уснёт, поэтому даю Семёнову слово, что искать Шестакова не стану. Для тех, кто привык выполнять сказанное, обещания — хуже наручников.Но не для Тима, как оказалось. Просидев рядом с Костей почти целый час, я осторожно убираю свои ладони с его плеч и ухожу в кухню. Состояние такое, что хочется расплакаться.

Да, я не стану искать Шестакова, но что-то подсказывает, что Тимур сам станет искать меня. Потому что у нашего реванша, или эндшпиля нет правил. Как в войне. Пусть так.Пусть он найдёт. Мне есть что ему сказать.

Допив остывший чай, готовлю омлет, чтобы Костя мог позавтракать, когда проснётся и завожу его будильник на десять. Самой мне кусок в горло не лезет. Сжимаю кулаки и стискиваю зубы, чтобы не плакать. Спустя час, вызываю такси и сбегаю из квартиры Семёнова с тихим щелчком прикрыв за собой дверь.

Город ещё не проснулся толком. Машин и прохожих вокруг совсем немного. Сонные, они ползут по своим делам, как гусеницы, за которыми так любит наблюдать Савка. Погода снова пасмурная и прохладная. Тучи комкуются в огромные свинцовые горы и подгоняемые ветром плывут по мрачному небу.

— Мяяяу! — орёт Арт, едва я подхожу к двери и продолжает орать, пока ищу в сумке ключ и в конце концов открываю.

Еда у него есть. Кот просто недоволен тем, что я не ночевала дома. Убедившись, что блудная хозяйка вернулась, он, нервно подергивая хвостом отправляется в ванную и принимается громко скрести в лотке.

Несмотря на его демарши, дома я задерживаюсь ненадолго. Первым делом переодеваюсь в юбку, блузку и туфли — это очень дисциплинирует. Как-будто доспехи надела. Одно дело, когда плачет худенькая девушка в джинсах и футболке, другое — уверенная в себе женщина в деловом костюме. Второй плакать несолидно — у неё репутация, сила и уверенность в себе.Мне сегодня нужно именно это. На всякий случай, чтобы наверняка не расклеиться, я даже делаю макияж. И снова вызываю такси, потому что до больницы пешком слишком далеко, а в автобусе я, с тех пор как заимела собственную машину, не ездила.

Одна из прелестей жизни в маленьком городке в том, что некоторые учреждения существуют в единственном экземпляре. Отделение хирургии, например, или реанимация. Поэтому не приходится долго искать место, в которое вчера отвезли Ирку. Вспомнив, что на мне вообще-то броня, я вхожу в больницу с гордо поднятой головой и видом женщины, привыкшей, что перед ней открываются все двери.

Это срабатывает на проходной. Меня даже провожают на нужный этаж, но на этом везение заканчивается, потому что в коридоре у реанимации я вижу сначала знакомого мальчика с пустым взглядом, а потом женщину, держащую его за руку. Она выглядит старше из-за потрёпанной одежды, сгорбленных плеч и печального выражения лица. При взгляде на них обоих я тоже непроизвольно горблюсь — ответственность за то, что Ирка оказалась здесь, слишком тяжелая ноша.

— Давно вы здесь? — интересуюсь я, коротко поздоровавшись.

— С утра, — мать Коси пожимает плечами. — Как позвонили, да сказали. Сначала за Севой рванула, он ведь дома всю ночь просидел… Ирка-то в магазин вечером шла…

Набора рваных фраз хватает, чтобы оценить ужас произошедшего и представить слепого мальчика, просидевшего всю ночь в одиночестве в ожидании матери, которая ушла в магазин и не вернулась. Когда я смотрю в его покрасневшие глаза с невидящим взглядом, вина становится такой тяжелой, что приходится сесть рядом с Иркиной матерью и Севой, просто, чтобы устоять на ногах.

Спрашиваю неуверенно:

— Что врачи говорят?

— Говорят, выживет. Но оправится ли после трепанации — пятьдесят на пятьдесят. Это ведь голова, мозг, тут не предскажешь…

Понимающе киваю и никак не могу найти подходящих слов. В силу своей профессии я сталкивалась с такими случаями. После черепно-мозговой травмы легко остаться прикованным к постели овощем. Блин-малин.Нельзя Косе так. Никак нельзя.

Собеседница с досадой бормочет:

— Говорил же ей прокурор заявление на защиту написать, а она дурочка — отказалась. А вы Ире кто?

— Знакомая, — говорю я, но тут же поправляю себя: — Подруга. Мы учились вместе. Аниса Романова, может помните?

Но она качает головой, тут же потеряв ко мне интерес. Вряд ли Кося когда-нибудь рассказывала матери обо мне. Во время учебы у нас были странные отношения. Сначала соперничество за титул черной королевы, а потом — неприкрытая вражда. И всё же, прежде чем уйти, я выгребаю всю имеющуюся в кошельке наличку и отдаю Иркиной матери. Вчера как раз получила оплату по одному из соглашений и не жалея отдаю без остатка, в надежде, что так груз вины станет легче. Вместе с деньгами даю свою визитку с просьбой позвонить, когда Ирка очнётся. Не знаю, что скажу ей и помогут ли слова, но встретиться лицом к лицу и поговорить нам в любом случае придётся.

На работу иду пешком чтобы немного проветрить голову и отвлечься. В груди болит от отчаяния. Кажется, неприятности навалились со всех сторон, облепив меня рассерженными пчелами. Каждая — назойливо жужжит и больно жалит. Фемида. Тим. Князев. Свадьба. Кося… Блин-малин. От такого роя не отбиться. Я и не пытаюсь.

В офис поднимаюсь совсем разбитой. Рассеянно кивнув Алисе, направляюсь в кабинет:

— Чекменев приезжал, — торопливо докладывает секретарь мне вслед, — Акты подписал.

— Хорошо, — бросаю я не оборачиваясь.

Потому что на самом деле нифига не хорошо. Плохо. Я ведь и не подозревала раньше, что мой мир может оказаться таким хрупким и неустойчивым. Прогулка совершенно не помогла. Наоборот, оставшись наедине с собственными мыслями, я накрутила себя до такой степени, что голова разболелась. Если Ирка, очнувшись, не сможет жить полноценно, как раньше, мне нужно будет заботиться о её ребенке. А я о своём-то забочусь с трудом. И о себе — тоже не очень. Заботиться вообще, кажется — не моё.Моё — губить и рушить.

— Романова, признавайся, чем тебя мои чизкейки не устраивали? — возмущенно заявляет Ксюшка, без стука вломившись в кабинет, но заметив меня, тушуется: — Бли-и-ин, Ниса, у тебя всё в порядке?

А ведь я даже не плачу. Просто вокруг витает флёр такой концентрированной безнадёжности, что без лишних слов понятно: близко лучше не подходить — зацепит.

— В порядке, — отзываюсь я, но глухой и мрачный тон моментально опровергает сказанное, поэтому приходится откашляться и добавить: — Меня устраивали твои чизкейки.

— Значит, эти не ты заказала? Мы же всегда в Усладе брали, а эти — из Кондиса. — Полуянова ставит на стол фирменный пакет лучшей городской кондитерской. — Доставкой на твоё имя привезли…

Заглянув в пакет, я действительно обнаруживаю там коробку с чизкейками, причём моими любимыми — чёрно-белыми, с Орео. После всех сегодняшних волнений первой мыслью мелькает подозрение, что это Тим решил меня отравить. Ведь когда правил нет, неизвестно, чего от него ожидать. Но из-под коробки выглядывает край небольшой открытки.

— Налей, пожалуйста, кофе, — прошу я, а когда она, хмыкнув, отворачивается и идёт к кофемашине, заглядываю в открытку. Добавляю с печальной улыбкой: — Да, это я заказала.

Потому что пирожные точно не от Тима. Слишком знакомый почерк — ровный, красивый, угловатый. У меня нет сомнений в том, что доставку заказал тот, у кого я в одиннадцатом классе списывала на самостоятельных и контрольных. Записки он тоже писал мне этим же почерком. А сколько раз я заглядывала в его тетради в поисках правильных ответов — не сосчитать.

Но когда Ксенька возвращается за стол с двумя кружками кофе, открытка уже скрылась между страниц ежедневника. С каждым днём тайн от подруги становится всё больше. Вместе с чувством вины и ответственностью за случившееся с Иркой они становятся непосильным грузом. Я вздыхаю и, открыв коробку, раскладываю чизкейки по блюдцам. Их два — для меня и для Ксюши. В этом весь Князев. Он специально заехал в кондитерскую перед поездкой в аэропорт, потому что слишком хорошо меня знает.А еще потому, что в отличие от меняон умеет заботиться.

— Ты из-за свадьбы такая? — понимающе вздыхает Полуянова, принимаясь за своё пирожное и я киваю.

Из-за свадьбы в том числе. Она — как эпицентр всего. Отправная точка, после которой моя жизнь покатилась под откос. Ведь именно с приезда Лиса и новости о свадьбе всё началось. И такое ощущение, что с ней всё закончится. По крайней мере, для меня. Князев знает ответы на все вопросы. Может он скажет, как мне жить после того, как он женится? И нужно ли?

Кофе мы с Ксенькой допиваем молча. Она чувствует, что меня сейчас лучше не трогать, но когда подруга тянется за недоеденной половинкой моего чизкейка, я качаю головой и придвигаю блюдце к себе. Полуянова удивлённо поднимает брови, но вопросов не задаёт, Я всегда ем только половину — целого пирожного мне многовато. Но в этот раз — не могу отказаться. Его ведь Лис прислал.Для меня.

Когда кто-то знает, что тебе понравится, создается ощущение, что он всегда о тебе помнил.Он правда помнил, я не сомневаюсь. Хорошо, что невесте Князева неизвестно о том, чем оказался чреват её затянувшийся переезд. Если бы она с самого начала приехала с ним и была рядом — ничего из того, что произошло между нами не случилось бы, я уверена. Сегодня вечером она уже будет в городе, ознаменовав момент, когда между мной и Лисом всё будет кончено. Поэтому я доедаю пирожное, несмотря на лёгкую тошноту.

А едва Ксенька, попрощавшись со мной сочувственным взглядом уходит к себе, на моём столе звонит телефон. Номер незнакомый, но я уже знаю кто это. Чувствую интуитивно, ещё до того, как их трубки раздаётся холодно-самодовольное:

— Здравствуй, Ниса.

Мурашки пробегают по рукам от запястий к предплечьям. Неприятные. Такие появляются, когда смотришь фильм ужасов и уже знаешь, что беспечную героиню за дверью ждёт монстр с открытой клыкастой пастью.Но я не боюсь.

— Тимур. — В моём голосе сталь и лёд. — Хочется просочиться в трубку и придушить Шестакова голыми руками. Сейчас я сама — тот самый клыкастый монстр и ещё неизвестно кто из нас кого загрызёт. — Ты заставил себя ждать.

— Неужели соскучилась? — обманчиво-мягко усмехается он, а я, не скрывая сарказма отвечаю:

— Не представляешь себе насколько. — Наш диалог напоминает компьютерную игру в сапёра: один неверный шаг — и с громким «бабах» всё рухнет. Но я не могу позволить Тимуру снова сбежать и томить меня неопределенностью. Коротко замечаю: — Ты не выполнил обещание.

— Разве? — смеётся Тим, но прекрасно понимает о чём я. —Лично я Косю и пальцем не тронул.

Разве есть разница, что тронули её не пальцем, а тупым и твердым предметом? Да и удар вполне мог нанести не сам Тимур, а кто-то другой, по его указке. Мне не важны детали. Шестаков ведь только что косвенно подтвердил собственную причастность. Произношу, чётко выговаривая каждое слово:

—А я жалею, что выполнила своё.

Тим молчит. Услышанное ему не нравится. Мне даже начинает казаться, что наш диалог зашел в тупик, но внезапно Шестаков заявляет:

— Не жалей. И если действительно скучаешь, легко догадаешься о том, где меня найти.

Теперь молчу я. Потому что одна догадка у меня действительно имеется. Он ведь даже дал подсказку во время нашей последней встречи, а я поняла её только сейчас. Приняв молчание за согласие, Тимур предупреждает:

— Если приведешь с собой ментов — мы не увидимся. До встречи, Ниса.

Шестаков кладёт трубку, будучи абсолютно уверенным в том, что я приду. А я задумчиво верчу в руках открытку из кондитерской. Там всего одно предложение. Короткое, но подтверждающее тот факт, что Лис ни секунды не сомневался, что из-под присмотра Семёнова я сбегу.

«Пожалуйста, не делай глупостей, Ниса-киса».

Если бы я была Алисой из страны чудес, я съела бы пирожное и не сделала глупостей. Но я не Алиса. Я — Аниса. Поэтому я минуту нервно постукиваю пальцами по столешнице, а потом встаю и выхожу из кабинета, оставив открытку с запиской на столе.

[1] ОРМ — оперативно-розыскные мероприятия.

35.Реванш

27 июня, пятница

Pyromania—Tommee Profitt, Royal the Serpent

По пути к выходу из офиса Фемиды, я прошу Ксеньку:

— Подмени меня пожалуйста в пять на очной ставке в полиции.

— А ты куда? — Подруга с сомнением клонит голову, пытаясь разобраться, что со мной не так.

Она точно поняла бы, если бы в последние пару недель я делилась с ней деталями личной жизни. Если бы рассказала о том, что произошло между мной и Князевым на крыше. И о том, что случилось после. Полуянова без труда узнала бы во мне сейчас ту самую хулиганку с вечно мрачным взглядом, которая когда-то была её злейшим врагом. Заметила бы, что эта хулиганка что-то задумала. Но я оставила случившееся в секрете и теперь всеми силами демонстрирую невозмутимость:

— Голова болит. Домой поеду, отлежусь.

— Давай отвезу тебя, — предлагает она.

— Не нужно, — торопливо отказываюсь я, потому что на самом деле собралась совсем не домой. — Такси подъедет через семь минут. Как раз спущусь. Свежим воздухом подышу.

— Ну подыши, — соглашается Ксенька, но я спиной ощущаю её обеспокоенный взгляд, пока за мной не захлопывается дверь офиса.

Дышать, на самом деле, нечем. Воздух влажный и душный. В нём смешались запахи скошенной травы, выхлопных газов и горячего асфальта. Но мне нет до них дела. Потому что после разговора с Тимуром, меня поглотили воодушевление и азарт, которых я давно не испытывала.Ведь я точно знаю где Шестаков.

Предупреждение о том, что не стоит приводить с собой полицейских было излишним. Я ведь тоже не хочу, чтобы нам кто-нибудь помешал. Этот реванш — только наш. Незачем приглашать болельщиков или секундантов. Лис хотел, чтобы я стала прежней — я стала. Прежняя Ниса никогда не оставляла удар без ответа. Поэтому сейчас я найду Тима хотя бы даже просто для того, чтобы хорошенько вломить ему за всё те проблемы, что обрушились на меня по его вине. За Ирку. За Севу. За Фемиду.

Поэтому пока я сижу на заднем сиденье такси, сердце бьётся как ненормальное — прыгает в груди, доставая до самого горла. Натянулись парашютными стропами мышцы. Предвкушение надвигающейся драки покалывает кожу за ушами.За столько лет я успела забыть, каково это.

— Вам… сюда? — переспрашивает таксист, останавливаясь у развалин старой музыкалки, обнесённых ржавой от времени сеткой-рабицей.

— Сюда. — Я уверенно киваю и подаю ему деньги. — Сдачи не нужно.

— Вас подождать может?

— Нет, спасибо.

Выхожу из такси. Жду, пока машина отъедет на достаточное расстояние, но туда, к развалинам, отчего-то не тороплюсь. В последнее время я появлялась здесь исключительно ночью, а сейчас, при дневном свете, ощущаю, насколько сильно старую музыкалку потрепало время. Часть полуразрушенной южной стены заросла плющом. Трава стала такой высокой, что точно достанет мне до пояса. Серые тучи сконцентрировались над руинами так, словно собрались пролить дождь локально, только над ними, не намочив лишнего.

Но изменилось не только это. Теперь окна первого этажа наглухо заколочены старыми досками — школа прячет свои тайны от посторонних глаз. Часть тайн — общие. Её, мои и Лиса. Уверена — это он распорядился оградить потенциально опасный объект от посторонних. Только я ведь не посторонняя. И он.И, как оказалось, Тим.

В нашу последнюю встречу, Шестаков сказал, что знает о нас с Елисеем. Ему известно о том, что мы совсем не чужие друг другу, несмотря на разлуку и приближающуюся свадьбу. Не знаю откуда, но он даже о том, что произошло между мной и Князевым на крыше осведомлён. Тот факт, что Тимур сталкерил нас обоих из изолятора должен заставить меня его бояться, но вместо страха во мне кипит ярость.

Поэтому я отгоняю подальше все, связанные с музыкалкой романтические флешбэки и решительно протискиваюсь в дыру забора. За ней — если знать где идти — утоптанная тропинка. К счастью, я знаю. Каблуки туфель проваливаются во влажную землю, укрытую прошлогодней листвой. Возможно, стоило надеть что-то поудобнее, но гнев ослепляет меня, не давая думать ни о чём, кроме цели. Застилает глаза. Делает беспечно-неосторожной, но он же придаёт сил.

Главный вход давно обрушен и через него не пройти, зато запасной не только не забит досками, а даже обзавёлся новой дверью. Усмехаюсь.Значит я не ошиблась. Приятно, когда тебя так встречают. Тим разве что в фанфары не дует и ковровую дорожку не стелет, заманивая меня в свою ловушку. Что же он запланировал? Отправить меня в реанимацию с черепно-мозговой травмой, как Константиновскую? Вспомнив о том, что сын Ирки всю ночь плакал в темноте, дожидаясь возвращения матери, а сама она до сих пор не пришла в себя, я решительно дёргаю дверную ручку. Ещё никогда, совершая грандиознейшую ошибку, я не ощущала себя настолько правой.

Шагнув в полумрак, прикрываю веки, надеясь вдохнуть привычный запах пыли и сырости, но сегодня его глушит другой — резкое, техническое и едкое амбре бензина или керосина. А ещё — табачного дыма.

— Не представлял, что ты соскучилась настолько сильно, — усмехается Тимур. Это в его пальцах тлеет и подмигивает красноватым огоньком зажженная сигарета.

Солнечные лучи, проникающе сквозь щели в досках, хорошо его освещают. В полосах серого света оказываются светлые волосы — успевшие немного отрасти за неделю на свободе, кривоватую улыбку и взгляд — совершенно сумасшедший.

Шестаков тоже такой как раньше — отчаянный и полубезумный.Мы оба такие. Два зверя, загнанные в ловушку обстоятельствами. Сэмпай был не прав. В нас масса различий, но и схожести достаточно. Поэтому я даю ему шанс всё исправить:

— Зачем ты так поступил, Тим? Зачем сбежал? Зачем отправил Косю в реанимацию?

Он затягивается сигаретой. Долго-долго. Я и не подозревала, что у того, кто начал курить в начальной школе, могут быть такие крепкие лёгкие. Выдохнув дым густым, светло-серым облаком, Шестаков с демонстративной печалью произносит:

— А это ты виновата. Всё ведь должно было быть иначе. Узнав о том, что Князев женится, ты ведь должна была разозлиться, разве нет? — Эмоции Тима резко меняются и через секунду голос звенит от ярости: — Должна была понять, что тебе нужен я, а не он! А ты нужна мне!

Не собираюсь вестись на его провокации. Вместо этого мрачно отмечаю:

— Честность, совесть и психиатр нужны тебе гораздо больше, Тим.

Вижу, как его глаза только что сверкнули недовольством. А ведь я тоже зла на него. Просто гораздо лучше себя контролирую. Именно этому нас в своё время учил тренер — управлением эмоциями. Иногда для того, чтобы победить противника, этого достаточно. И я испытываю терпение Тима. А он испытывает моё:

— Ты не такая, как Ирка. Она трусливо бежала от меня, а ты сама примчалась навстречу. Стоило лишь разозлить тебя в должной мере и вот — ты здесь. Но именно эта безбашенность меня всегда к тебе и тянула. — Стёкла хрустят под подошвами кроссовок, когда он медленно движется вокруг меня. Так, словно мы на татами, как когда-то.Словно он ищет во мне слабое место, чтобы нанести удар. — Каждую нашу встречу я ждал, что ты наконец поймёшь, кто из нас по-настоящему твой.

— Ты когда-то уже обманывался по этому поводу, — скрестив руки на груди, дерзко заявляю я. — Ни жизнь, ни время тебя ничему не учат.

Я ведь уже поняла, что шанс Тимуру не нужен, так же, как и Невзорову. Шестаков из тех, кто привык считать, что в мире существует два мнения: их и неправильное. Теперь у нашей встречи остался всего один сценарий.Худший.

—Со стороны чужая глупость виднее, — хмыкает Тим, делая новую затяжку. — И с моей стороны хорошо видна твоя. То, как ты до сих пор бегаешь за Князевым. Как смотришь на него влюблённым взглядом. Как ноги перед ним раздвигаешь, прекрасно зная о его скорой свадьбе. Это жалко и унизительно, Романова.

Наверное, мне стоило бы устыдиться, но мне просто больно. Потому что несмотря на всю неприязнь, которую я сейчас испытываю к Тимуру, я хорошо понимаю — он прав.Нельзя любить Князева. Вообще никак нельзя. Но сердце не подчиняется приказам и плохо поддаётся контролю. Хорошо хоть боль получается заглушить.

— Тогда я тоже возьму на себя труд подсветить твою глупость, раз тебе она незаметна, — зло усмехаюсь я в ответ. И бью его словами в ответ, так же больно, как он только что ударил меня: — Ты ведь мечтаешь о семье. Ищешь хоть кого-то, кто сможет понять тебя и полюбить. Ирка любила. Давно. По-настоящему. Она — единственная, кто всегда слепо верил тебе, но ты предпочёл отправить её на больничную койку. И хорошо хоть туда, а не на кладбище.

Я глубоко и часто дышу, а от запаха бензина начинает мутить. Но кажется, мой удар попал в цель:

— Кося заслужила! — рычит Тимур. — Она первая меня предала!

— Это ты — заслужил! Ты не умеешь ни любить, ни дружить! И нормальной семьи у тебя никогда не будет! Вот что по-настоящему жалко!

Перестав голодным тигром кружить вокруг меня, Шестаков останавливается напротив. Шипит в ярости:

—Как и у тебя.

Как и у меня. Я ведь нужна Тиму для того, чтобы мериться количеством неудач. Чтобы постоянно тыкать носом в нашу схожесть. Но моя семья — это Савка и Арт. Ещё папа. Мама, вечно занятая проектами. Полина Сергевна и Ксенька. Семёнов.И Князев, который сказал, что всегда у меня будет, где бы мы ни оказались и кем бы друг-другу ни стали в итоге. И какой бы жалкой ни была моя вера в эту ложь, я всё равно верю.

— Твой слепой сын всю ночь ждал, пока его мать вернётся.По твоей вине.

Мой голос тихий и обманчиво вкрадчивый, почти шепот. Даже странно, что Тим, отшвырнув в сторону тлеющую сигарету, отвечает на него почти криком:

— Он — не мой сын!

Шестаков ведь не может быть настолько слепым. Он сам себя убедил и сам поверил. Но его слова слишком сильно задели девочку, которой когда-то, после развода родителей, очень не хватало отцовского внимания. Она ведь всё ещё живет внутри меня. Маленькая, но очень бойкая и принципиальная. Она и наносит Тиму удар. Настоящий. Не словами, а крепко сжатым кулаком.

— Он — вылитый ты в детстве! — второй удар, спустя секунду после предыдущего, я наношу локтем. — Один в один, когда мы с тобой познакомились!

Сева ведь действительно похож на него. Шестаков был чуть старше, когда мы впервые встретились в секции карате. У них только взгляды различаются. Тимур с детства был внимательным и ожесточенным, ожидающим от всех негатива. Взгляд Всеволода — пустой и беспомощный. Вспомнив о нём, я пропускаю короткий тычок в рёбра, но тут же отскакиваю, не дав схватить себя за волосы.

Внутри всё дрожит от стойкого ощущения дежавю. Мы снова один на один, как когда-то. Снова бьёмся не на жизнь, а на смерть. И снова я неудобно одета.Только в этот раз рядом нет Князева, чтобы мне помочь.

— Надо же, ты помнишь, как мы познакомились! — Тимур бьёт в плечо, но удар проходит вскользь. — Ты помогла мне завязать пояс, потому что я плохо завязывал узлы. С тех пор у меня такое ощущение, что ты привязала меня к себе.

Обоняние первым ощущает запах гари, а потом уже я боковым зрением замечаю, что от брошенной Тимом сигареты загорелся пол. Старые, давно выцветшие нотные листы. Обрывки книг. Бензин, которым здесь, кажется насквозь пропитано всё вокруг. Отвлекшись, едва успеваю вывернуться из очередной попытки захвата.

— Ты легко отвязал меня, когда вычеркнул из класса и из своей жизни! — рявкаю я, устав от его обвинений. — Когда натравил на меня одноклассников! Когда подставлял, чтобы вызвать агрессию ашек!

Я бью его по голени, а поскольку на ногах всё ещё туфли, удар каблуком получается болезненным. Тим рычит и кривится, но тут же ударяет в ответ. Бок взрывается внезапной и резкой болью, но её тут же глушит адреналин.

— Это Кося с Полуяновой тебя подставили, а не я, но их ты почему-то простила! — выдыхает Тим и бьёт снова — с разворота.

Это хороший удар, технически правильный. Я отлетаю назад на несколько шагов, с трудом удержав равновесие и чудом не валюсь на спину. Лямка сумочки падает с плеча, и я отшвыриваю ее на пол — мешает.

— Они остановились. И каждая из них заслужила прощение. Я ведь и тебя пыталась простить, Тим, но мы с тобой каждый раз возвращаемся к началу! — Закашливаюсь не то от дыма, не то от того, что удар вышиб воздух из лёгких. — Пора уходить отсюда.

Холл первого этажа загорается слишком быстро. Яркое пламя с аппетитом облизывает стены и пол, а кое где даже добралось до потолка. Дым от него — едкий и тёмный — заставляет слезиться глаза.

— Не пора. — Он шагает ближе, и я вынужденно пячусь назад. — Изначально я вообще планировал оставить вас здесь вдвоём, но Князев очень своевременно уехал.Говорят, за невестой.

То, как Тимур выделяет интонацией последнее предложение, говорит о многом. Он хочет меня ранить и ранит. Так сильно, что следующий удар ногой я снова пропускаю. От него меня отбрасывает назад, и наша со стеной встреча сопровождается неприятным хрустом. Кажется, это всё-таки хрупкие полуистлевшие перекрытия, а не мои рёбра. Но в глазах всё равно темнеет. А туфель на ногах почему-то больше нет.

— Это даже к лучшему, — продолжает Тим, пока я пытаюсь прийти в себя. —Кто-то должен остаться, чтобы страдать по тому, кого не станет.

Его голос звучит глухо и гулко. Потому что огонь подобрался близко и гудит совсем рядом. В носу горячо от крови, а по щекам льются слёзы. Я с трудом смаргиваю с глаз пелену, а когда получается сфокусировать зрение — Тим уже у выхода.

— Прощай, Ниса. Не переживай, я сообщу Князеву о твоей смерти. Представь, как будет здорово, если он узнает об этом как раз перед свадьбой. — Он смеётся, а когда выходит и закрывает за собой дверь, смех становится приглушенным и вскоре совсем обрывается.

Смысл его слов доходит до меня не сразу. Испортить Князеву свадьбу — это конечно весело, но какая ещё смерть, если у меня даже переломов нет? Всего-то пара синяков, ссадины, ушибы и кровь из носа. Я даже успеваю устало усмехнуться его недальновидности.Но в этот момент в замке поворачивается ключ.

Наплевав на боль, в пару секунд я оказываюсь у двери и с силой дергаю ручку. Заперто.

— Тим! — кричу я, понимая, что уйти далеко он не мог. — Выпусти меня!

— Не могу, Ниса. А точнее, не очень-то хочу. Раньше надо было убеждать, я давал тебе шанс, а сейчас — поздно. Мне всегда было обидно оттого, что у вас с Князевым есть своё особенное место.Теперь оно станет вдвойне особенным. — Доносится до меня его голос из-за двери. Тимур усмехается: — Кто-нибудь может вызвать пожарных и задерживаться здесь в мои планы не входит.

Битое стекло под ногами колет ступни, но это — меньшая из моих проблем. Огонь слишком быстро расползается по холлу и вот-вот подберется к двери, отрезав меня не только от заколоченных досками окон, но и от лестницы наверх. Пламя уже полакомилось моими туфлями, а сумочку в густом дыму не найти. Значит и позвонить никому тоже не получится.

Огонь трещит, шумит и пышет жаром. Констатировав, что звать Тима бессмысленно, я поднимаюсь вверх по усыпанным мусором ступенькам. Теперь замысел Шестакова кажется простым и понятным, но легче от этого не становится. Первый этаж полностью охвачен пожаром. Возможно, пока пламя не забралось ещё выше, придётся прыгать со второго, хоть там и достаточно высоко. Тем не менее, я предпочту сломать ноги, а не задохнуться.Как минимум назло Тиму.

Несколько часов назад собственная жизнь казалась мне пустой и бессмысленной, но теперь я хочу жить настолько сильно и отчаянно, что в панике мечусь по охваченным дымом кабинетам, пытаясь определить наиболее безопасную для себя высоту. И везде она кажется слишком большой. А если я сломаю не ноги, а, скажем, шею или позвоночник? Блин-малин. Такой выход меня тоже не устраивает.

Становится невыносимо жарко, и я расстёгиваю верхние пуговицы блузки. Прежде, чем мчаться к Тимуру, мне стоило подготовиться получше. Просто на самом деле в глубине души я никогда не верила в то, что он способен желать мне смерти. Даже зная его с детства. Даже после того, как он когда-то сломал мне ногу. Даже раз за разом слушая, как Князев меня в этом убеждает, я не верила.Всё ещё видела в нём того синеглазого мальчика, которому когда-то помогла завязать белый каратистский пояс.

И теперь не так уж важно, был ли Тимур таким изначально или стал под влиянием жизненных обстоятельств. Важно то, к чему это привело меня. К паническому разглядыванию вечернего города из разбитого окна музыкалки и осознанию что всё это, возможно, в последний раз. Может стоит ради такого подняться на крышу?

Первый этаж охвачен пламенем полностью. Оно уже бушует в коридоре, постепенно подкрадываясь ко мне, а здесь — в обрамлении ломаного стекла перекресток двух улиц, уходящая вдаль кленовая аллея, дорога с редкими автомобилями, фонари, ещё не успевшие зажечься, и заросшее травой поле. Можно попробовать, разбив раму встать на подоконник и звать на помощь. Но забор далеко, а с дороги окон не видно. Есть вероятность, что кто-то вызовет пожарных заметив дым, но как скоро они приедут?

Посчитав, что такой выход всё же лучше, чем никакого, я обвожу рассеянным взглядом кабинет, но не вижу ничего, что могло бы помочь. Приходится бить раму локтем, но от удара я только получаю новый ушиб. Пытаясь не отчаяться, я приподнимаю подол юбки и с разворота ударяю по сухому дереву ногой, а оно, вперемешку с остатками стекла, сыплется наружу. Дребезжит внизу, столкнувшись с остатками асфальта.

— Романова! — раздаётся оттуда сквозь шум огня и в первую секунду я даже думаю о том, что это Тим передумал и вернулся.

Просто обнаружить Князева здесь и сейчас — это что-то на грани невероятного. Тем не менее именно он каким-то чудом появился под окнами музыкалки — волшебство, не иначе.

— Ты в порядке? — громко спрашивает Лис, когда я высовываюсь из пустого оконного проёма.

Выглядит он обеспокоенно, отходит назад, чтобы меня разглядеть. А я всё ещё не могу поверить в то, что он — не галлюцинация:

— Ты должен быть в аэропорту! — просвещаю я.

Пламя вырывается из окон первого этажа, и я начинаю переживать, чтобы Лиса не обожгло. И одновременно с этим внутри разливается несвоевременное, но такое приятное и лёгкое счастье. Ведь Князев приехал. Сюда. Ко мне.

— А ты должна быть дома и лечить свою больную голову!

От его ответа сразу становится понятно, кто меня сдал. Но ведь того, что Лис должен быть в аэропорту, это не отменяет.Может он всё же передумал жениться?Князев первым понимает, что препираться сейчас не время. Он явно уже успел оценить обстановку и принимается, как обычно, командовать:

— С обратной стороны высота меньше, лучше прыгать оттуда.

Но огонь лижет дверной косяк сквозь щель в двери. Выйти в коридор не получится — я спиной чувствую жар. От него кожа покрылась испариной и прилипла блузка. Качаю головой:

— Я уже не смогу туда добраться.

— Значит придётся прыгать отсюда, — констатирует он.

Но чем больше я смотрю вниз, тем сильнее понимаю, что прыгать вообще не готова. Потолки в музыкалке высоченные, особенно здесь, над актовым залом первого этажа. То, что Князев внизу, немного успокаивает, заставляя предложить:

— Давай я лучше дождусь пожарных.

— Я понятия не имею, когда они приедут, Ниса. А здание аварийное. — Рваные фразы выдают в Князеве крайнюю степень обеспокоенности. — То, что оно ещё не рухнуло — чистое везение. Лучше не рисковать.

Ложусь животом на подоконник, высовываясь почти на половину. Там, у фундамента, твёрдый асфальт, острые осколки стекла и рамы, а огонь с хрустом пожирает доски, которыми были заколочены окна. Если прыгать, то не туда, а дальше, в траву. А это непросто.

— Ниса! — напоминает о себе Князев.

Но я не хочу прыгать. Ни за что на свете. Пусть приедут пожарные с лестницей. У меня ведь есть ещё минут десять…

— Романова, прекрати испытывать мою нервную систему!

— А ты отменишь свадьбу? — нервно пытаюсь поторговаться я, но получаю в ответ решительное:

— Нет, конечно! — Князев теперь не столько обеспокоен, сколько злится. Он всегда плохо поддавался манипуляции — чаще манипулировал сам: — Прыгай, Романова! Ну же!

— Мне страшно! — неожиданно высоким голосом признаюсь я.

Пламя добралось уже до третьего этажа, а дверь, которая давала мне перед огнём некоторую фору, уже охватили ярко-оранжевые языки.У меня нет десяти минут.

— Не бойся, Ниса! Прыгай ко мне, я поймаю!

Он тоже понял, что это последний из оставшихся у меня вариантов — слишком явно в голосе звучит отчаяние. Кашляя от дыма, я напоследок оглядываю кабинет. Пламя ползёт по полу, подбирается, глотая на своём пути десяток за десятком сантиметров. Жуёт покосившийся старый рояль, какую-то серую от пыли ветошь, сухие листья, обломки мебели.

От мыслей, что прыгать всё же придётся, паника возрастает в геометрической прогрессии. Сердце стучит в солнечном сплетении, а горло раздирает от кашля, словно я только что кусок наждачной бумаги проглотила. Дышать с каждой секундой всё сложней. Я взбираюсь на подоконник. Чёткие команды Князева заставляют собраться:

— Давай, Ниса! Не смотри вниз! Смотри только на меня! И прыгай!

Но я и так смотрю только на него. Потому что если всё-таки разобьюсь, то именно Лиса хочу запомнить перед тем, как сверну себе шею. Встревоженный взгляд. Волосы цвета медной проволоки. Белую рубашку, красиво обтянувшую плечи. Блин-малин, я не могу позволить себе умереть. Вообще никак.

Поэтому я коротко выдыхаю, зажмуриваюсь изо всех сил и, оттолкнувшись от подоконника спрыгиваю вниз.

36.Желание

27 июня, пятница

HandInHand—Saliva

Каким-то чудом Князев действительно ловит. Я валюсь на него, а он, не удержав, падает спину. Так, вдвоём, мы и лежим в высокой траве, пока огонь всё ещё трещит за спиной. Почти как десять лет назад. Для полного соответствия нужно только добавить венок из полевых цветов и убрать одежду. Ещё бы стереть кровь с моего лица, но это было бы совсем идеально. Зато дышим мы так же тяжело и рвано. Мои пальцы сжимают белую рубашку так судорожно, что, кажется, оторвали пару пуговиц. Лис тоже не отпускает, и держит меня крепче необходимого, словно сам не верит, что всё же поймал.

Аромат примятой травы такой сильный, что даже дым перебивает. Он приятный. А может это Лис пахнет так. Приподнявшись на локтях, поправляю его съехавшие очки. Осознание того, что я всё же выжила и даже, кажется, ничего не сломала, приходит постепенно. Болят ребра, ноет ушибленное бедро, а на рубашке Князева там, где я прикасалась лицом, осталось кровавое пятно. Но этот ошарашенный взгляд зеленых глаз того стоил. Я усмехаюсь, но Лис хмурится и напоминает:

— Ты могла погибнуть.

Подоконник, с которого я только что спрыгнула, уже охвачен огнём. Но сейчас, удобно устроившись на груди Князева, пока его ладонь с нежностью скользит по моей спине, перспектива умереть больше не кажется устрашающей.Все мы когда-нибудь умрём, но я, кажется, не сегодня.

Мой голос неузнаваемо тихий и хриплый:

— Ты пришел бы и оживил меня, как в сказке о мертвой царевне. Той самой, у которой не было имени.

Теперь я знаю, почему не было. Потому что на самом деле — вовсе не она главная героиня. Она всего лишь лежала в гробу и ждала. И так и осталась бы лежать, если бы не он. Именно Елисей обошел весь свет, чтобы найти её, и именно он вернул к жизни. Это сказка о нём и о том, как он сумел превозмочь всё ради своей любви. Поэтому Елисей заслужил имя, а она — нет.

— Ты ненормальная. — Князев мягко усмехается, мигом растеряв всю суровость.

Сейчас это снова комплимент. Догадываюсь, что выгляжу, мягко говоря, не очень, но Лис смотрит на меня так, словно не замечает сажи и крови. Словно нет для него никого прекрасней меня. Почти как раньше. Кажется, он сейчас меня поцелует. Или я его. Мир вокруг замирает.

— Я вам не мешаю? — ехидно интересуется Семенов откуда-то сверху и та усыпанная звездами идилистическая вселенная, в которой мы с Князевым находились только что, разлетается и исчезает без следа.

Ворчливо отвечаю:

—Не представляешь себе насколько, Костя.

Позволяю ему подать руку и помочь мне принять вертикальное положение, но благодарить не спешу. В конце концов, если бы не он, мы с Князевым сейчас целовались бы в высокой траве. Кто знает, может мне даже удалось бы заставить его отменить свадьбу?

— Успел решить, что вы остались внутри, — признаётся Семёнов, неверящим взглядом осматривая нас обоих.

Наверное, он больше переживал за то, что без меня будет воспитывать Савку сам. Представил, как придётся самому его возить в сад и на тренировки. Ужаснулся, в полной мере оценив оставшееся на любимую работу время. Огонь охватил руины музыкалки полностью, добрался до самой крыши. Я не вижу, но знаю, что сейчас он уничтожает старые деревянные ящики, прошлогодние листья и давно поблекшее сердце из розовых жвачек на стене.

— Ниса была внутри, но сумела выбраться. — Елисей поднимается сам, потирая ушибленную поясницу — то, что я ничего не сломала — исключительно его заслуга. — Что с Шестаковым?

Внутри здания что-то с грохотом рушится, волна жара достаёт до нас, и мы спешим отойти подальше, а Костя отвечает:

— Его ведут мои ребята.

К забору под аккомпанемент пронзительного визга сирен подъезжают две пожарных машины. Из-за нависших над городом туч стемнело рано и проблесковые маячки яркими полосами режут серое небо. Костя умчался на помощь оперативникам, собравшимся задерживать Тима, а мы с Князевым остались вдвоём — не отрывая взглядов смотрим на то, как мужчины в костюмах цвета хаки разматывают пожарные шланги, что-то кричат друг другу, суетятся, работают.

Но тушить ведь нечего. Музыкалка выгорела полностью. Огонь всё ещё бушует внутри, но здание всё равно уже не спасти. На наших глазах оно медленно превращается в чёрный скелет, объятый пламенем. И, словно этого было мало, суету и крики пожарных внезапно прерывает оглушительный грохот, а горящие руины рушатся, оседая на землю. В небо устремляется огромный столп пыли и серо-чёрного дыма. Дыхание застревает в лёгких, а внутри всё холодеет от этого зрелища. Вот сейчас мне становится по-настоящему страшно и плохо. По спине пробегает холодок. Наощупь найдя ладонь Князева, я сжимаю пальцы. Его невидящий взгляд устремлён на догорающие обломки. На лице не дрогнул ни мускул, но я знаю о чём он думает.

Жизнь — лучший учитель. Для тех, кто не понял с первого раза, она найдет способ объяснить ещё и ещё. И каждый новый раз оказывается доходчивей предыдущего. То, что Лис понял двадцать лет назад, я поняла только сейчас: мы с ним те самые половинки единого целого. Те, кому друг без друга не прожить. Те, которые могут любить друг друга так сильно, как никого другого уже не получится. И глядя как ломаются стены и перекрытия, сыпя искрами, пылью и дымом, я понимаю и то, что этот раз — последний.Я усвоила урок лишь тогда, когда уже ничего нельзя изменить.

Пожарным так даже проще. Когда рушиться больше нечему, они локализуют остатки пламени и черный дым над руинами сменяется белым паром. Им помогает посыпавшаяся с неба морось. Тучи сочли момент подходящим, чтобы наконец пролиться дождём. С таким конкурентом приходится быстро сматывать пожарные шланги обратно.

Но мы с Лисом остаёмся на месте, негласно собираясь чтить траур до самого конца. Музыкалка всё же погибла несколькими смертями сразу, хотя и без того была на последнем издыхании. Как Лжедмитрий, убитый, брошенный в грязь, после — на плаху, а потом сожженный и выстреленный из пушки в сторону Польши.

Мокнем под дождём, но это даже по-своему приятно, потому что вода холодит кожу, а наши пальцы всё ещё переплетены. Во рту горечь и привкус пепла. Скривившись, я отворачиваюсь и сплёвываю в траву. Вытираю рот испачканным в копоти рукавом. Вряд ли невеста Лиса может себе такое позволить. Сам Князев, наконец отрывает взгляд от музыкалки и с усталой усмешкой протягивает мне что-то на раскрытой ладони. В сумерках я не сразу понимаю, что это жвачка.Та самая жвачка. С ярко-розовым фантиком. Такая же, какую я дала ему когда-то. Сейчас всё наоборот.

—Всё будет хорошо, — тихо произносит он, усиливая и без того насыщенное дежавю.

Всё. После этих слов временная петля замкнулась. Мы ведь даже стоим сейчас там же, где и двадцать лет назад. Отличия есть, но мы — те же. С этого наша история началась и этим кончается. Сладость жвачки впервые кажется такой приторной. Я не сразу замечаю, как к прохладным дождевым каплям на щеках присоединяются горячие слёзы.

—У тебя будет. Ты же женишься завтра.

— В конце концов в своё время всё будет хорошо у нас обоих, — со вздохом произносит он и притягивает меня к своей груди.

У нас обоих.Отдельно. От этого слезы из глаз льются ещё сильнее, насквозь пропитывая испачканную рубашку Князева. Он больше не говорит ничего, только успокаивающе гладит по спине. Пожарные уезжают, а мы остаёмся. Кажется, я смогу так стоять рядом с Лисом очень долго. Дни, годы, десятилетия будут сменять друг друга, а мы останемся здесь молчаливыми статуями, застывшими в моменте.Вместе. Но Князев считает иначе:

— Поехали. Отвезу тебя домой.

Я всё ещё босиком. Туфли, сумочка с телефоном, банковскими картами и адвокатским удостоверением остались там, под завалами. Вряд ли хоть что-то можно вернуть. Но эта потеря меня почти не беспокоит на фоне другой, гораздо страшнее: Лис сейчас отвезёт меня домой и уедет к невесте. А завтра женится на ней. Навсегда. Окончательно и бесповоротно. Но раз он не хочет оставаться здесь, у меня нет выбора.

И всё же до машины Князев несёт меня на руках. Ноги уже изрезаны травой и стеклом, но я таю от удовольствия, крепко обнимая его. Утыкаюсь носом в изгиб между шеей и плечом. Дышу глубоко и жадно, пока слёзы то останавливаются, то нескончаемым потоком льются снова.

Едва Елисей заводит машину, звонит Семёнов. И хотя звонит он Лису, я тоже слышу, что Тим задержан и скоро вернётся в изолятор. Теоретически — это победа, но она меня отчего-то совсем не радует. Князев тоже не выглядит счастливым. Он выглядит усталым и напряженным. Наверное, размышляет, что вместо вот этого всего должен был сейчас проводить время с невестой. Готовиться к свадьбе или показывать ей город. Стараюсь не думать, что влюблённые после долгой разлуки предпочитают проводить время за совсем другими занятиями — риск снова расплакаться слишком велик.

Дорога до дома проходит в тяжелом и густом молчании. Словно каждое слово на вес золота. Слишком много в голове противоречивых мыслей. Мы оба одновременно и напряжены до предела и до предела устали. Словно с обрушением музыкалки обрушилось что-то внутри каждого из нас. Что-то фундаментально важное. И теперь внутри странная, неправильная, но очень глубокая скорбь.

Так же молча, припарковав машину у подъезда, Князев на руках несёт меня домой, не позволив идти босиком. Дождь усиливается. В сумерках зажигаются фонари. Одежда, так и не успевшая высохнуть за время пути, окончательно промокает насквозь. Когда я стучусь к соседке, чтобы попросить запасной ключ, она с трудом меня узнаёт. И Арт, вместо того чтобы орать за длительное отсутствие молча обнюхивает мои испачканные босые ноги, пока мы с Князевым застываем в прихожей на расстоянии полушага.

Мы снова молчим, но мысленно я лихорадочно ищу хоть какой-нибудь повод, который позволит Елисею задержаться. Хотя бы совсем ненадолго. Невыносимо отпустить его сейчас. И едва он отводит взгляд, собираясь попрощаться, я тараторю:

— Дай пожалуйста телефон. Мне нужно позвонить, а мой остался там… под развалинами.

Он с кивком протягивает трубку. Боюсь увидеть на заставке фото его невесты, но там просто нейтральный фон. На самом деле, можно было бы обойтись без звонков, но теперь пальцы по памяти набирают отцовский номер:

— Пап, у меня телефон потерялся… сломался… в общем, завтра я куплю новый. Тимура задержали сегодня, и никакие опасности нам больше не грозят. Так что Савку я завтра заберу.

Папа почему-то совершенно не удивлен. Ни позднему звонку с чужого номера, ни сбивчивому тону, ни сумбурным объяснениям. Кажется, за столько лет он привык, что от меня можно ожидать чего угодно.

— Ладно, — отвечает отец спокойно. — Дай, пожалуйста Елисею трубку, у меня есть к нему разговор.

Кивнув, я послушно возвращаю телефон хозяину. И хотя больше всего на свете хотела бы подслушать, о чём они будут говорить, ухожу на кухню. Знаю, что Лис не уйдёт не попрощавшись. Слишком многое непоправимо изменится с завтрашнего дня. Кто-то из нас должен исправить многообещающую запятую в наших отношениях на точку. А я к этому совершенно не готова.

После случившегося очень хочется пить и я пью теплую воду, дрожащими пальцами держа кружку. Слова Князева всё же доносятся до меня, но он ограничивается короткими односложными репликами и не зная о том, что отвечает папа, ничего не понять. Но пока они говорят, я не только успеваю стереть с лица разводы крови, туши и сажи. У меня появляется одна идея. Как обычно — бредовая и гениальная одновременно. Едва разговор заканчивается, я возвращаюсь в коридор и, воодушевлённая надеждой, поднимаю на Князева лукавый взгляд.

— Ты же не можешь явиться к своей невесте в таком виде! — заявляю я, кивая на пятно на его груди. — Нужно отмыть тебя, постирать рубашку и пришить пуговицу.

Лис, ожидавший от меня, очевидно, чего-то совсем другого, недоверчиво переспрашивает:

— Ты умеешь шить?

— Нет, конечно, — с показной легкомысленностью смеюсь я. — Но у меня есть иголка. И нитки. И я в тебя верю.

Он тоже смеётся, но смех получается нервным. Это очень напряженный момент. Между нами впервые такая неловкость. Князев ведь сейчас подыскивает правильные слова, чтобы сделать точку в наших отношениях наиболее безболезненной. Но никакие слова не помогут. Они не нужны, а только ранят сильнее. Поэтому точкой становится короткий выдох в мои губы, а потом — поцелуй. Глубокий, жадный и абсолютно бесстыдный, погружающий меня в полубессознательное состояние.

Я впитываю вкус, запах, каждое касание. Понимаю, что никак не могу отпустить Лиса вот так. Не могу отдать другой. Не сейчас. Но одновременно осознаю и то, насколько неправильно всё, что сейчас между нами происходит. Меня это на части разрывает и его, судя по всему, тоже. Нет. Поцелуй — совсем не точка.Поцелуй — это знак, причём, кажется, вопросительный.

— Ты… женишься завтра, — задыхаясь, напоминаю я, и первой с трудом отстраняюсь.

Мы встречаемся взглядами. Тёмными и тяжёлыми. Безуспешно пытаемся выровнять дыхание. Сейчас многое зависит от его ответа.Всё зависит от его ответа, если точнее. И Князев отвечает одним коротким, но очень ёмким эхом:

—Завтра.

Это слишком уклончиво и зыбко. Но и слишком многообещающе. Я с готовностью цепляюсь за оставленную лазейку и тихо прошу:

— Побудь со мной, пока сегодня не кончилось.

Князев застывает. Его ладони всё ещё на моей талии, но Лис сомневается. На одной чаше весов всё, что осталось от его непогрешимой правильности, а на другой — всего лишь я. Кажется, мы равны и ни одна сторона не перевешивает. В попытке удержать его, я добавляю на свою чашу ещё кое-что:

— Останься. Пожалуйста. И я буду должна тебе желание. Любое. В пределах разумного.

Мы это уже проходили. Только всё было наоборот: желание предлагал он, а я потом сотню раз хотела истратить его на поцелуй. Тогда мы были подростками и всё это было веселой игрой. Теперь мы выросли. Не уверена, что по отношению к тому, до чьей свадьбы с другой осталось меньше суток, уместны такие предложения.

Князев не хуже меня это понимает и медлит. Или это мне только кажется, что время остановилось и стрелка часов над входной дверью застыла на одном месте? Проходит вечность, прежде чем Лис коротко кивает. Отчуждённо, решительно и без улыбки. Жертвует правильностью.Всё-таки в любви всегда кто-то чем-то жертвует. Временем. Силами. Личными интересами и убеждениями.

Скорее всего Князев потом сам себя сожрёт чувством вины, но это будет потом. А сейчас мне хочется прыгать от счастья, ведь у нас впереди — целая ночь. Непозволительная роскошь после десяти лет разлуки и обрывков коротких свиданий. Я намерена насладиться каждой секундой.

Ощущение странное оттого, что многое из происходящего происходит одновременно и в первый раз, и в последний. Вместе мы заказываем доставку еды, и в её ожидании отправляемся в ванную. Раздеваем друг друга медленно и с удовольствием, впервые оказавшись рядом полностью обнаженными спустя столько лет.

— Ты стала ещё красивей, — горячо шепчет Лис, и кончики его пальцев подрагивают, когда он касается плеч, талии, груди. Взгляд у него при этом такой восхищенно – недоверчивый.

Я сама не могу отвести от него глаз, подмечая то, как Князев изменился за это время и находя в нём знакомые, прежние детали, столько лет хранившиеся в воспалённом сознании: выступающие ключицы, веснушки на груди, ровную линию волос внизу живота. Закрываю глаза и прохожусь языком по шраму, скрытому татуировкой, чувствуя, как Елисей задерживает дыхание.

Князев и раньше был прекрасен какой-то своей, особенной красотой. В нём нет брутальности и спортивной атлетичности Семенова или Шестакова, но есть что-то другое: красивая жилистость, превращающая его тело в настоящее скульптурное совершенство. В ванной мы ограничиваемся лишь легкими поцелуями и ласкаем друг друга истекающей мыльной пеной губкой. Но внутри всё трепещет от восхитительного предвкушения, потому что сегодня мы можем позволить себе практически всё. До утра.

37.Ночь

27 июня, пятница

Orbital—GabrielSaban

Я уже догадываюсь о том, что Князев завтра попросит взамен — забыть обо всем, закончить наши отношения на этой красивой и трогательной ноте, не лезть в его жизнь и сделать так, чтобы его невеста ни о чём не узнала. Это будет логично и правильно. И хотя я внутренне противлюсь этому, готова выполнить своё обещание.Соблюсти условия договора.

Зато этот вечер и ночь — только наши. Мы выбираемся из ванны. Вокруг бедер Елисея обернуто полотенце, а я накидываю халат, чтобы чтобы забрать пакет у курьера. На кухню идти не хочется, поэтому расставляю коробочки с роллами на журнальном столике. Лис в это время говорит по телефону, причем, судя по интонациям, собеседница явно женщина. Из трубки до меня доносится её звонкий и мелодичный смех.Неужели невеста?

— Да… Конечно… Не знаю… — Елисей улыбается, и я стараюсь не думать о том, что эта очаровательная улыбка предназначена не мне.

Сознание всё равно пытается расшифровать суть разговора, потому что любопытство никаким здравым смыслом не заглушить. И хотя я и отвернулась, сделав вид, что увлечена тем, чтобы переложить роллы из пластиковых контейнеров на тарелки, не дав при этом Арту сожрать ни одного, всё моё внимание там — за спиной.

— Рад, если нравится. Меркурий в этом плане лучший.

Меркурий — лучший из отелей в нашем городе. Там даже знаменитости останавливаются, когда приезжают с концертами. Значит, его невеста сейчас там? А почему? Потому что плохая примета видеть друг друга до свадьбы? Эта новость настолько заинтриговывает, что я пропускаю момент, когда Лис заканчивает разговор. Любопытно, он сказал в конце «целую», или «скучаю», или что там принято говорить? Князев подходит ближе и обнимает со спины, целует в изгиб шеи. Мне кажется, или это виноватый жест?

— Я проголодалась, — признаюсь я с усмешкой вместо того, чтобы акцентировать внимание на случайно подслушанном разговоре.

Рядом с Елисеем во мне впервые за долгое время просыпается аппетит. Когда Князев садится на диван, я устраиваюсь на его коленях и смеюсь, пока он кормит меня роллами с рук. Вода всё ещё капает с его влажных волос на обнаженные плечи и стекает по груди. Мы не обращаем внимания на то, что Арт утащил один ролл и с урчанием уплетает за диваном, не включаем музыку или телевизор. Достаточно того, что ливень громко стучит по стёклам, гром грохочет вдали глухими и долгими раскатами, шумит наше учащенное дыхание, а в сердце звучит Шопен. Мне даже говорить не хочется от трепетного осознания того, что я не лишилась возможности слышать эту музыку. Проблема лишь в том, что моя душа воспроизводит её лишь с одним человеком.С завтрашнего дня эта мелодия навсегда замолкнет.

Она прерывается новым звонком. Я лишилась телефона, зато Князеву, кажется сегодня вечером звонят за двоих.

— Извини. — Он целует меня в уголок губ и ждёт, пока встану с его коленей.

— Ничего, — беспечно отзываюсь я, и чтобы не смущать Елисея ухожу на кухню под предлогом заварить чай.

Конечно, это снова звонит она. Кто же ещё станет отбирать у меня драгоценные последние минуты с Князевым? Такое ощущение, что его невеста интуитивно чувствует, где он сейчас, с кем и чем занят. Насыпая в чайник из тонкого стекла смесь чая, я злюсь на неё, понимая, как сложно вот так делить Лиса с кем-то. Когда возвращаюсь в гостиную, он всё ещё говорит по телефону. Тон у Елисея миролюбиво-успокаивающий:

— Конечно, я понимаю как это неприятно… И что платье — это самое важное… Может быть ты можешь надеть что-нибудь другое?

В ответ он явно получает нечто капризное и обвиняющее. Интересно, что с её платьем? Не так ушили? Порвали? Сожгли? Потеряли в аэропорту?Надо было раньше приезжать и самой разбираться. Хотя нет, не надо было. И я не злорадствую. Ну ладно, злорадствую, но совсем чуть-чуть. Князев старательно подбирает правильные слова, успокаивая истеричку на другом конце провода. Чай в чайнике успевает настояться, когда он наконец заканчивает разговор и, поправляя полотенце на бедрах, возвращается на диван.

— Налить тебе чай? — как ни в чем ни бывало интересуется Князев, но улыбка у него извиняющаяся.

Лису неловко из-за того, что я стала невольным свидетелем этого диалога. Но мне теперь интересно, какие у них отношения. Как они познакомились? Почему он решил, что она сумеет меня заменить? Зачем и как сделал предложение? Сегодня я поняла, что совсем не завидую его невесте, потому что как бы Князев ее ни любил и как бы ни хотел забыть меня, я нужна ему. Первая любовь особенная. Её ничем не стереть из памяти. И хотя мне больно делить его с невестой, она наверняка испытывает то же самое, только в отличие от меня даже не знает с кем именно делит Лиса и почему.

— Не нужно. — Поплотней запахнув полы халата, я возвращаюсь на его колени и заявляю с улыбкой: — Буду пить из твоей кружки.

Потому что мне мало его поцелуев. Мало тактильности. Хочется сплестись с Елисеем, запутаться в нем так, чтобы не распутаться и утром никуда его не отпустить. И хотя Князев не говорит вслух, я чувствую, что ему хочется того же. Словно сегодня он искал повод остаться. Искал оправдания для нас обоих. И теперь, когда нашел, тоже не желает выпускать меня из объятий. Клеймит поцелуями губы, щеки, скулы, ключицы. Слизывает крем от пирожных с моих пальцев. Развязав халат, стягивает его до пояса, прижимая меня ближе, кожа к коже. Щекочет дыханием волосы на виске. Забыв о чае, я плавлюсь от каждого прикосновения. В этот момент раздаётся третий звонок.

Кажется, Елисея он злит не меньше меня. Князев коротко выдыхает и снова вынужденно отстраняется.

— Почему ты мне не рассказал?! — раздаётся из трубки так громко и возмущенно, что слышу даже я, а Лис закатывает глаза.

Сдержав ехидную усмешку, я поднимаюсь с дивана и ухожу в ванную — там как раз достиралась его рубашка. Достаю её из стиральной машины и оставляю сушиться на вешалке. Как раз успеет высохнуть до утра. Стараюсь не думать о том, что могло так сильно разозлись невесту Лиса и надеюсь, что она не потребует от него приехать прямо сейчас. Её голос и недовольные интонации показались мне странно-знакомыми, словно мы с ней когда-то уже встречались. Осторожно подслушиваю из-за двери раздраженные короткие ответы Князева, потом невозмутимо убираю посуду, оставшуюся от ужина, и возвращаюсь лишь тогда, когда разговор заканчивается.

— Я отключил звук, — произносит Князев в своё оправдание.

— Хорошо.

Чем капризнее ведет себя его невеста, тем послушнее и смиреннее — я. Это происходит само, без каких-либо стараний и ухищрений. Может, потому что мне интуитивно хочется превзойти её — стать той самой лучшей версией себя. А может у неё просто есть время на споры с Лисом, а у меня — нет.Моё время с ним слишком драгоценно. Щелкаю выключателем, переключив яркий верхний свет на приглушенный и мягкий свет софитов. Подхожу ближе. Я успела пообещать самой себе, что больше не стану просить Князева отменить свадьбу. Но того, что брошу попытки переубедить его — не обещала.Потому что не брошу. До последнего.

— Если бы ты только знал, сколько раз я жалела, что тогда не полетела с тобой, — шепчу я, сокращая расстояние между нами до нескольких сантиметров. — Что не выдержала ответственности за решение, которое приняла. Что позволила себе потерять тебя, не рассказала тебе раньше и не исправила всё тогда, когда ещё было можно.

Лис прикрывает веки, осторожно касается моей талии, жарко выдыхает в висок:

— Мне не хочется, чтобы ты о чём-то жалела, Ниса.

— А чего тебе хочется?

Гром грохочет за окнами и гостиную освещает яркая вспышка молнии. Я успеваю увидеть то, как напрягается подбородок Елисея. Как он закусывает нижнюю губу так, словно готов сейчас сказать что-то важное, переломное. Но в следующее мгновение снова становится темно, а Лис со вздохом качает головой и тихо предполагает:

— Может мне хочется знать, что у тебя на уме? Иногда кажется, что я понимаю тебя так же хорошо, как себя самого, но ты тут же говоришь или делаешь что-то такое, что заставляет в этом усомниться. Наверное, я просто хочу знать, что ты есть. Что у тебя всё хорошо. Что ты счастлива. Этого достаточно.

Звучит очень трогательно. Слова достают до самой души, задевают там клавиши с высокими нотами. Такими, от которых мурашки по коже и хочется плакать, но я держусь. Признаюсь вместо этого:

— У меня не получается быть счастливой без тебя, Князев. Совсем. Как бы я ни старалась. — Пальцы скользят по его обнаженной груди, словно я ищу там те же клавиши, что и у меня — очень хочется, чтобы ноты звучали в унисон. — Ты всегда всё знаешь.Может скажешь, как мне с завтрашнего дня жить без тебя? А тебе без меня?

Лис молчит. Ему впервые сложно подобрать нужные слова. Поэтому вместо ответа по скуле мажет поцелуй, царапает щеку короткой щетиной. Ладони на моих плечах решительно стягивают халат, и он бесшумно скользит к ногам — туда, куда секунду назад упало полотенце. Желание мгновенно захлестывает такой мощной волной, что становится сложно устоять на ногах.

Спальня слишком далеко. Кажется, что до неё не метры, а десятки световых лет. Зато до дивана пара шагов. Того самого, на котором мы впервые уснули когда-то, дожидаясь тревожных вестей об Арте. Того, на котором часами целовались, забыв о подготовке к проекту и экзаменам. Того, который Лис разложил пару недель назад, а я так и не решилась собрать.

Поэтому, не прерывая поцелуя, успевшего стать таким чувственным и дурманящим, я толкаю Князева на диван, заставляя упасть на спину и сама оказываюсь сверху. Точно так же, как было, когда он поймал меня после безрассудного прыжка со второго этажа. Я ведь уже тогда это представила и теперь воплощаю в жизнь. Скольжу по телу Лиса своим, устраиваясь поудобнее и лишая его желания сопротивляться. И сама от этих интуитивно простых и таких дразнящих движений с ума схожу. Всё это — его запах, тепло гладкой кожи, мягкость губ — то самое комбо, которое вихрем выметает из головы все посторонние мысли. Мне не важно вчера и не волнует завтра.Есть только сейчас и Князев подо мной, горячий, твердый, сдавшийся. Прижимаю его ладони к дивану, переплетая пальцы. Ловлю губами рваные выдохи. Прелюдия была слишком долгой и желание успело скрутить внутренности в тугой болезненный узел. Не могу больше терпеть. Целую и не разрывая губ позволяю ему заполнить меня собой.

— Ани, — стонет Лис в мой полуоткрытый рот, а я внутренне ликую, потому что только что рухнула последняя стена, которую он возвёл, между нами.

Выпрямляюсь, подбираю нужный ритм. Не могу отвести от Князева взгляд. Сейчас, когда я над ним, создаётся иллюзия, что он принадлежит мне. И что так будет всегда. Но я не позволяю себе в неё поверить.Мечты слишком сложно и больно потом размечтать обратно. Во мне и без того кипит пьянящее удовольствие, кружит голову, застилает глаза ярким калейдоскопом. Я бесстыдно выгибаюсь и запрокидываю голову. И двигаюсь так, что мы оба теряем рассудок.

Всё остальное сознание запечатлевает обрывками. Ладони Князева, направляющие мои бедра. Жар наших тел, сильнее, чем от огня. Капли испарины на коже, блестящие в свете молний. Танец теней, движущихся по стенам и потолку вместе с нами чувственно и красиво. Мы такие маленькие, а они — огромные. Моя любовь к Князеву тоже огромная. Она не только внутри меня не помещается, но не поместилась бы и, кажется, в целую вселенную.

— Люблю тебя. — Слова срываются с губ под влиянием момента абсолютно вопреки моему желанию. — Хотя «люблю» — это недостаточно… ёмко… не передаёт сути.

Князев после своего возвращения снова стал центром моего мира — тем самым солнцем, вокруг которого я верчусь. И если я для Лиса — одна из планет, то он для меня — центральная звезда солнечной системы. Жаль, что в полумраке я не могу разглядеть его эмоций.

Елисей одним движением перекатывается, меняя наше положение до противоположного. Теперь он нависает надо мной сверху, создавая иллюзию, что я тоже ему принадлежу.Только это уже не иллюзия. Я действительно принадлежу ему. Вся, без остатка. У нас обоих жар, как при температуре. Любовь — точно болезнь, даже симптомы похожие. Князев склоняется к лицу, обжигает дыханием. И сейчас в затуманенном взгляде хорошо различима горечь.

— Ты уже говорила это когда-то… — выдыхает он в мои губы, а каждое его движение становится грубее, сильнее, резче. — Говорила… но это не помешало тебе исчезнуть…

Мне нечего на это ответить. Можно сколько угодно повторять, что я не хотела ранить его, но принимая решение понимала, что раню. Теперь остаётся только нести ответственность за неправильный выбор. Елисей тоже может сколько угодно повторять, что простил. Может даже сам в это верить. И даже любить меня может вот так, безумно, глубоко, до мурашек. Но боль внутри него от этого никуда не денется. Она навсегда останется с ним.

Каждый новый толчок вызывает дрожь, как удары током. Скрестив ноги на талии Елисея, я скребу ногтями по широкой спине. Лис двигается во мне длинно, жестко, не торопясь, а я выдыхаю в такт каждому движению. Сознание фиксирует каждый вдох, каждый удар сердца, отпечатывая в памяти, а картинка перед глазами расплывается яркими пятнами. Гул в голове нарастает и разряд удовольствия бьет по нервным окончаниям, сводит низ живота жарким спазмом. Зажмуриваюсь, чувствуя, как пульсируют, сокращаясь мышцы, а сознание разлетается на мелкие сверкающие частицы, чтобы через пару мгновений собраться снова.

Князев наклоняется ниже. Дышит горячо в шею, в висок, возле уха. Я ловлю каждый выдох. И когда его тело содрогается от удовольствия, моё дрожит вместе с ним. Нас накрывает автершоками, как от землетрясения. Губы порывисто ищут друг друга в полумраке. Лис целует меня долго, ласково и глубоко. Замедляет грохочущий пульс, пока я лениво размышляю о том, было бы всё сейчас так остро и волнующе, не проведи мы в разлуке десять лет? Было бы.С ним просто не бывает иначе.

Мне всё ещё его мало, но сегодняшний день слишком вымотал нас обоих. Впрочем, как и вчерашний. Моя спокойная жизнь вообще с возвращением Князева разогналась до запредельной скорости.Чтобы завтра совсем остановиться. Но пока сегодня не кончилось, я всё-таки запутываюсь в нём. Оплетаю ногами, обнимаю, сцепляя пальцы за шеей, зарываясь в мягкий шелк волос на затылке.

— Какой будет твоя свадьба? — сонно интересуюсь я.

Уткнувшись носом в яремную впадину, вдыхаю спрятанное там, под горячей кожей, сладкое лето. Князев явно не ожидал вопроса. Он отвечает тихо и рассеянно:

— Обычной. Как у всех. ЗАГС, ужин, гости, родители. Без изысков. — Он задумывается, словно пытается вспомнить ещё какие-нибудь детали, но вместо этого любопытствует: — А ты бы какую хотела?

Обе мои несостоявшиеся свадьбы мало меня интересовали. Было безразлично, какими они будут. И я вдруг понимаю, что суть бракосочетания вообще не в этом. Не в цветах и лентах, не в гостях и шампанском. Не в ресторане и фате.В том, чтобы связать себя с тем, кто по-настоящему важен. Официально и насовсем. А я просто собиралась связать себя не с теми. Хорошо хоть догадалась сбежать в последний момент.

— Не знаю, — бормочу я. — Без разницы.Главное — чтобы женихом был ты.

Реакцией на это провокационное заявление становится тяжелый вздох, щекочущий макушку. Не только я запуталась в Князеве, но и он прижимает меня к себе так крепко, словно если отпустит, я растворюсь в полумраке и исчезну.Снова. Он так и не сказал, как нам обоим жить друг без друга, после его свадьбы. И я понимаю, что Елисею, знающему ответы на все вопросы, не известны ответы лишь на те, которые я задала.

38.Свадьба

28 июня, суббота

Under The Water—The Pretty Reckless

Ливень закончился несколько часов назад и теперь солнце пробивается в гостиную сквозь тюль, потому что шторы вчера никто не закрыл. За ночь ни один из нас не разжал объятий. Мы просыпались несколько раз, пробуждая друг друга беспорядочными сонными поцелуями, ласками, касаниями, неразборчивым шепотом сожалений, признаний и обещаний. Сейчас ладони на моих плечах то сжимаются, то слегка ослабляют хватку. Арт тоже так делает иногда, когда доволен — то вытаскивает, то прячет когти обратно в лапу.Хорошо, что у Лиса нет когтей.

От воспоминаний об этой ночи сейчас приятно и сладко ноет внизу живота, но она, во-первых, закончилась, а во-вторых — совершенно ничего не изменила. Лис женится через несколько часов. Непоправимо и безоговорочно. В числе двадцать восемь есть восьмёрка, это — бесконечность. Невзоров верил в такие вещи, а теперь, кажется, поверю и я.

— Кто отключил будильник? — сонно бормочет Князев и, вывернувшись, наконец, из моей хватки, приподнимается на локтях.

Он несколько раз осоловело моргает. Чертыхается, глядя на циферблат часов. Подскакивает с дивана. Разбуженный его резкими движениями Артас, недовольно шипит. Кот спал в ногах, свернувшись белым растрепанным клубком. Ему жениться не надо и вообще не понять причин подобной спешки.

— Ты, — усмехаюсь я.

Под утро мы уснули слишком крепко, но раз будильник не выключала я, значит — это Князев. Ну не кот же, в конце концов?

— Я бы не стал!

Елисей выпрямляется, и я понимаю, что совсем не хочу с ним спорить — таким возмутительно красивым. Солнечные лучи делают его кожу золотистой, бликуют в волосах и ресницах насыщенной медью, выделяют веснушки на плечах и груди. И поскольку полотенце было потеряно где-то на полу еще вчера, сейчас на Лисе вообще ничего нет. Я мигом забываю о будильнике, коте, и вообще обо всём. К сожалению, он — помнит. Чертыхается ещё раз и исчезает в ванной.

Приходится тоже подняться и накинуть обнаруженный на полу халат. Потянуться — битва с Тимом оставила синяки на теле и боль в ребрах. Погладить кота. Крикнуть по пути на кухню:

— Завтракать будешь?

Это так буднично, словно мы все эти десять лет прожили вместе. Но если бы это было так, я могла бы войти к нему в ванную и обнимать, пока Лис будет умываться или чистить зубы.

— Нет, я опаздываю! — раздаётся из ванной сквозь приглушенный запертой дверью шум воды.

Опаздывает.На свадьбу. Зажмуриваюсь крепко-крепко. Не плакать. Нельзя.Не сейчас. Вместо этого, пока Князев умывается, я невозмутимо пью привычный стакан воды с лимоном. Наученная горьким опытом, стараюсь не сжимать хрупкое стекло слишком сильно. Если стакан опять разобьется, Лису некогда будет оказывать мне первую помощь.

Когда он появляется из ванной, я уже заливаю растворимый кофе кипятком из чайника.

Одежда Князева высохла за ночь. Теперь от него пахнет моим кондиционером для белья, моим гелем для душа и моей зубной пастой. В сочетании с его собственным ароматом это настолько притягательно, что мне до боли хочется сейчас прижаться к нему и поцеловать. Тем не менее, мы с Лисом с самого пробуждения ведем себя друг с другом холодно-вежливо, как чужие. Словно подчиняемся какой-то негласной договоренности. Как-будто с тех пор, как мы покинули пределы дивана, на котором провели эту ночь, целоваться запрещено.

— Вчера ты пообещала, — начинает Князев, застегивая пуговицы рубашки, — что, если я останусь, выполнишь любое моё желание.

Я молча киваю. Знала ведь, что Лис не станет с этим тянуть и почти готова.Забыть. Отпустить. Оставить в тайне. Делаю глоток кофе. Он сегодня получился таким горьким, что сводит скулы. А Елисей внезапно говорит совершенно не то, что должен был:

—Ты придешь на мою свадьбу.

Дыхание застревает в горле вместе с остатками кофе. Блин-малин. Я ведь говорила «в пределах разумного», а это совсем не в пределах! Это же самый настоящий кошмар наяву! Я ошиблась.У Лиса есть когти. Гораздо острее, чем у Шестакова или Артаса. И он ждал десять лет, чтобы выпустить их именно сейчас. Чтобы разорвать то, что осталось от моего сердца в клочья.

— Это жестоко, Ели, — с трудом выговариваю я, неверяще качая головой.

Выпрямившись напротив, он пристально смотрит на меня. В зеленых глазах горечь. Губы плотно сжаты. О скулы можно порезаться, а в голосе ледяная решимость:

— Не менее жестоко, чем исчезнуть и сменить номер телефона. Чем забеременеть от Семенова. Чем попытаться выйти замуж за Невзорова. Чем взяться защищать Шестакова. Мне каждый раз казалось, что больнее уже не будет, но ты находила новые способы, Ниса.

Я задыхаюсь. Слёзы всё-таки наворачиваются на глаза, и я разглядываю Князева сквозь их стеклянную пелену.Лис тоже таким не был.Он всегда был заботливым и добрым.Таким, каким он стал, его сделала я.

Сжимаю кулаки и закусываю губу, чтобы не разреветься. Сердце больно бьётся в грудной клетке, рискуя сломать ребра. Стараюсь придать голосу такую же холодность, но получается плохо:

— Не привыкла извиняться больше одного раза, но в твоём случае готова вымаливать прощение сколько угодно, только бы ты меня простил. Хочешь, на колени встану?

— Не нужно. — Елисей со вздохом качает головой. — Я давно простил, но всё равно прошу тебя прийти.

Теперь понятно, что он не шутит и всерьез ждёт, что я приду. Что вообще смогу выдержать его свадьбу и делать вид, что его поцелуи с другой для меня ничего не значат. Может, я ещё улыбаться при этом должна? К счастью, про поведение на свадьбе он ничего не говорил. Предупреждаю, на всякий случай:

—Я испорчу твою свадьбу.

Он ведь лучше других знает какая я ненормальная. Та, кто когда-то отравила одноклассников дымовой шашкой. Та, кто сломала нос Крапивину. Та, кто на новогодней дискотеке возглавила эпическую битву ашек и вэшек. Но Лис, кажется, совсем меня не боится:

— Не испортишь, — скрестив руки на груди, он усмехается, потому что кажется только что подумал о том же, о чём и я.

Эти воспоминания у нас общие и их так много, что в целый книжный том бы не поместились. Нас не только это объединяет. Только с ним в моей душе звучит музыка. Первая настоящая любовь — сильная, острая, пронзительная. Её нельзя повторить с другими или переиграть заново. Нельзя исправить или сделать работу над ошибками. Другой такой не будет. Но отношения — как сломанная скрепка. Разобрать и выпрямить легко, а собрать в прежний вид потом — не выйдет.Чтобы не исправлять, нужно не рушить.Лис первым это понял. Он прав. Я не испорчу его свадьбу. Даже если очень захочу, не стану. Не рискну. Потому что это свадьба моего любимого мужчины, хоть и не со мной.

Поняв, что я не буду спорить, Елисей уходит в прихожую. До бракосочетания осталось два часа и, наверное, ему стоит поторопиться. Арт зачем-то бежит из кухни следом за ним. Коротко и с досадой выдохнув, шагаю туда же. Предпринимаю последнюю отчаянную попытку:

— Так как друг с другом, нам больше никогда и ни с кем больше не будет, неужели ты не понимаешь!

Я ведь даже согласилась бы на унизительную участь любовницы. Плевать на гордость, достоинство, да и вообще на всё плевать, если на другой чаше весов — Елисей. Но он слишком честный и правильный для этого. За это я его и люблю. Женившись, он не изменит. И той, другой, он будет идеальным мужем. Обувшись, он подтверждает это коротким кивком:

— Понимаю, Ниса.Мне нужно идти.

И действительно уходит. Дергает на себя дверную ручку, открывает дверь.

— Подожди! — торопливо, с болью, звенящей в голосе, останавливаю я. Хватаю за локоть, не дав переступить через порог. — Скажу тебе то, что не сумею при остальных. Я тоже желаю тебе счастья, Князев. Где бы и с кем бы ты ни был.Чтобы ты знал: при любом раскладе, я тоже всегда у тебя есть. И что я люблю тебя.

Вдруг вчера ночью он не расслышал или не поверил. Вместо ответа, Лис на мгновение оборачивается и обнимает меня. Крепко-крепко прижимает к себе. Прикасается лбом к моему лбу. Без слов. Без признаний и обещаний. Теперь я понимаю, что сложнее всего говорить «люблю», заранее зная, что не услышишь того же в ответ. Как он когда-то так долго это терпел?

Это последнее мгновение ярко отпечатывается в памяти. Выцарапывается золотом, как гравюра. Время растягивается долго, застывает в моменте. А потом Князев отстраняется и бросив короткое «до встречи» всё же уходит, а я остаюсь. Закрываю дверь, прижавшись к ней спиной, сползаю вниз. Кожу до сих пор жжет фантомными ощущениями от его прикосновений, а я плачу навзрыд так, как никогда прежде. Срываю голос, сходя с ума от боли. Впиваюсь зубами в кулак, чтобы этим воем не перепугать соседей. Арт вот уже испугался. Он обеспокоенно вертится вокруг, мяучет громко и хрипло. Трётся о ноги пушистым боком, но это не помогает успокоиться, и я рыдаю почти полчаса.

Потом слёз не остаётся. Внутри всё дрожит от плача, а дыхание получается дробным. Я ухожу на кухню и пью воду, то и дело ударяясь зубами о край стакана, потому что всё тело до сих пор колотит, как в лихорадке. Еще один симптом любви, но к чему мне сейчас лишние подтверждения моего диагноза?

— Мя-а-ау. — Арт запрыгивает прямо на стол и с любопытством нюхает стакан.

— Нужно как-то собраться и прийти, — решительно заявляю я коту. — И я буду там улыбаться всем назло! Буду кричать «горько». Может, даже решусь пожелать этой его истеричке счастья!

Кот смотрит на меня, как на сумасшедшую. Ему ведь тоже нравится Князев и он не понимает, как я могу вот так просто отдать Лиса совершенно чужой женщине. У котов с этим проще. Особенно у кастрированных, как Арт — это существенно сужает круг интересов.

— Пойдём, выберем, что мне надеть, — предлагаю я, и вместе мы нехотя плетемся в спальню.

В нерешительности застываем перед платяным шкафом. Жаль нет никаких пособий о том, как вести себя в моей ситуации, когда мужчина, которого ты считаешь своим и вообще во всех отношениях особенным, выбрал не тебя и пригласил на свою свадьбу. Такого же даже не загуглишь.

— Может это? — я достаю из недр шкафа первый вариант. — Приеду в белом, чтобы позлить невесту. Говорят ведь, что на свадьбе в белом должна быть только она?

Платье вполне целомудренное и нежное. Длина миди, рукава — воланы, красивое кружево у воротника. Оно подойдёт, если я хочу намекнуть Лису, кого он потерял. Арт с сомнением клонит голову. Кажется, это платье ему не очень нравится.

А я ловлю себя на том, что какой бы ни была его невеста, я не хочу её злить. Я её… жалею. Потому что хоть и женится Елисей на ней, часть его сердца (причём, судя по всему, большая) всегда будет принадлежать мне. Он ни разу не сказал, что любит меня, но слова не нужны. Я это чувствую. И буду чувствовать. Князев прав. Он всегда у меня был. Был, есть и будет, что бы ни случилось. Жаль, что я этого раньше не понимала.

— Может розовое? — Бросив неподходящий наряд на кровать, достаю следующее платье — яркое и вызывающее, цвета фуксии.

В чём-то похожем я когда-то явилась на новогоднюю дискотеку. Открытые плечи, тонкие бретельки, стразы по подолу, блеск атласа, выгодно подчеркивающий достоинства и скрывающий недостатки. Но, во-первых, Князев знает все мои недостатки и достоинства лучше меня самой, а во-вторых, цвет слишком яркий для этого дня.

— Не подойдёт, — сообщаю я Арту, который отвлекся, наблюдая за солнечными зайчиками от страз. — У меня же траур. Чем еще назвать то, что мужчина, которого я люблю больше жизни, женится на другой?

Поэтому я решительно достаю черное платье, длиной до колена. У него пышная юбка из фатина и полупрозрачный верх из кружева. Легкие рюши на вороте и рукавах. Не помню уже, когда и зачем его купила, но почему-то так и не надела ни разу. Видимо, оно ждало подходящего повода и сегодня как раз такой.

— Мяу, — одобряет мой выбор кот, и я решительно облачаюсь в черное.

Чёрный всегда был моим цветом. Символом силы и уверенности. Надеюсь, он придаст мне их и сегодня. Я справлюсь, хотя от боль всё ещё плещется в груди, шипит, пузырится и кислотой разъедает внутренности. Я справлюсь ради Князева. Он этого заслуживает.

Макияж делаю наскоро: немного туши, консилер под глаза, хайлайтер на скулы и полупрозрачный бальзам для губ. Время на прическу уже потрачено на утренние рыдания под дверью. Я и без того рискую опоздать — без телефона такси не вызвать, придется ловить попутку. Новый куплю уже после свадьбы, всё равно не планировала делать счастливые селфи с молодоженами. Впереди еще неприятная процедура восстановления документов. Паспорт, кажется, валяется где-то дома, его мне обычно заменяло адвокатское удостоверение, но оно погребено под развалинами музыкалки. Работать в понедельник будет проблематично.

Размышляя об этом, я бреду по улице, перепрыгивая через оставленные ночным ливнем лужи. Вытянув руку, пытаюсь поймать машину, но никому, как назло, в ЗАГС сегодня не надо. Мне вообще-то тоже не надо, но я проспорила Князеву желание и теперь вынуждена торопиться в место, от которого неприятные мурашки по коже. Я ведь и до сегодняшнего дня ЗАГС недолюбливала, предпочитая ему даже рабочие походы в изолятор. Не удивлюсь, если теперь возненавижу дворец бракосочетаний еще сильнее. В груди неприятно скребет досада. Я же не умею проигрывать. Совсем. Как Тимур. И сегодня — худшее из моих поражений. Самое важное. С ним предстоит смириться, как бы от этой мысли не жгло внутри.

Камри Семенова я узнаю издалека и начинаю махать рукой вдвойне активней.

— Ниса? — удивляется он, останавливаясь, а я, не дожидаясь приглашения, открываю дверцу и пробираюсь на пассажирское. — Что у тебя опять случилось?

— Ничего. — Я мрачно скрещиваю руки на груди. — Отвези меня пожалуйста в ЗАГС.

Костя хохочет:

— Извини, Колобок, но мне вечером на дежурство и жениться сегодня никак не вписывается в мой рабочий график.

— Я не собираюсь замуж, — ворчу я. — Я собираюсь на свадьбу Князева. И опаздываю, так что не мог бы ты побыстрее!

Семенов всё же переключает рычаг коробки передач и выруливает с обочины.

— И что ты забыла на его свадьбе, Колобок? У тебя в рукавах гранаты? Или динамит под юбкой?

Он даже приподнимает край фатина, словно хочет подтвердить собственные догадки.

— Не смешно. — Я отворачиваюсь к окну. — И так настроение паршивое, Кость. Если ты мне друг, не усугубляй, пожалуйста.

То, что Семенов оказался в нужное время в нужном месте — прекрасно, но всю дорогу до ЗАГСа слушать его стендапы я не подписывалась. И без того все силы уходит на то, чтобы не расплакаться. Чем ближе мы к месту назначения, тем больше энергии требуется на то, чтобы усмирить бушующие эмоции и найти в ситуации хоть какие-то плюсы.

Там будут Шумиловы и Ксенька. С одной стороны они поддержат, если не справлюсь, с другой — я ведь уже их мысленно в предатели записала. Там будут родители Князева — я как раз неделю назад невежливо сбежала от его матери — чем не повод объясниться? Там будет Лис — не уверена, что глядя не него в ЗАГСе, я забуду его таким, каким видела сегодня утром.

В городе кипит жизнь, несмотря на выходной. Дождь вымыл дома, траву и листья на деревьях, сделав чистыми и яркими. Помимо нас ко Дворцу бракосочетаний мчится вереница машин. На повороте даже собралась пробка. Не мудрено, Князева многие знают. А кто не знает его — точно знаком с его отцом. Ещё одна прелесть жизни в маленьком городе. Даже мне знакомы некоторые из торопящихся на бракосочетание. Возможно, даже большинство.

Вон та машина, кажется, принадлежит Боре Лукину, а эта, если не ошибаюсь — Крапивину. А вон тот чёрный джип… блин-малин. Папа-то что здесь делает? Он же даже обе мои свадьбы продинамил! Когда я вижу чету Шумиловых в полном составе, досаду легко перекрывает обида. Значит ко мне они прийти не могли, а к нему — пожалуйста? Друзья, называется! Да мне Шестаков больше друг, чем эти все! Развернулась бы и ушла, если бы не дурацкое желание. Начинаю сомневаться в том, что ехать в ЗАГС было такой уж хорошей идеей. Следовало послать Лиса утром и сказать, что мы так не договаривались и вообще у меня есть гордость и самоуважение.Наверное есть. Где-то. Блин-малин.

— Чего сопишь, Колобок? — интересуется Костя с неприкрытым ехидством.

— Слушай, Семенов, поехали отсюда, а? — Я поворачиваюсь к нему. — Мне кажется, я передумала.Вообще без разницы куда. Хоть на твое дежурство даже. Я согласна смотреть скелетированные трупы или что там еще у вас бывает?

— Поздно, Романова, — разбивает мои надежды спутник. — Честно говоря, я тоже приглашен. Так что план такой: сначала свадьба, а потом — трупы. Если ты в очередной раз не передумаешь, конечно. Ты у нас, Колобок — дама непостоянная.

От мысли, что Семенов среди приглашенных, мне становится еще некомфортней. Но, может, если их так много, проще будет затеряться в толпе? Да и удобнее сделать вид, что я пришла не одна. Парковка занята, но Костя ювелирно протискивается в узкий коридор из автомобилей, пытаясь проехать к самому входу. Он привык, что служебное удостоверение дает возможность просачиваться туда, куда простым смертным нельзя. Пока Семенов ведет машину, я верчу головой.

Здесь точно весь наш класс. Ашки сегодня не в белом. На них разноцветные наряды и я рада, что не выбрала ни первое, ни второе из запланированных платьев. В первом еще и выделялась бы, унизительно демонстрируя то, как сильно мне хочется быть на месте невесты Лиса. Нужно было для приличия хотя бы имя её узнать. Спрошу у Ксеньки, вон она стоит рядом с Кириллом и снова светится.

Машина останавливается у самого крыльца ЗАГСа, перекрывая проезд остальным. Здесь точно парковаться нельзя и кто-то сзади уже недовольно сигналит.

— Иди, Колобок, я поищу место на парковке и подойду, ладно?

Рассеянно кивнув, выхожу, чтобы не задерживать движение. Оказываюсь у ступенек, по которым в последний раз неслась отсюда, надеясь никогда и ни при каких обстоятельствах больше не возвращаться. Сделав пару шагов, смотрю по сторонам, потому что моё появление отчего-то привлекает внимание и вызывает среди гостей ажиотаж. Мне машет и улыбается столько людей, что приходится неуверенно улыбнуться и распрощаться с идеей затеряться среди толпы. Скорее бы уже Костя пришел, его широкая спина — отличный бруствер.

С каждой секундой ощущение попадания не в свою тарелку усиливается. Оно достигает апогея, когда рядом с родителями Лиса на самом верху крыльца, у самого входа я вижу не только своего отца, но и… маму. Она тоже улыбается и держит за руку Савку. По сыну я успела соскучиться. Он выглядит таким важным и взрослым в рубашке, брюках и жилете. Поднимаясь по ступенькам, я смотрю на него, пытаясь понять, что он здесь делает. Масштаб Князевской мести вообще поражает меня до глубины души. Это же как нужно было на меня обидеться, чтобы так поступить! Родители и Савка — это уже чересчур. Кажется, нам всё-таки придется сегодня серьезно поговорить.

Разглядывая Савку и улыбаясь ему, я не сразу замечаю Елисея и оказавшись у входа сталкиваюсь с ним лицом к лицу. Князев одет почти так же, как Савка — белые брюки, жилет и рубашка. Взгляд — такой же серьезный, какой был утром, когда мы расставались. И такой же пристальный.

— Ниса, — без улыбки кивает он так, словно это не с ним мы прощались пару часов назад.

Раздумываю над тем, начинать ли ругаться сейчас, или лучше подождать более удобного момента, а пока — разобраться с родителями для начала — список предателей после увиденного стал таким огромным, что трещит по швам. Но Лис решает за меня:

— Идём, нам нужно поговорить, — произносит он и, осторожно взяв за локоть, практически затаскивает меня в ЗАГС.

Что же, так даже лучше. Снова я в этом коридоре. Снова злюсь и готова ссориться. Правда, внутри всё дрожит и трепещет, от того, что Елисей рядом. И злость быстро сменяется совершенно другими чувствами, непрошенными и абсолютно неуместными с учетом ситуации.

— Князев, что происходит? — Мой голос слишком высокий и жалостливый. — Да, я может и ранила тебя, но я нас обоих ранила, и вообще десять раз извинилась!Неужели ты так сильно меня ненавидишь?! Родители и Савка — это уже слишком! Я понятия не имею, как именно ты их убедил, но им нечего делать на твоей свадьбе!

Я снова готова расплакаться. Мне казалось, что я ко всему готова, но ситуация вышла из-под контроля. Связь с реальностью окончательно исчезает после того, как Лис тихо спрашивает:

—А на нашей?

Хорошо, что его руки стискивают предплечья, иначе я бы на ногах не устояла.На нашей. Не верю. Этого же быть не может, правда? Сердце подскакивает к горлу, мешает дышать, а глаза снова становятся мокрыми. Пытаюсь понять, не пошутил ли он, но на лице Елисея нет и намека на улыбку, кажется даже, что он напряжен еще больше, чем я. С трудом обретя дар речи осторожно спрашиваю:

— А как же твоя невеста? Что с ней стало, когда ты передумал?

Может быть, был какой-то переломный момент, которого я не уловила? Что-то, заставившее Князева изменить планы? Хотя я до сих пор не понимаю происходящего и кажется, что всё это сон. Что если ущипнуть себя за локоть — я проснусь и выяснился, что Лис всё ещё в Москве и возвращаться не собирается. Но он здесь. Так близко, что я слышу его дыхание:

— Не было никакой другой невесты, Ниса. Ею с самого начала была ты.

Из груди неконтролируемо вырывается короткий всхлип:

— Тогда я вообще ничего не понимаю. Все ведь с самого начала знали о твоей свадьбе. Ты ведь вернулся сюда… чтобы жениться!

В коридоре тихо. Только музыка где-то приглушенно играет.Кажется, тоже Шопен. Неуверенная улыбка всё же трогает его губы:

— Десять лет назад, в твой день рождения, ты обещала выйти за меня замуж.Кажется даже не один раз. А я обещал на тебе жениться. И вернулся, чтобы мы оба могли выполнить свои обещания. Если ты к этому готова, конечно.

Князев отпускает мои предплечья, берет со столика картонную коробку, чуть больше обувной, и протягивает мне. Я в таком ступоре, что беру её, но открыть отчего-то не решаюсь.

— А кто тебе весь вечер звонил вчера? — Рассеянно верчу коробку в руках, силясь поверить в происходящее.

То, о чём он сказал, не укладывается в голове. Я ведь действительно обещала ему когда-то, но мне казалось, что после моего исчезновения и его отъезда это обещание аннулировалось, забылось, исчезло, стало неактуальным.

— Твоя мать, Лиза и Ксюша.

Значит это маму он вчера привёз из аэропорта, у Лизки — его сестры что-то случилось с платьем. А Ксенька, наверное, только вчера узнала о том, на чью именно свадьбу по-настоящему приглашена. Понимаю, почему Лис не сказал ей раньше — она не очень хорошо умеет хранить секреты.

— Ты говорил мне в лицо, что любишь свою невесту! — напоминаю я, вспомнив о том, каково было это слышать.

— А ты думаешь, я терпел бы всё это, если бы тебя не любил? — с усмешкой парирует он.

Теперь, когда он улыбается мне вот так, когда смотрит с восхищением, многое в его поведении становится понятным. Ведь даже когда я думала о нём плохо, Князев оставался прежним — честным и принципиальным идеалистом. Блин-малин. Кажется, нельзя любить его еще сильнее, но у меня получается.

— Почему ты не сказал раньше?

Теперь я верю, хоть и с трудом. Это ощущается как исполнение самой заветной мечты. Как хрупкое, но до мурашек восхитительное счастье. Как крылья, снова медленно прорезывающиеся на спине там, где от прежних остались покрывшиеся корочкой запекшейся крови шрамы.

— Когда? — Елисей поднимает брови: — Когда ты собиралась замуж за Невзорова? Или когда взялась защищать Шестакова? Потом, когда он оказался на свободе, это стало опасно, потому что наше сближение могло его разозлить…

— Утром, — перебиваю я.

Важно знать — мстил он всё-таки или нет, чтобы понять, сколько боли в нем еще осталось. Прежде, чем ответить, он отводит взгляд:

— Честно говоря, до последнего не был уверен, что ты выберешь меня и снова не сбежишь.Я и сейчас сомневаюсь.

Его дыхание становится еле слышным. Кажется, я всё-таки расплачусь. Решившись на всё это, он сомневался? Хотя, откуда Князеву было знать, что я сбежала бы к нему ещё в день его прилёта? Положив ладони на его грудь, я встаю на носочки и тянусь выше. Выдыхаю в его губы:

— Я всегда выберу тебя. И больше всего на свете хочу за тебя замуж.

Он прикрывает веки и, кажется, снова начинает дышать. Поцелуй получается порывистым и коротким.

— Тогда нам пора, мы и так немного задерживаем гостей. — Князев кивает мне на коробку.

Понятия не имею что там. Перед свадьбой принято дарить цветы и кольца, но коробка слишком лёгкая для первого и слишком большая — для второго. Под крышкой я обнаруживаю фату. Чёрную. И пока достаю лёгкую вуаль из коробки, слёзы всё же капают по щекам, а от восторга немеют кончики пальцев.Он слишком хорошо меня знает. Чёрный всегда был моим цветом, а белый — всегда был его.

— Ещё минутку, Роза Степановна, — с улыбкой просит Князев, когда регистраторша с опаской выглядывает из кабинета.

Теперь я втройне восхищаюсь Лисом — уговорить её заочно назначить дату свадьбы с невестой, сбежавшей с двух предыдущих бракосочетаний — настоящий героизм. У зеркала я торопливо креплю фату к прическе, а Князев объясняет, что нужно ещё подписать заявление. Мой паспорт уже у него. Именно он был в том конверте, который передал папа. Я слишком привыкла везде предъявлять удостоверение и понятия не имела, что такая беспечность позволит без меня меня… выдать замуж. Блин-малин.

Шагая в кабинет Розы Степановны для того, чтобы уладить последние формальности, я переплетаю пальцы с пальцами Лиса. С трудом скрываю ликование, а крылья— новые и сильные, готовы нести меня вперед.

— Если ты выйдешь за меня замуж, тебе придётся отказаться от защиты Шестакова, — предупреждает Князев. — Конфликт интересов не позволит тебе продолжить работу по этому делу. А если не заявишь самоотвод, то тебя отведет Позднякова.

После вчерашнего я и сама размышляла над тем, как отказаться от защиты по делу Тима, избежав придания огласке событий в музыкалке, а тут — подарок, а не повод. Поэтому я с готовностью киваю, но Лису, оказывается, этого мало:

— Ты понимаешь, что для меня это на всю жизнь? — серьезно интересуется он, взявшись за дверную ручку.

Я удивленно поднимаю брови:

— Всего лишь?

Потому что на всю жизнь — это слишком мало. Но я уже дорожу каждой секундой.

39.Эпилог

17 июля, четверг

CallMyName—EMO,YOLO

Выпив кофе, собираюсь на очередное заседание по Лежнякову, но Ксюша считает иначе:

— Давай я схожу, все равно время свободное, пока Катя за меня жалобу пишет. А ты поезжай домой, зачем вообще в день рождения на работу пришла?

Поздравлять она будет вечером, а сейчас — ворчит.

— Я всегда работаю, — напоминаю я, на ходу отпивая кофе из кружки. — Дни рождения — это для детей, а для взрослых, особенно когда выпадает на будни, — это обычный рабочий день.

И всё же, сегодняшний праздник не похож на остальные. Потому что утро началось с поцелуев, цветов и подарков. Потом в спальню примчался Савка с охапкой черно-розовых шаров и нарисованной открыткой. За завтраком поздравления продолжились — пока в новой квартире кипит ремонт, мы переехали к папе — и с самого утра всей семьей пили чай с тортом.

Настроение настолько приподнятое, как в детстве, когда каждый праздник запоминался и казался волшебным, что я всерьез раздумываю над предложением устроить внеочередной выходной. Тяну с сомнением:

— Вообще-то у меня действительно есть кое-какие дела. Но в два часа ещё допрос Решетниковой в полиции.

— Я и туда могу зайти, у меня как раз ознакомление с экспертизами, — пожимает плечами Полуянова. — Езжай. А вечером увидимся.

Меня не приходится долго уговаривать, поэтому сполоснув чашку в раковине, я забираю с собой охапку букетов из офиса и спускаюсь на парковку. Свежепокрашенный Харриер поблескивает на солнце полированными крыльями и приветливо подмигивает огоньками снятой сигнализации.

Настоящее лето ворвалось в город неделю назад. Теперь приходится перебираться по улицам короткими перебежками от кондиционера к кондиционеру. Солнце слепит глаза. Блузка в мгновение становится мокрой. Даже дышать тяжело.

Оказавшись в прохладном салоне, я отвечаю на сообщения однотипными «спасибо» и сыплю непривычными смайликами. Со дня свадьбы мой круг общения стал шире в несколько раз, увеличившись за счет друзей и знакомых Ели. Ещё не успела понять, хорошо это или плохо.

С одной стороны, одной было комфортно, и интроверт внутри возмущенно топает ногами, но с другой: в том, что ты постоянно кому-то нужен есть особая прелесть. Это даёт ощущение твердой опоры и преимущества перед одиночками. К тому же, сами эти люди качественно сильно отличаются от знакомых того же Ярослава, для которого все вокруг были «связями». Для Князева все «друзья». Они приходят на выручку без просьб и договоренностей, воспринимая помощь как должное. И я внезапно ловлю себя на том, что сама готова отвечать тем же.

Парковка у небольшого частного медцентра заставлена машинами, но мне удаётся найти свободное место. Оглянувшись на оставленные на заднем сиденье цветы, рассчитываю, не завянут ли они на жаре. Но вряд ли визит в клинику займет много времени.

— Позавчера кровь сдавала на ХГЧ, пришло сообщение, что результат готов. — Объясняю я администратору на стойке-ресепшн.

Она устремляет взгляд в компьютер:

— Скажите фамилию, я сейчас посмотрю.

— Ро… — начинаю я, но тут же у усмешкой поправляю саму себя: — Князева. Простите, никак к новой фамилии не могу привыкнуть.

На мгновение администратор поднимает глаза от монитора, а потом смущенно возвращает обратно, но я успела заметить, как на её лице мелькнула улыбка. Ещё бы. Город слишком маленький, чтобы история о невесте, узнавшей о собственной свадьбе за десять минут до регистрации, не стала достоянием гласности. За несколько недель сплетня успела обрасти сотней невероятных подробностей, но вряд ли хоть кто-то кроме меня и Лиса знает историю полностью.Она началась слишком давно. Пусть правда останется нашей с Князевым тайной.

— Возьмите, Аниса Александровна. — Подавая листок из-за стойки администратор уже умело держит лицо. — Хорошего вам дня, благодарим за обращение в наш центр…

Я рассеянно киваю в ответ, потому что всё внимание занимают цифры на листе. Конечно, трактовать анализы должен врач. И референтные значения указаны просто так. Но наряду с задержкой критических дней и бледной второй полосой на тесте я только что получила дополнительное подтверждение тому, что скорее всего беременна. От этого осознания трепещет что-то внутри — бабочки, которые и без того порхают в животе со дня свадьбы щекочут крыльями ребра.

Цветы не успели завянуть, но аромат в машине стоит сладкий-сладкий, почти как на цветочном лугу десять лет назад. Я вообще стала в последние дни ощущать запахи так ярко, словно каждый из них впрыскивают в ноздри как аэрозоль от насморка.Ещё одно подтверждение. Но я и без него чувствую. Так же, как когда-то чувствовала Савку.

Только ощущения ожидания ребенка от мужчины, которого я бесконечно люблю существенно отличаются. Слишком многогранные, сильные, незнакомые. Настолько, что даже страшно немного, и поглядывая в зеркало заднего вида по пути домой, я то и дело ловлю на лбу вертикальную морщинку. Настоящую Марианскую впадину — слишком много сомнений в ней умещается.

Я ведь мечтала об этой беременности, еще когда считала, что Ели женится не на мне. Думала, ребенок станет отдушиной и напоминанием о том, что я потеряла. Но я ведь, оказывается, не потеряла, а получила то, что месяц назад даже представить себе не могла. До сих пор иногда не верю своему счастью. Повторяю мысленно, что Князев мой, легально, по-настоящему, и щиплю себя за локоть, чтобы удостовериться, что это не сон.И это не сон.

Мы ведь еле дождались окончания свадьбы, чтобы наконец остаться вдвоём и раствориться друг в друге. На сутки полностью отключили телефоны и пропали с радаров. В понедельник пришлось с трудом расстаться, чтобы выйти на работу и кое-как пережить день друг без друга, а потом нехотя, с трудом, впускать в тот уютный мир, в котором так хорошо вдвоём, остальные стороны жизни. Вплетать по ниточке, осторожно, чтобы не сломать.

Первым влился Савка. Он как ни в чём ни бывало вернулся в детскую и с прежним энтузиазмом принялся задавать Ели вопросы о муравьях и динозаврах. На изменение нашего статуса сын никак не отреагировал. Оказывается, он всё это время знал про свадьбу. Она и была тем самым мужским секретом, который сын хранил с непривычной для него бережностью.

Потом я заново познакомилась с родителями Князева, ведь теперь причин отказываться от приглашений на чай с ними и Лизой у меня больше не было. Но мне и не хотелось отказываться. Наоборот, хотелось узнать их ближе. Понять, как они сумели воспитать во всех отношениях идеального мужчину. В конце концов мне тоже это предстоит.А теперь возможно даже дважды.

С покупкой новой квартиры и временным переездом, частью нашей семьи стали папа и Полина Сергеевна. Кажется, они даже рады, потому что Ксенька теперь живет с Киром и в большом доме было скучно. Папа, конечно, ворчит, но Полина очень правдоподобно изображает радушие. Я въезжаю во двор, а она выглядывает из сеней:

— Ниса? Ты сегодня рано.

— Ксюша меня отпустила, — усмехаюсь я.

Папа куда-то уехал, а Ели на работе — места во дворе много. Я бросаю Харриер возле крыльца. Забираю с заднего сиденья цветы и пакеты с подарками. Брусчатка нагрелась на солнце. Жар чувствуется даже сквозь подошвы сандалий. Лаки в такую погоду предпочитает не высовываться из будки и лежит там, вывалив из зубастой пасти длинный розовый язык. Пожалуй, стоит взять с собаки пример и провести за подобным занятием оставшуюся часть дня. Полина спускается по ступенькам:

— Давай помогу.

Её доброжелательность каждый раз меня удивляет. Не знаю, сумела бы я проявить столько гостеприимства на её месте. Ладно бы к ним переехала только я, как дочь её мужа, но есть же ещё Ели и Савка, и кот… который, воспользовавшись открытой дверью сеней как раз выскочил на улицу.

— Арт! — возмущенно кричу я, но белый пушистый хвост уже мелькнул в траве у калитки, ведущей в сад. — Блин-малин, он же на карантине!

Позавчера Артас сожрал очередного жука, и мы всей семьей возили его в ветеринарную клинику.Тоже в очередной раз. Иногда мне кажется, что вся эта суета коту даже нравится и за неимением иных развлечений он периодически устраивает нам эмоциональные встряски. После уколов, капельниц и анализов ветврач строго-настрого запретила выпускать Арта на улицу, но он только что продемонстрировал, где видел все эти её рекомендации.

— Пойду ловить, — со вздохом сообщаю я.

Перспектива провести вечер дня рождения в ветклинике с каждой минутой становится всё реальней. Бросив сумку на заднее сиденье, я несусь в сад следом за котом, но его, естественно, уже и след простыл. Блин-малин. Арт теперь опытный и вряд ли позволит поймать себя до того, как сожрёт что-нибудь жужжащее или ядовитое.

— А-а-артик! — зову я, не слишком рассчитывая на успех. — А-а-арт! Кис-кис-кис!

В саду прохладно и я сбавляю шаг, смирившись с тем, что кота когда-нибудь всё равно обнаружу, как минимум по характерным звукам рвоты. Высокие яблони отбрасывают на тропинку тень и негромко шуршат листьями. Запах цветов и горячей земли смешался с ароматом томатной ботвы. Вдалеке шумит река, к ней я и направляюсь, на ходу продолжая размышлять.

Ребенок. Это значит, что через несколько месяцев я перестану носить высокие каблуки и вмещаться в узкие юбки. Что скоро по утрам начнет тошнить, а после обеда — клонить в сон. Что всё моё внимание, которое сейчас сконцентрировано только на Савке и Ели придётся делить еще на одного человека? Готова ли я к этому?А они готовы?

С тех пор, как мы сюда переехали, на берегу, появился широкий шезлонг, а между деревьями растянулась лента светодиодных фонариков. По вечерам в хорошую погоду Ели, Сава и папа рыбачат на пирсе, а мы с Полиной пьем чай, но сейчас здесь тихо и пусто.

— А-а-а-рт! — снова выкрикиваю я, но в ответ только плещет водой серебристая рыбка, выпрыгнувшая из реки, и тут же ныряет обратно.

Вместо того, чтобы устроиться на шезлонге, я снимаю сандалии и, бросив их в траву, сажусь на горячие доски пирса. Свешиваю ноги. До воды далеко, но кожу на ступнях всё равно холодит приятной прохладой.

В последние дни время бежало стремительно, спиннером крутя стрелки часов, и пауза воспринимается сознанием как нечто чуждое и неправильное. Я ложусь и закрываю глаза. Через несколько секунд доски перестают обжигать спину, а проникающее сквозь листву солнце мелькает под веками цветными пятнами, как в калейдоскопе.

Наверное, не стоит пока говорить Ели о ребенке. Он и так в одночасье обзавелся не только женой, но и сыном и котом. Тесть — отставной судья — тоже то ещё удовольствие. Князев серьезный, иногда даже чересчур. Кто знает, как он отреагирует. Решаю подождать, прежде чем взваливать на него новую порцию ответственности. Мысли, сомнения, туманные образы смешиваются разноцветным коктейлем, погрузившись в который, я незаметно для себя засыпаю.

Мне снится Арт, завернутый в детские пеленки. На все попытки укачать, кот истошно орёт, фыркает и выворачивается. Не знаю, чем мог бы закончиться этот странный сон, если бы не приятное ощущение поцелуя. Даже сквозь туманную дремотную пелену я ощущаю прикосновения мягких губ к скулам, лбу, щекам, ключицам. Кожу щекочет мягкая челка и теплое дыхание.

— Ты должен быть на работе, — сонно шепчу я, не открывая глаз.

На ощупь притягиваю Князева ближе за шею. Зарываюсь в волосы пальцами. Сама целую в ответ.

— Ксюша сказала, что ты уже освободилась, — Ели мягко усмехается. — А я так соскучился, что сразу после проверки поехал домой.

Работы у него столько, что позволить себе подобные вольности получается редко. Чаще он, наоборот, задерживается или таскает с собой папки с отчетами. Рада, что сегодня Лис решил сделать исключение, но на всякий случай осторожно интересуюсь:

— А суд?

Дел, по которым нужно поддерживать обвинение у него немало, но без лишних уточнений понятно о каком из них речь. У меня была масса причин отказаться от защиты Шестакова. То, что произошло в музыкалке осталось тайной для всех, а официальным поводом для отвода стал конфликт интересов. По делу Тима это скорее плюс, чем минус. Заявляя ходатайство о самоотводе, я, не удержавшись, встретилась с ним глазами. Выражение лица моего бывшего спарринг-партнера осталось непроницаемым, а взгляд он отвел первым.

— У тебя тут для двоих места маловато. — Подмечает Ели и, осторожно подхватив, поднимает меня с пирса. Прижимаюсь к его груди и крепче обнимаю за плечи, а муж продолжает: — Заседание завершилось за полчаса. Шестаков снова сменил адвоката, пришлось отложиться под ознакомление.

Пока Ели аккуратно опускает меня на шезлонг, открываю глаза, пытаясь понять отношение к сказанному:

— Тебя это расстроило?

— Нет, — он качает головой и хитро улыбается. — Нравится ему сидеть — пусть сидит. После побега из-под домашнего ареста меру пресечения всё равно больше не изменят. А в завершение судебного следствия я допрошу двух новых свидетелей. Они не только подтвердят причастность Тимура, но и предоставят доказательства его организаторской роли.

На шезлонге мягче, и места побольше. Довольно хмыкнув, я приподнимаюсь на локте, чтобы лучше его видеть:

— Ты что сам их нашел?

— Одного — сам. — Пожав плечами, Елисей садится рядом. Снимает туфли и, смешно шевелит пальцами на босых ногах. — С другим Костя помог.

Что же, если это так, Шестакова скорее всего осудят. Волнует ли меня это? С некоторых пор — нет. Поэтому вместо того, чтобы задавать новые вопросы, я с улыбкой киваю:

— Хорошо. — Любуюсь радостным удивлением в зеленых глазах и тянусь к воротнику белой рубашки: — Сколько времени у нас есть?

Ослабив узел темно-синего галстука, помогаю Ели стянуть его через голову. Он с улыбкой расстегивает пару верхних пуговиц:

— Час, может чуть больше. Потом Савка вернется из сада и начнут собираться гости.

Час вдвоём в нынешних реалиях — настоящая роскошь, но прежде, чем потянуться за поцелуем, я признаюсь:

— Я утром написала Ирке и попросила приехать к нам сегодня. — Решение кажется правильным, но я приняла его, не посоветовавшись и немного сомневаюсь: — Хочу предложить ей стать помощником в Фемиде, когда врачи разрешат. У Коси ведь есть неоконченное юридическое образование. Она попрактикуется какое-то время и возможно доучится…

Князев размышляет над сказанным, а потом кивает, но едва собирается что-то сказать, как в моём кармане звонит телефон. Номер незнакомый, но я догадываюсь, кто это может быть. Перевожу взгляд на Елисея. Он думает о том же и был бы рад, нажми я сейчас на красную сенсорную картинку, чтобы сбросить вызов. Но как бы сильно мне не хотелось его порадовать, я беру трубку и дерзко заявляю:

— Думала, ты позвонишь раньше.

Шестаков ведь ждал, что я приду к нему, чтобы подписать акт оказанных услуг и расторгнуть соглашение, но вместо меня пришла Ксюша и вместе с актом вручила Тиму копию искового заявления об установлении отцовства и взыскании алиментов. Она представляет интересы Константиновской на безвозмездной основе. Посовещавшись немного, мы решили, что так будет правильно.

— Неужели успела соскучиться? — с хрипловатой усмешкой интересуется Тим, а я ощущаю, как напрягается плечо Елисея под моей ладонью. — И вспоминала обо мне всё это время?

Очевидно, набирая мой номер в рабочее время, Шестаков рассчитывал застать меня одну и вряд ли догадывается, что его враг стал невольным свидетелем разговора. И хотя Ели слышит каждое слово и явно недоволен самим фактом этого звонка, он никак не выдаёт своего присутствия, лишь крепче обнимает за талию и не сводит с меня внимательного взгляда.

— С тех пор, как зажили последние синяки и ссадины, у меня отпали последние причины о тебе вспоминать, — парирую я с улыбкой, но улыбаюсь совсем не Тиму.

Собеседник игнорирует поддевку, очевидно времени у него не так уж много:

— Хотел поздравить тебя с днём рождения, Ниса.И пожелать научиться правильно выбирать мужчин, а то ты, оказывается, всё же вышла замуж за худшую из кандидатур.

В глазах Елисея мелькает раздражение. Наклонившись, я успокаивающе касаюсь пальцами его щеки. Отвечаю с усталой снисходительностью:

— Спасибо, за поздравление, Тимур. У меня тоже есть для тебя пожелание. Признай отцовство мировым соглашением. Генетическая экспертиза всё равно его докажет.

— Пусть докажет сначала, — фыркает собеседник и едко интересуется: — Может у тебя и по моему делу пожелания есть?

Благодушное настроение Елисея испаряется с каждой секундой, и мне это не нравится. Пора заканчивать разговор, он всё равно ни к чему хорошему не приведет:

— Есть, пожалуй, — я киваю и невесело усмехаюсь. — Пожелание бывшему другу от бывшего защитника: научись нести ответственность. Клоунадой в суде ты просто тянешь время. И оплати сыну операцию. Ты ведь можешь.

— То, что я могу… — скучающе начинает Тим, но его неожиданно прерывает Елисей, уставший быть молчаливым слушателем:

— Или это сделаю я.

Хорошо, что мы говорим по телефону, а не лично: Тимуру требуется секунда, чтобы ярость захлестнула его с головой:

— Не смей! — рычит он, но Ели, забрав у меня телефон произносит в трубку:

— Это ты не смей больше звонить моей жене. Никогда. — В нём сейчас нет злости, только спокойная уверенность атомного ледокола, знающего, что какой бы толщины ни был лёд, ему не устоять. — Это наша с тобой война. Ниса вышла из этой нескончаемой партии. Эндшпиль закончится в суде, и кто бы ни победил — мы остановимся. Нам с тобой давно не семь лет, Тимур, и даже не семнадцать. Живи своей жизнью. Кто знает, может тебе понравится.

Когда я вижу Князева таким, легко понимаю, как рыжий ботаник сумел десять лет контролировать главного хулигана школы. Шестаков ведь действительно всегда был способен на большее, но стратегия уверенной и жесткой манипуляции Лиса не позволяла его шалостям перешагнуть грань криминала. Почти.Пока в этой гармоничной паре не появилась я. Ели прав, для того чтобы их партия закончилась, мне просто нужно держаться в стороне. И сейчас сделать это — проще простого.

Ответ Тимура получается скомканным и коротким, а разговор моментально сходит на нет. Я отвожу от Елисея взгляд. Сажусь, вытянув ноги. Арт, абсолютно безразличный к моей охоте на него, с любопытством наблюдает за рыбой с пирса. Надеюсь, у него хватит ума не прыгать в реку.

Ели ждёт, что я выражу возмущение его самоуправством, но мне не хочется. На самом деле меня снова восхищает его продуманность и мудрость. Чем бы ни закончился суд, их войне с Тимом вскоре придёт конец, я в этом уверена. Князев ведь мыслит какими-то совершенно другими категориями, знает всё наперед, и всегда будет восприниматься мной как человек с другой планеты. Но от этого я люблю его только больше. Отвлеченно интересуюсь:

— Когда ты понял, что мы будем вместе? Неужели десять лет назад, делая предложение, ты осознавал, что всё между нами будет… так?

Лицо Ели становится серьезным, даже слишком, а ответ получается таким, что я сразу понимаю — тянуть с новостью о ребенке нет смысла. Вряд ли у меня получится запугать этого мужчину беременностью.Вряд ли человека с настолько железобетонной целеустремленностью можно чем-то запугать. Потому что на мой вопрос Ели отвечает всего одним словом:

—Двадцать.

Обрушившееся крыло музыкалки. Снег. Жвачка и одна куртка на двоих. Оказывается, трагедия тоже может стать началом чего-то волшебного и правильного, как случилось с нами. Хорошо, что мы вовремя это поняли и теперь точно не отпустим друг друга.

Блин-малин. Теперь я тоже говорю «мы», как Катя Шумилова. Но на самом деле можно срастись с другим человеком. Только если человек подходящий и по-настоящему твой. Любовь — это всё-таки не игра. Не партия в шахматы. Не вечная битва без правил. Это то, без чего жизнь теряет смысл.

И я рада, что нашла свой.

Конец