ВОССОЗДАТЬ последние дни шестерых людей, пропавших в море, оказалось задачей с очевидными трудностями. С одной стороны, я хотел написать полностью документальную книгу, способную стоять на собственных ногах как журналистская работа. С другой — я не хотел, чтобы повествование задохнулось под грузом технических подробностей и домыслов. Я обдумывал идею слегка беллетризовать отдельные фрагменты — разговоры, мысли героев, бытовые сцены — ради читабельности, но это грозило обесценить факты, которые мне удалось установить. В итоге я строго держался фактов, но подходил к ним как можно шире. Когда я не знал, что именно происходило на обречённом судне, я находил людей, переживших нечто подобное, и расспрашивал их. Их опыт, на мой взгляд, верно передаёт переживания, слова и, возможно, даже чувства шестерых на борту «Андреа Гейл».

Поэтому в книге присутствуют разные виды информации. Всё, что дано в прямых кавычках, было записано мной на формальном интервью — лично или по телефону — и подвергалось лишь минимальной редактуре ради грамматики и ясности. Все диалоги основаны на воспоминаниях живых людей и приводятся в форме диалога без кавычек. Ни один диалог не вымышлен. Радиопереговоры тоже основаны на чьих-то воспоминаниях и в тексте выделены курсивом. Цитаты из опубликованных источников даны курсивом и местами сокращены для лучшего вписывания в текст. Технические обсуждения метеорологии, волновой механики, остойчивости судов и тому подобного основаны на моих собственных библиотечных изысканиях и, как правило, не снабжены ссылками, но я считаю нужным порекомендовать «Океанографию мореплавания» Уильяма Ван Дорна — исчерпывающий и увлекательный труд о кораблях и море.

Короче говоря, я написал максимально полный рассказ о событии, которое никогда не будет известно до конца. Но именно этот непознаваемый элемент и сделал книгу интересной для написания — и, надеюсь, для чтения. У меня были сомнения насчёт названия «Идеальный шторм», но в конечном счёте я решил, что его смысл достаточно ясен. Слово «идеальный» я употребляю в метеорологическом значении: шторм, который не мог быть хуже. Я ни в коей мере не хочу проявить неуважение к погибшим морякам и тем, кто до сих пор о них горюет.

Мой личный опыт этого шторма ограничился тем, что я стоял на глостерском Бэк-Шор и смотрел, как тридцатифутовая зыбь накатывает на мыс Энн, но и этого хватило. На следующий день я прочёл в газете, что глостерское судно предположительно погибло в море, вырезал заметку и бросил в ящик стола. Сам того не зная, я начал писать «Идеальный шторм».

ОДНАЖДЫ зимним днём у побережья Массачусетса экипаж макрелевой шхуны заметил в воде бутылку с запиской. Шхуна шла по банке Джорджес — одному из самых опасных промысловых районов в мире, — и бутылка с запиской была явно недобрым знаком. Матрос выловил её из воды, сорвал с горлышка водоросли, и капитан, вытащив пробку, зачитал вслух перед собравшейся командой: «На банке Джорджес, без якорного каната, без руля, с течью. Двоих смыло за борт, все оставили надежду, потому что каната нет и руля нет. Кто найдёт эту записку — пусть передаст людям. Боже, смилуйся над нами».

Записка была с «Фалкон» — судна, вышедшего из Глостера годом ранее. С тех пор о нём не было ни слуху ни духу. Судно, потерявшее якорный канат на банке Джорджес, беспомощно несёт, пока не вынесет на мелководье, где прибой разбивает его в щепки. Кто-то из команды «Фалкон», должно быть, упёрся в койку в кубрике и лихорадочно писал при мечущемся свете штормового фонаря. Это был конец, и все на борту это понимали. Как ведут себя люди на тонущем корабле? Обнимают друг друга? Пускают по кругу виски? Плачут?

Этот человек писал; он уместил на клочке бумаги последние минуты двадцати человек на этом свете. Потом заткнул бутылку пробкой и выбросил за борт. Ни единого шанса, наверное, подумал он. А потом спустился обратно вниз. Глубоко вдохнул. Попытался успокоиться. Приготовился к первому удару воды.

МЯГКИЙ осенний дождь стекает сквозь деревья, и запах океана настолько густ, что его, кажется, можно слизнуть прямо с воздуха. По Роджерс-стрит грохочут грузовики, и на палубах судов перекликаются мужчины в футболках, заляпанных рыбьей кровью. Под ними океан вздымается к чёрным сваям и откатывается вниз, к ракушкам. Пивные банки и обломки пенопласта качаются на волне, а разлитая солярка переливается на поверхности, словно гигантские радужные медузы. Суда покачиваются и скрипят на швартовах, чайки ворчат, нахохлившись, и ворчат опять. Через Роджерс-стрит и за угол «Вороньего гнезда», через дверь и вверх по бетонным ступеням, по ковровой дорожке коридора, в одну из дверей слева, растянувшись на двуспальной кровати в двадцать седьмом номере, укрывшись простынёй, спит Бобби Шатфорд.

У него подбит глаз. По комнате разбросаны пивные банки и обёртки от еды, на полу — спортивная сумка, из которой вываливаются футболки, фланелевые рубашки и джинсы.

Рядом с ним спит его подруга, Кристина Коттер. Привлекательная женщина чуть за сорок, с рыжевато-русыми волосами и решительным, узким лицом. В комнате — телевизор, невысокий комод с зеркалом наверху и стул, какие бывают в школьных столовых. На пластиковой обивке — следы от сигарет. Окно выходит на Роджерс-стрит, где грузовики вползают в ворота рыбоперерабатывающих цехов.

Дождь всё идёт. Напротив — «Роуз Марин», где суда заправляются. Через узкую полоску воды — Государственный рыбный причал, где разгружают улов. Это, по сути, огромная парковка на сваях, а на дальнем её краю, за ещё одной полоской воды, стоят верфь и маленький парк, куда матери приводят играть детей. На парк смотрит с угла Хаскелл-стрит элегантный кирпичный дом, построенный знаменитым бостонским архитектором Чарльзом Булфинчем. Первоначально он стоял на углу Вашингтон-стрит и Саммер-стрит в Бостоне, но в 1850 году его подняли домкратами, перекатили на баржу и перевезли в Глостер. Именно здесь мать Бобби, Этель, вырастила четверых сыновей и двух дочерей. Последние четырнадцать лет она работает дневным барменом в «Вороньем гнезде». Дед Этель был рыбаком, обе её дочери встречались с рыбаками, и все четверо сыновей рыбачили — кто когда. Большинство до сих пор не бросили.

Окна «Вороньего гнезда» смотрят на восток, навстречу рассвету, на улицу, по которой на заре ездят рефрижераторы. Постояльцы редко залёживаются. Около восьми утра Бобби Шатфорд с трудом просыпается. У него льняно-русые волосы, впалые щёки и жилистое тело, знающее тяжёлую работу. Через несколько часов он должен быть на борту ярусника «Андреа Гейл», который уходит на месяц к Большой Ньюфаундлендской банке. Он может вернуться с пятью тысячами в кармане, а может не вернуться вообще. За окном всё сеет дождь. Крис стонет, открывает глаза и, щурясь, смотрит на него. Один глаз у Бобби — цвета переспелой сливы.

— Это я тебе так?

— Ага.

— Господи.

Она разглядывает его глаз. — Как я вообще туда дотянулась?

Они выкуривают по сигарете, натягивают одежду и на ощупь спускаются по лестнице. Металлическая противопожарная дверь выходит в задний переулок; они толкают её и идут к входу с Роджерс-стрит. «Воронье гнездо» — длинное здание в псевдотюдоровском стиле напротив рыбной компании «Дж. Б. Райт» и «Роуз Марин». Витринное стекло считается самым большим барным окном в городе. Для города, где барные окна нарочно делают маленькими, чтобы посетителей через них не выбрасывали, это серьёзное достижение. Внутри — старый бильярдный стол, телефон-автомат у двери и подковообразная барная стойка. «Бадвайзер» стоит доллар семьдесят пять, но зачастую в баре оказывается рыбак, только что вернувшийся с моря, — он угощает всех подряд. Рыбак не умеет держать деньги — они уходят как вода сквозь сеть; один завсегдатай набрал четыре тысячи долларов долга за неделю.

Бобби и Крис заходят и оглядываются. Этель за стойкой, и пара местных ранних пташек уже сжимают бутылки пива. Товарищ Бобби по команде, Багси Моран, сидит у стойки, слегка помятый. — Бурная ночка, а? — говорит Бобби. Багси хмыкает. Его настоящее имя — Майкл. У него длинные нечёсаные волосы, сумасшедшая репутация, и весь город его обожает. Крис приглашает его позавтракать вместе; Багси сползает с табурета и выходит за ними под мелкий дождь. Они залезают в двадцатилетнюю «Вольво» Крис, едут к «Уайт Хен Пантри» и вваливаются внутрь — глаза красные, головы раскалываются. Покупают сэндвичи и дешёвые солнечные очки, потом выбираются обратно в неотступную серость. Крис везёт их назад к «Гнезду», они подбирают тридцатилетнего Дэйла Мёрфи — ещё одного члена экипажа «Андреа Гейл» — и выезжают из города.

Прозвище Дэйла — Мёрф; здоровенный мужик, похожий на медведя-гризли, из Брадентон-Бич, Флорида. Лохматые чёрные волосы, жидкая бородка и раскосые, почти монгольские глаза; на него в городе оглядываются. У него трёхлетний сын — тоже Дэйл, — которого он обожает и этого не скрывает. Его бывшая жена Дебра трижды становилась чемпионкой юго-западной Флориды по боксу среди женщин, и, по всем законам природы, маленькому Дэйлу суждено вырасти крепышом. Мёрф хочет купить ему игрушек перед уходом в море, и Крис везёт троих в торговый центр у Гуд-Харбор-Бич. Они заходят в «Эймс», Бобби и Багси набирают термобельё и свитера на рейс, а Мёрф идёт вдоль полок и заваливает тележку самосвалами «Тонка», пожарными касками и лучевыми пистолетами. Когда тележка уже не вмещает, он платит, и все набиваются обратно в машину и едут к «Гнезду». Мёрф выходит, а остальные трое решают завернуть за угол в «Грин Таверн» — ещё по одной.

«Грин Таверн» похож на «Воронье гнездо» в миниатюре — тот же кирпич и фальшивый фахверк. Через дорогу — бар «Биллз». Втроём они образуют бермудский треугольник центра Глостера. Крис, Багси и Бобби заходят, усаживаются за стойку и заказывают по пиву. Телевизор работает; они рассеянно смотрят, болтают о предстоящем рейсе и вчерашнем безумии в «Гнезде». Похмелье понемногу отпускает. Они берут ещё по кружке, проходит с полчаса, и наконец заходит сестра Бобби, Мэри-Энн. Высокая блондинка, в которую тайно влюблены сыновья-подростки некоторых её подруг, но в ней есть что-то такое серьёзное и строгое, что Бобби всегда при ней подтягивается. — Ой, началось, — шепчет он.

Он прячет пиво за руку и опускает очки на подбитый глаз. Мэри-Энн подходит. — Ты меня что, за дуру держишь? — спрашивает она. Бобби достаёт пиво из-за спины. Она смотрит на его глаз. — Ну и красота, — говорит она.

— Я подрался в центре.

— Конечно.

Кто-то покупает ей винный коктейль, она делает пару глотков. — Я пришла убедиться, что ты сядешь на судно, — говорит она. — И нечего пить с такого утра.

Бобби — крупный, крепкий парень. В детстве он был хилым — у него был близнец, умерший через несколько недель после рождения, — но с годами окреп. Он играл в американский футбол на пустырях, где переломы случались каждую неделю. В джинсах и толстовке с капюшоном он выглядит настолько типичным рыбаком, что однажды фотограф снял его для открытки с видом набережной; и всё же Мэри-Энн — его старшая сестра, и сейчас не тот случай, чтобы ей возражать.

— Крис тебя любит, — говорит он вдруг. — Я тоже.

Мэри-Энн не знает, как реагировать. В последнее время она злится на Крис — из-за выпивки, из-за подбитого глаза, — но откровенность Бобби сбивает её с толку. Он никогда раньше ничего подобного ей не говорил. Она допивает свой коктейль и уходит.

КОГДА Крис Коттер впервые увидела «Воронье гнездо», она поклялась, что ни за что туда не зайдёт; это место казалось слишком уж в стороне — частью той жизни, от которой она хотела держаться подальше. Но так вышло, что она дружила с Мэри-Энн Шатфорд, и однажды Мэри-Энн затащила её за тяжёлую деревянную дверь и перезнакомила со всеми. Место оказалось отличным: люди угощали друг друга так же легко, как здоровались, Этель время от времени варила огромную кастрюлю рыбной похлёбки, и не успела Крис оглянуться — она стала завсегдатаем. Однажды вечером она заметила высокого молодого человека, который на неё смотрел, и ждала, что он подойдёт, но он так и не подошёл. У него было сухощавое, угловатое лицо, широкие плечи и какой-то робкий, стеснительный взгляд, от которого она подумала о Бобе Дилане. Одних глаз хватило. Он продолжал смотреть, но не подходил, и наконец двинулся к двери.

— Ты куда? — сказала она, загородив ему дорогу.

— В «Маринер».

«Айриш Маринер» был по соседству, и для Крис это был уже настоящий путь ко дну. Нет уж, думала Крис, я в «Гнезде», и хватит с меня, «Маринер» — это самое дно. И Бобби Шатфорд исчез из её жизни примерно на месяц. Она увидела его снова только в новогоднюю ночь.

— Я в «Гнезде», — рассказывает Крис, — а он через зал, и всё набито битком, и полное безумие, и уже скоро полночь, и мы наконец заговорили с Бобби и ушли на другую вечеринку. Мы были вместе, и да, я привела его к себе, и мы занимались своим делом, нашим пьяным делом, и я помню, как проснулась утром и посмотрела на него и подумала: «Боже мой, какой хороший человек, что я наделала?» Я сказала: вали отсюда, пока мои дети не проснулись, — и после этого он стал мне звонить.

Крис была в разводе с тремя детьми, Бобби разъехался с женой и имел двоих. Он подрабатывал барменом и рыбачил, чтобы расплатиться с алиментами, и жил то на Хаскелл-стрит, то в комнате над «Гнездом». (Там есть десяток-другой номеров, и стоят они сущие копейки, если знаешь нужных людей. Например, свою мать — бармена.) Вскоре Крис и Бобби стали неразлучны, словно знали друг друга всю жизнь. Как-то вечером, за коктейлями в «Маринер» — Крис всё-таки перешла эту грань — Бобби встал на колени и попросил её выйти за него. «Конечно, да!» — закричала она, и после этого совместная жизнь стала для них лишь вопросом времени.

Времени — и денег. Жена Бобби подала на него в суд за неуплату алиментов, и дело слушалось поздней весной 1991 года. Выбор был прост: заплатить или сесть в тюрьму прямо сейчас. Этель нашла деньги, после чего все пошли в бар приходить в себя. Бобби снова сделал предложение Крис — на этот раз при Этель, — а когда они остались вдвоём, сказал, что может получить место на «Андреа Гейл», если захочет. «Андреа Гейл» — известное промысловое судно, которым командовал старый друг семьи Билли Тайн. Тайн, по сути, унаследовал должность от прежнего капитана, Чарли Рида, который уходил из промысла меч-рыбы, потому что заработки начали падать. (На деньги, заработанные на «Андреа Гейл», Рид отправил троих детей в частный колледж.) Те времена кончились, но судно по-прежнему оставалось одним из самых прибыльных в гавани. Бобби повезло, что он получил на нём место.

— На промысле меч-рыбы большие деньги, я расплачусь по всем долгам, — сказал он Крис.

— Хорошо, а на сколько ты уходишь?

— На тридцать дней.

— Тридцать дней? Ты с ума сошёл?

— Мы были влюблены и ревновали друг друга, и я просто не могла себе этого представить, — говорит Крис. — Даже полдня не могла представить.

ЯРУСНИКИ также называют ярусниками, потому что их основная снасть — ярус — достигает в длину сорока миль. Ярус наживляется через равные промежутки и ставится, а затем выбирается ежедневно на протяжении десяти—двадцати дней. Суда следуют за меч-рыбой, как чайки за дневным траулером: летом — к Большой Ньюфаундлендской банке, зимой — в Карибское море, восемь-девять рейсов в год. Это крупные суда, приносящие большие деньги, и в порту они редко стоят дольше недели — только чтобы загрузиться снаряжением и сделать ремонт. Некоторые суда уходят ловить рыбу аж к берегам Чили, и для рыбаков в порядке вещей сесть на самолёт до Майами или Сан-Хуана, чтобы занять место на судне. Они уходят на два-три месяца, потом возвращаются, видятся с семьями и снова уходят в море. Это высшая лига рыболовного мира, и многие из них в итоге остаются там же, откуда начали. «Им не хватает мечты», — как выразился один местный.

Но у Бобби Шатфорда мечта как раз была. Он хотел остепениться, разобраться с финансовыми проблемами и жениться на Крис Коттер. По словам Бобби, его жена, с которой он разъехался, была из очень состоятельной семьи, и он не понимал, почему должен столько денег, — но суд, понятно, считал иначе. Свободен он будет только когда выплатит всё, а это семь-восемь рейсов на «Андреа Гейл» — год хорошей рыбалки. В начале августа 1991 года Бобби ушёл в свой первый в жизни рейс за меч-рыбой. Когда судно отходило от причала, он окинул взглядом парковку, но Крис уже уехала. Они решили, что смотреть, как любимый человек уходит в море, — плохая примета.

Крис не знала, когда Бобби вернётся, и через несколько недель стала подолгу сидеть у причала «Роузиз», откуда отходит «Андреа Гейл», высматривая её на горизонте. В Глостере есть дома, где в полу перед окном второго этажа протоптаны дорожки — женщины ходили туда-сюда, глядя в море. Крис не протоптала дорожек, но день за днём наполняла пепельницу в машине. В конце августа на побережье обрушился особенно сильный ураган — «Боб» — и Крис поехала к Этель; они только и делали, что смотрели канал погоды и ждали телефонного звонка. Ураган повалил целые рощи акаций на мысе Код, но с промыслового флота плохих новостей не пришло, и Крис, не успокоившись до конца, вернулась на свой наблюдательный пост у «Роузиз».

Наконец однажды вечером в начале сентября в квартире Крис зазвонил телефон. Звонила новая подруга Билли Тайна из Флориды. Завтра вечером приходят, сказала она. Я прилетаю в Бостон, сможешь встретить?

— Я была сама не своя, я сходила с ума, — говорит Крис. — Я забрала подругу Билли из Логана, и пока меня не было, судно пришло. Мы подъехали к «Гнезду», и через дорогу у «Роузиз» стояла «Андреа Гейл», и я метнулась через улицу, и дверь открылась, и это был Бобби. Он сказал: «А-а-а-а!» — и поднял меня на руки, и я обхватила его ногами, и мы так простояли, наверное, минут двадцать, я не могла от него отцепиться, не могла, прошёл целый месяц, и это было просто невозможно.

Весь бар наблюдал воссоединение через окно. Крис спросила Бобби, нашёл ли он открытку, которую она спрятала в его сумку перед отходом. Нашёл, сказал он. Читал каждый вечер.

— Ну конечно, — сказала Крис.

Бобби поставил её перед дверью и пересказал письмо слово в слово. — Ребята так надо мной издевались, что мне пришлось прятать его в журнал, — сказал он. Бобби затащил Крис в «Гнездо» и заказал ей выпить, и они чокнулись бутылками за его благополучное возвращение. Билли был там со своей подругой, которая висела на нём, Альфред звонил со стойки своей девушке в Мэн, а Багси уже вовсю заправлялся у бара. Вечер взмыл чуть ли не вертикально — все пили и орали, потому что вернулись домой живыми и были рядом с теми, кого любили. Бобби Шатфорд стал теперь членом экипажа одного из лучших ярусников Восточного побережья.

ОНИ провели месяц в море и взяли пятнадцать тонн меч-рыбы. Цены, однако, скачут так бешено, что команда ярусника часто понятия не имеет, как сходила, пока рыба не продана. Да и после этого возможны сюрпризы: бывает, что судовладельцы тайком договариваются с покупателем о заниженной цене, а потом втихую возмещают часть потерь. Так им не приходится делиться всей прибылью с экипажем. Как бы то ни было, «Андреа Гейл» сдала улов компании «О'Хара Сифудз» за $136 812 плюс ещё $4770 за небольшое количество тунца. Владелец, Боб Браун, первым делом вычел расходы на топливо, снасти, наживку, новый ярус, стоянку, лёд и сотню прочих мелочей, набежавших на тридцать с лишним тысяч. Это вычли из валовой выручки, и Браун забрал себе половину оставшегося — примерно $53 000. Общие расходы экипажа — еда, перчатки, береговая обслуга — были оплачены в кредит, а затем вычтены из другой половины, и остаток поделили между командой: почти $20 000 капитану Билли Тайну, по $6453 Пьеру и Мёрфи, $5495 Морану и по $4537 Шатфорду и Коско. Доли рассчитывались по стажу, и если Шатфорда с Коско это не устраивало — вольному воля, ищите другое судно.

Береговая неделя началась лихо. В первый же вечер, ещё до того, как рыбу даже осмотрели, Браун выписал каждому чек на двести долларов, и к рассвету эти деньги были в основном потрачены. Бобби заполз в кровать к Крис часа в два ночи, а четыре часа спустя выполз обратно — помогать разгружать улов. Его младший брат Брайан — сложённый как лесоруб и одержимый одним желанием: рыбачить, как братья — пришёл помогать, с ним ещё один брат, Расти. Боб Браун был на месте, и даже некоторые женщины пришли. Рыбу поднимали из трюма, перебрасывали на причал, а потом закатывали в холодные глубины «Роузиз». Затем вытащили двадцать тонн льда из трюма, отдраили палубу и уложили снаряжение. Рабочий день растянулся на восемь-девять часов. Под вечер Браун приехал с чеками на половину причитающейся суммы — остальное заплатят после того, как дилер продаст рыбу, — и команда перешла улицу в бар под названием «Прэттиз». Гулянка, если это было возможно, превзошла вчерашнюю. «Это в основном холостые парни, которым больше не на что спустить кучу денег, — говорит Чарли Рид, бывший капитан судна. — Пару дней они — короли. А потом снова уходят в море».

Короли или нет, но экипаж всё равно должен каждое утро являться на судно. За рейс неизбежно что-нибудь ломается — трос наматывается на гребной вал и приходится нырять, антенны сносит, рации отказывают. В зависимости от поломки ремонт занимает от нескольких часов до нескольких дней. Потом нужно перебрать двигатель: заменить ремни и фильтры, проверить масло, долить гидравлику, прочистить форсунки, свечи, протестировать генераторы. И наконец — бесконечное обслуживание палубного оборудования. Блоки надо смазать, тросы — сплеснить, цепи и тросы — заменить, ржавчину — зачистить и закрасить. Одна запущенная деталь может убить человека. Чарли Рид видел, как подъёмный блок упал на матроса и начисто оторвал ему руку; другой член экипажа забыл затянуть скобу.

Впрочем, с дисциплиной у команды не как в армии. За ту неделю Бобби несколько раз просыпался в «Гнезде», выглядывал в окно и заползал обратно в кровать. И винить его трудно: отныне его жизнь пойдёт жестокими короткими вспышками между долгими выходами в море, и всё, что у него останется на память, — фотографии, приклеенные к стене, да, может, письмо в сумке. И если мужчинам было тяжело, женщинам было ещё тяжелее. «Я как будто жила одну жизнь, а когда он возвращался — другую, — говорит Джоди Тайн, которая в итоге развелась с Билли. — Я терпела это долго и просто устала, он никогда бы не бросил рыбалку, хотя говорил, что хочет. Если бы ему пришлось выбирать между мной и судном — он выбрал бы судно».

Билли был исключением — он действительно любил рыбачить. Чарли Рид — тоже; отчасти поэтому они так хорошо ладили. «Это полная свобода — у меня всё уединение мира, — говорит Рид. — Никто не давит, ни из-за чего. И я вижу то, что другим не дано — киты выпрыгивают прямо у борта, дельфины идут за судном. Я ловил такое, чего и в книгах нет — реально жуткое, чудовищное на вид. А когда иду по улице в городе, все со мной уважительно: „Здорово, кэп, как дела, кэп". Приятно, когда семидесятилетний старик говорит тебе: „Здорово, кэп". Красота».

Наверное, надо быть капитаном, чтобы по-настоящему полюбить эту жизнь. (Чек на двадцать тысяч тоже помогает.) У палубных матросов нежных чувств к ремеслу обычно нет; для них рыбалка — каторжная, тупиковая работа, от которой они стараются избавиться при первой возможности. На поминальных службах в Глостере вечно говорят: «Рыбалка была его жизнью» или «Он погиб, занимаясь любимым делом», но по большей части это слова в утешение живым. По большей части молодые глостерские парни оказываются в море потому, что на мели и деньги нужны быстро.

Единственная, похоже, компенсация за такой отупляющий труд — столь же отупляющие кутежи. Рыбак, сошедший на берег после месяца в море, — это маленький денежный тайфун. Он не может избавиться от денег достаточно быстро. Покупает лотерейные билеты по пятьдесят штук и раздаёт по бару. Если что-то выпадает — берёт ещё пятьдесят и ставит выпивку за всех. Через десять минут он оставляет бармену двадцать долларов чаевых и заказывает по новой на весь бар; у тех, кто пьёт помедленней, выстраиваются по две-три бутылки. Когда бутылок скапливается слишком много, вместо них кладут пластиковые жетоны, чтобы пиво не нагревалось. (Говорят, когда кто-то отключается в «Айриш Маринер», начинаются споры, кому достанутся его жетоны.) Рыбак, вернувшийся из рейса, выглядит так, будто ему лень нагнуться за двадцаткой, если та упадёт на пол. Деньги толкают по стойке, как засаленные карты, и к закрытию недельный заработок вполне может быть спущен. Для некоторых делать вид, что деньги ничего не значат, — единственное утешение за то, чего они на самом деле стоили.

— Последняя ночь — о Боже, пьянка была просто за гранью, — рассказывает Крис. — Бар набит битком, и Багси в жутком настроении, потому что ни с кем не переспал, он прямо из себя выходил. Когда у тебя всего шесть дней, это, знаете, важно. Они пили всё больше и больше, и пора было уходить, а им не хватило ни времени на берегу, ни денег. Последним утром мы проснулись в «Гнезде», потому что нас совсем развезло, и у Бобби был этот огромный фингал — мы немного подрались, ну физически, — это был алкоголь, поверьте. Теперь я об этом думаю и не верю, что отпустила его в море в таком виде. Не верю, что отпустила его в море с подбитым глазом.

В 1850 году Герман Мелвилл написал свой шедевр — «Моби Дик», основанный на собственном опыте плавания на китобойном судне в Южных морях. Книга начинается с того, что рассказчик, Измаил, бредёт сквозь метель по Нью-Бедфорду, штат Массачусетс, в поисках ночлега. Денег у него немного; он проходит мимо одного заведения — «Скрещённые гарпуны» — и решает, что там «слишком дорого и весело». Следующее заведение называется «Меч-рыба», но и оно излучает слишком много тепла и добродушия. Наконец он набредает на «Кашалот». «Свет казался тусклым, — пишет он, — а обветшалый деревянный домишко выглядел так, будто его привезли откуда-нибудь с пожарища, и вывеска скрипела так жалобно и бедно, что я подумал: вот самое подходящее место, чтобы дёшево переночевать и выпить лучшего горохового кофе».

Чутьё его не подвело: его накормили горячим и уложили в одну кровать с каннибалом из Южных морей по имени Квикег. Квикег стал ему названым братом и в конечном счёте спас ему жизнь. С тех пор как существует рыбный промысел, существуют места, принимающие всех этих измаилов — и мёрфов, и багси, и бобби. Без них рыболовство, пожалуй, было бы и невозможно. Однажды вечером рыбак ввалился в «Воронье гнездо» пьяный в стельку после месяца в море. Купюры буквально сыпались у него из карманов. Грег, хозяин бара, забрал деньги — полный расчёт за рейс — и запер в сейф. Наутро рыбак спустился с несколько сконфуженным видом. Ну и ночка была, сказал он. И я просто не верю, сколько денег я спустил...

То, что человек способен поверить, будто пропил пару тысяч за одну ночь, многое говорит о рыбаках. А то, что бармен убрал деньги в сейф, — о том, как они выбирают бары. Они находят места, которые становятся им вторым домом — потому что настоящего дома у многих нет. Ну, мужики постарше — те обзавелись семьями, ипотеками и прочим, — но на ярусниках таких немного. Там в основном вроде Мёрфа, Бобби и Багси — парни, которые прожигают молодость с пачкой десяток и двадцаток в кармане. «Это дело молодое, дело холостяцкое», — говорит Этель Шатфорд.

Поэтому в «Вороньем гнезде» есть что-то от приюта. Оно принимает людей, даёт им место, даёт им подобие семьи. Одни, может быть, только вернулись с Большой Ньюфаундлендской банки, другие переживают свою собственную Северную Атлантику — развод, наркотики или просто паршивый год. Как-то раз в баре худой старик, потерявший племянницу от СПИДа, обнял Этель и просто держался за неё минут пять-десять. На другом полюсе — буйный коротышка-алкоголик по имени Уолли, ходячее свидетельство последствий жестокого обращения с детьми. На нём висит ворох запретительных предписаний, и время от времени он впадает в такую запредельную матерщину, что Этель приходится орать на него, чтобы заткнулся. Но она к нему неравнодушна, потому что знает, через что он прошёл в детстве. Как-то на Рождество она завернула подарок и дала ему утром. (Она имеет обыкновение это делать для всех, кто застрял наверху на праздники.) Весь день Уолли избегал его разворачивать, и наконец Этель сказала, что обидится, если он сейчас же не развернёт эту чёртову вещь. С неловким видом он медленно снял обёрточную бумагу — шарф или что-то такое — и вдруг самый буйный мужик в Глостере стоял перед ней и плакал.

— Этель, — сказал он, качая головой, — мне никто никогда не дарил подарков.

Этель Шатфорд родилась в Глостере и прожила всю жизнь в полумиле от «Вороньего гнезда». В городе, говорит она, есть люди, которые ни разу не ездили в Бостон — а это сорок пять минут, — и есть такие, кто ни разу не переезжал мост. Для понимания масштаба: мост перекинут через такой узкий пролив, что рыболовным судам трудно в нём развернуться. Во многих отношениях моста могло бы и не быть вовсе; немало горожан бывают на Большой Ньюфаундлендской банке чаще, чем, скажем, в соседнем городке по побережью.

Мост построили в 1948 году, когда Этель было двенадцать. Глостерские шхуны ещё ходили к Большой Ньюфаундлендской банке ловить треску с дори. Тем летом, вспоминает Этель, старших мальчишек отпускали с уроков — тушить лесные пожары, бушевавшие по мысу Энн; огонь прошёл через дикое место под названием Догтаун-Коммон — пустоши из болот и ледниковых морен, где когда-то обитали местные безумцы и отверженные. Мост был северной оконечностью бостонской кольцевой шоссе 128 и, по существу, принёс двадцатый век в центр Глостера. В семидесятых «обновление города» закатало набережную в асфальт, и вскоре здесь процветала наркоторговля и был один из самых высоких показателей смертности от передозировки героином в стране. В 1984 году глостерский ярусник «Валгалла» был задержан за перевозку оружия для Ирландской республиканской армии; оружие было куплено на наркоденьги ирландской мафии из Бостона.

К концу восьмидесятых экосистема банки Джорджес начала разрушаться, и город был вынужден пополнять бюджет, вступив в федеральную программу субсидированного жилья. Глостер предоставлял дешёвое жильё людям из других, ещё более бедных, городов Массачусетса, а взамен получал деньги от правительства. Чем больше людей принимали, тем выше росла безработица, что давило на рыболовную отрасль ещё сильнее. К 1991 году рыбные запасы были настолько истощены, что начали обсуждать немыслимое: закрыть банку Джорджес для всякого промысла — на неопределённый срок. Полтораста лет Джорджес, что у мыса Код, была кормилицей новоанглийского рыболовства; теперь она была почти пуста. Чарли Рид, бросивший школу после девятого класса ради работы на судне, видел, к чему всё идёт: «Ни один из моих детей не связался с рыбалкой, — говорит он. — Они просились со мной на судно, а я говорил: „Никуда я вас не возьму. Вдруг вам понравится — при всей этой каторге вдруг понравится"».

Этель работает в «Вороньем гнезде» с 1980 года. Она приходит в 8:30 утра во вторник, работает до 4:30 и потом часто остаётся выпить пару стаканов рома с колой. Так — четыре дня в неделю, иногда ещё и в выходные. Время от времени кто-нибудь из завсегдатаев приносит рыбу, и она варит похлёбку в подсобке. Разливает по пластиковым мискам, а остатки томятся в керамической мультиварке до конца дня. Посетители подходят, нюхают и время от времени зачерпывают.

Понятно, что к такому месту рыбак может привыкнуть. Занавешенные окна обладают неоценимым достоинством: изнутри всё видно, а снаружи — ничего. Весь бар может наблюдать, кто сейчас появится в их общей реальности, а потом задняя дверь предлагает альтернативу необходимости с этим разбираться. «Многих это спасло — от жён, подружек и прочего», — говорит Этель. Пьяных тоже видно: их силуэты шатко проплывают мимо окна, и Этель смотрит, как они замирают у двери, чтобы выпрямиться и набрать воздуха. А потом рывком распахивают тяжёлую бурую дверь и идут прямиком в угол к стойке.

Наверху живут от нескольких часов до нескольких лет, и порой поначалу трудно угадать, что из этого будет. Номер стоит $27,40 за ночь для рыбаков, дальнобойщиков и знакомых, и $32,90 для всех остальных. Есть и недельный тариф для долгосрочных постояльцев. Один человек прожил так долго — пять лет, — что покрасил стены и постелил ковёр. И ещё повесил на потолок пару люстр. Рыбаки, у которых нет банковского счёта, обналичивают чеки прямо в «Вороньем гнезде» (помогает, если у них есть долг перед баром), а те, у кого нет почтового адреса, могут получать корреспонденцию на бар. Это даёт им заметное преимущество перед налоговой, адвокатом или бывшей женой. Бармен, разумеется, принимает сообщения, фильтрует звонки и при случае может соврать. Телефон-автомат у двери имеет тот же номер, что и стационарный, и когда он звонит, посетители знаками показывают Этель — здесь они или нет.

В основном это бар людей, знающих друг друга; незнакомых приглашают выпить. В «Вороньем гнезде» трудно купить себе пиво самому и трудно уйти после одной кружки; если уж пришёл — сидишь до закрытия. Драк в «Гнезде» почти не бывает, потому что все слишком хорошо знакомы, но другие портовые бары — «Прэттиз», «Митчиз», «Айриш Маринер» — регулярно разносят сами себя. Этель работала в одном заведении, хозяин которого затевал столько драк, что она отказалась его обслуживать в его же собственном баре; то, что он был полицейским из дорожного патруля штата, дела не улучшало. Джон, ещё один бармен «Гнезда», вспоминает свадьбу, на которой жених с невестой повздорили, и жених ушёл, а за ним, как положено, потянулись все мужчины из компании. Разумеется, они завалились в ближайший бар, и в конце концов кто-то отпустил едкую шуточку в адрес тихого коренастого мужика, сидевшего в стороне. Тот встал, снял кепку и прошёл вдоль стойки, вырубая всю мужскую половину свадьбы одного за другим.

Ближе всего к такому в «Гнезде» был случай, когда в одном конце зала сидела кучка деревенщин, а в другом — несколько чернокожих дальнобойщиков. Дальнобойщики были завсегдатаями «Гнезда», а деревенщины — приезжими, как и компания взвинченных рыбаков, громко трепавшихся у бильярдного стола. В фокусе внимания этой нервной смеси были чёрный парнишка и белый, игравшие в бильярд и ругавшиеся, похоже, из-за наркотиков. Когда напряжение в зале выросло, один из дальнобойщиков подозвал Джона и сказал: «Слушай, не волнуйся, оба эти пацана — отбросы, и мы тебя поддержим в любом случае».

Джон поблагодарил и вернулся мыть стаканы. Рыбаки только что вернулись из рейса и были в стельку, деревенщины бурчали едва приглушённые комментарии насчёт публики, и Джон просто ждал, когда пробку вышибет. Наконец один из деревенщин подозвал его и кивнул через зал на чернокожих дальнобойщиков.

— Жаль, что приходится их обслуживать, но закон есть закон, — сказал он.

Джон подумал секунду и ответил: — Ага, и мало того — они все мои друзья.

Он подошёл к бильярдному столу и вышвырнул пацанов, потом повернулся к рыбакам и сказал, что если им нужны неприятности — их тут хватает. Друзья Джона были не из мелких, и рыбаки дали понять, что всё поняли. Деревенщины наконец ушли, и к концу вечера всё было как всегда.

— Тут приличная публика, — говорит Этель. — Иногда забредают буйные ловцы гребешков, но в основном это просто друзья. Один из лучших вечеров у меня был, когда зашёл ирландец и заказал пятьдесят кружек пива. Было мёртвое воскресенье, и я только посмотрела на него. Он сказал, что его друзья сейчас подойдут, и точно — ввалилась целая ирландская футбольная команда. Они жили в Рокпорте, а это сухой город, и они просто пошли пешком. Прошагали по шоссе 127 все пять миль, и мы были первым заведением на пути. Они пили пиво так быстро, что мы продавали его прямо из ящиков. Они стояли на столах и пели на три голоса.

РАННИЙ рыбный промысел в Глостере был занятием грубым и одним из самых смертоносных. Уже в 1650-х годах экипажи из трёх человек уходили вдоль побережья на неделю в маленьких открытых лодках, где балластом служили камни, а мачты стояли без вант. В сильный ветер мачты иногда сносило. Рыбаки носили просмолённые парусиновые шапки, кожаные фартуки и сапоги из бычьей шкуры, известные как «реджеки». Кормили скудно: на недельный выход один глостерский шкипер записал в провиант четыре фунта муки, пять фунтов свиного сала, семь фунтов морских сухарей и «немного новоанглийского рома». Трапезы, если это можно так назвать, проходили на палубе, под открытым небом, потому что укрыться внизу было негде. Что Бог пошлёт — то и принимай.

Первыми глостерскими судами, достойными этого названия, были тридцатифутовые чебакки. Они несли две мачты, смещённые к носу, имели острую корму и надстройки в носу и на корме. Нос хорошо держал волну, а высокая корма защищала от попутного моря. В кубрик были втиснуты пара коек и кирпичный камин, в котором коптили сорную рыбу. Это было для команды — треска слишком дорога, чтобы тратить её на них. Каждую весну чебакки скребли, конопатили, смолили и отправляли на промысел. На месте суда становились на якорь, и рыбаки ловили на ручную удочку через низкий борт посередине. У каждого было своё место — «бёрт». Его тянули по жребию и сохраняли за собой на весь рейс. Ловили на две лесы на глубине от двадцати пяти до шестидесяти саженей (150–360 футов), с десятифунтовым свинцовым грузилом, которое поднимали по нескольку десятков раз в день. Плечевые мышцы, нажитые за годы такой работы, делали рыбаков узнаваемыми на улице. Их называли «ручниками», и люди уступали им дорогу.

Капитан ловил свою рыбу наравне со всеми, и оплата зависела от того, сколько каждый поймал. Из рыбы вырезали языки и складывали в отдельные вёдра; в конце дня шкипер заносил цифры в журнал, а языки выбрасывал за борт. Трюм набивали пару месяцев — рыбу либо сушили, либо, позднее, хранили во льду — и шли домой. Некоторые капитаны, попав на косяк, не могли остановиться и грузили судно, пока палуба не уходила почти под воду. Это называлось «загрузка по ватерлинию», и в непогоду такое судно оказывалось в смертельной опасности. Обратный путь занимал пару недель, и рыба оседала под собственным весом, выдавливая из себя лишнюю влагу. Команда откачивала воду за борт, и перегруженные банковские шхуны постепенно всплывали из моря по мере приближения к порту.

К 1760-м годам Глостер имел семьдесят пять рыболовных шхун — примерно шестую часть новоанглийского флота. Треска была настолько важна для экономики, что в 1784 году деревянную скульптуру — «Священную треску» — повесили в Капитолии Массачусетса по инициативе богатого политика по имени Джон Роу. Доходы от одного лишь новоанглийского тресколовства ко времени Революции превышали миллион долларов в год, и Джон Адамс отказался подписывать Парижский мирный договор, пока британцы не предоставят американцам право ловить рыбу на Большой Ньюфаундлендской банке. Итоговое соглашение гласило, что американские шхуны могут свободно ловить в канадских территориальных водах и сходить на берег в безлюдных частях Новой Шотландии и Лабрадора для засолки и сушки улова.

Треска делилась на три категории. Лучшую, так называемую «дюнную рыбу», ловили весной и отправляли в Португалию и Испанию, где она стоила дороже всего. (В лиссабонских ресторанах до сих пор подают бакалау — сушёную треску.) Следующий сорт продавали на внутреннем рынке, а худший — «отбросную рыбу» — использовали для кормления рабов на карибских сахарных плантациях. Глостерские торговцы уходили в Карибское море с трюмами, набитыми солёной треской, и возвращались с ромом, патокой и тростниковым сахаром; когда британцы перекрыли эту прибыльную торговлю во время войны 1812 года, местные капитаны просто выходили в безлунные ночи на судах поменьше. Промысел на банке Джорджес открылся в 1830-х, первая железнодорожная ветка дошла до Глостера в 1848 году, и тогда же появились первые ледовые компании. К 1880-м — расцвету рыболовных шхун — в глостерской гавани стояло четыре-пять сотен парусников. Говорили, что до Роки-Нек можно дойти по палубам, не замочив ног.

Треска была благословением, но сама по себе не объяснила бы такого богатства. В 1816 году рыбак с мыса Энн по имени Абрахам Лурви изобрёл макрелевый джиг, насадив стальной крючок на каплевидный кусок литого свинца. Свинец не только служил грузилом, но и, дёргаясь вверх-вниз, становился неотразимым для макрели. После двух веков наблюдений за этой неуловимой рыбой, проходившей такими плотными косяками, что вода меняла цвет, новоанглийские рыбаки наконец нашли способ её ловить. Глостерские капитаны забросили федеральную субсидию на треску и пошли к острову Сейбл, выставив людей на краспицы высматривать характерное потемнение воды — признак макрели. «Косяк!» — кричали они, судно разворачивалось против ветра, и в воду летела молотая рыбная приманка — «прикорм». Чем протухшей был прикорм, тем лучше привлекал рыбу; запах гнили по ветру означал, что где-то наветренней идёт макрелевая шхуна.

Джиг на макрель работал хорошо, но рано или поздно янки должны были придумать что-нибудь поэффективнее. В 1855 году изобрели кошельковый невод — сеть длиной 1300 футов из просмолённой бечёвки, с грузилами по нижнему краю и пробковыми поплавками по верхнему. Невод укладывали в дори, которую буксировали за шхуной, и когда обнаруживали рыбу, дори быстро обводила косяк и стягивала сеть. Сеть поднимали на борт, рыбу потрошили, обезглавливали и бросали в бочки с солью. Иногда косяк ускользал прежде, чем сеть затягивалась, и экипаж вытаскивал пустоту — «водяной улов»; в другие разы сеть была так полна, что её едва удавалось поднять лебёдкой.

Кошельковый лов считался тогда занятием почти щегольским, и вскоре тресколовы изобрели собственный аналог. Он назывался бочковый ярус, и если он эффективнее убивал рыбу, то и людей убивал эффективнее. Теперь рыбаки работали не с борта шхуны, а уходили от неё в шестнадцатифутовых деревянных дори. Каждая дори несла полдюжины трёхсотфутовых ярусов, уложенных в бочонки, с наживлёнными крючками. Экипажи выгребали утром, выставляли ярусы и выбирали их каждые несколько часов. На каждой дори — тысяча восемьсот крючков, на каждой шхуне — десять дори, во флоте — несколько сотен судов. У донной рыбы было по нескольку миллионов шансов в день погибнуть.

Однако выбирать треть мили яруса со дна — работа каторжная и в плохую погоду смертельно опасная. В ноябре 1880 года двое рыбаков, Ли и Дивайн, вышли на дори от шхуны «Дип Уотер». Ноябрь на Большой Ньюфаундлендской банке страшен на любом судне, а на дори — чистое безумие. Их накрыло боковой волной при выборке яруса, и обоих выбросило за борт. Дивайн сумел вскарабкаться обратно в лодку, но Ли, утянутый вниз сапогами и зимней одеждой, начал тонуть. Он ушёл на несколько саженей, когда его рука нащупала ярусный линь, уходивший к поверхности. Он стал подтягиваться.

Почти сразу правая рука напоролась на крючок. Он рванул руку, оставив на зазубренном стальном жале кусок пальца — как кусок селёдки на наживке, — и продолжал тянуть себя вверх, к свету. Наконец он вынырнул и перевалился обратно в дори. Лодка была почти полна воды, и Дивайн, отчаянно вычерпывавший, не мог ему помочь. Ли потерял сознание от боли, а когда очнулся, схватил ведро и стал вычерпывать тоже. Надо было опорожнить лодку до следующей волны. Через двадцать минут опасность миновала, и Дивайн спросил Ли, не нужно ли ему вернуться на шхуну. Ли покачал головой и сказал, что надо закончить выборку. Следующий час он тянул снасть из воды изувеченной рукой. Таков был дориевый промысел в годы его расцвета.

Бывают, впрочем, смерти и пострашнее той, что едва не настигла Ли. Тёплые воды Гольфстрима встречаются с Лабрадорским течением над Большой Ньюфаундлендской банкой, и в результате возникает стена тумана, налетающая без всякого предупреждения. Экипажи дори, выбиравшие снасть, попадали в туман и просто исчезали. В 1883 году рыбак по имени Говард Блэкберн — до сих пор герой Глостера, местный аналог Поля Баньяна — потерял своё судно и провёл три дня в открытом море в январскую бурю. Его напарник по дори умер от переохлаждения, а Блэкберну пришлось заморозить собственные руки на рукоятках вёсел, чтобы продолжать грести к Ньюфаундленду. В итоге он потерял все пальцы. Он добрался до безлюдного берега и несколько дней блуждал, прежде чем его нашли.

Каждый год приносил историю выживания, почти столь же страшную, как у Блэкберна. Годом ранее двое были подобраны южноамериканским торговым судном после восьми суток в дрейфе. Они оказались в Пернамбуку, Бразилия, и добирались домой два месяца. Время от времени экипажи дори даже уносило через Атлантику — они дрейфовали с пассатами, питаясь сырой рыбой и росой. У этих людей не было способа сообщить семьям, что они живы; они просто нанимались на корабль до дому и через несколько месяцев возвращались по Роджерс-стрит — как мертвецы, вставшие из могил.

Для семей, оставшихся на берегу, дориевый промысел породил новый вид ада. Теперь было не просто горе потери — теперь была ещё и мука неизвестности. Пропавшие экипажи дори могли объявиться в любой момент, и поэтому семьи никогда не знали наверняка, что пора горевать и жить дальше. «Мы видели отца, который утром и вечером поднимался на вершину холма с видом на океан, — писала газета «Провинстаун Адвокат» после страшной бури 1841 года, — и, усевшись, часами смотрел вдаль, обшаривая горизонт... в надежде разглядеть хоть точку, за которую можно зацепиться».

И они молились. Поднимались по Проспект-стрит на крутой холм, называемый Португальским, и стояли под двумя колокольнями церкви Богоматери Благого Плавания. Колокольни — одна из самых высоких точек Глостера, и входящие суда видят их за много миль. Между колокольнями стоит скульптура Богородицы, с любовью и тревогой глядящей на свёрток в руках. Это Богородица, которой вверена безопасность местных рыбаков. Свёрток в её руках — не младенец Иисус; это глостерская шхуна.

ПОСЛЕ того как Мэри-Энн уходит из «Грин Таверн», Крис и Бобби допивают и говорят Багси, что ненадолго отлучатся. Выходят из барного полумрака в мягкий серый свет Глостера под дождём и переходят улицу к «Биллз». Бобби заказывает пару «Бадвайзер», а Крис выуживает из кармана монетку и звонит с автомата подруге Тее. Они с Теей когда-то были соседками в муниципальном доме, и Крис надеется одолжить её квартиру на время — чтобы по-человечески попрощаться с Бобби. Ей хочется побыть с ним наедине, а заодно, может, помочь Багси. Вдруг Тея им заинтересуется — он через несколько часов уходит к Большой Ньюфаундлендской банке, но мало ли.

Тея говорит: заходите когда хотите. Крис вешает трубку и возвращается к стойке. Похмелье Бобби превратилось в зверский голод; они допивают пиво, бросают доллар на стойку и выходят. Едут через город к закусочной «Сэмми Джейз» и берут ещё два пива, рыбные котлеты и бобы. Рыбные котлеты — любимая еда Бобби, и он их не увидит, пока не вернётся на берег. Последнее, что рыбаки хотят есть в море, — это рыба. Они быстро расправляются с едой, подбирают Багси и едут к Этель. Крис поругалась с бойфрендом Этель, и ей нужно забрать все свои вещи. Дождь ещё моросит, всё кажется тёмным и гнетущим; они таскают коробки вниз по лестнице и грузят в «Вольво». Набивают машину лампами, одеждой, комнатными цветами, потом сами кое-как влезают и едут через город к муниципальным домам на Артур-стрит.

Тея на Багси не клюнула — оказалось, у неё уже есть парень. Вчетвером они сидят, болтают, пьют пиво, а потом мужчины осознают страшное: они забыли хот-доги. Мёрф, на котором закупка еды для рейса, сам хот-доги не купит, так что если они их хотят — надо ехать самим. Они едут в «Кейп Энн Маркет», Бобби и Багси забегают в магазин и через несколько минут выходят с хот-догами на пятьдесят долларов. Уже вторая половина дня, времени всё меньше. Крис везёт их обратно по Роджерс-стрит, мимо «Уолгринз», «Америколд» и «Гортонз», и сворачивает на гравийную площадку позади «Роуз Марин». Бобби и Багси вылезают со своими хот-догами и прыгают с причала на палубу «Андреа Гейл».

Глядя, как мужчины возятся на судне, Крис думает: этой зимой Бобби будет в Брадентоне, следующим летом — снова здесь, но на месяц за раз будет уходить в море, и ничего тут не поделаешь; Бобби — рыбак и должен кучу денег. Зато у них есть план. Бобби подписал распоряжение, чтобы Боб Браун выдал его расчётный чек за прошлый рейс Крис, и она собирается на эти деньги — почти три тысячи — погасить часть его долгов и снять квартиру в Лэнсвилле, на северном берегу мыса Энн. Может, тогда они будут меньше торчать в «Гнезде». И у неё намечены две работы: одна в «Олд Фарм Инн» в Рокпорте, другая — присматривать за умственно отсталым сыном знакомой. Они справятся. Бобби будет много уезжать, но справятся.

Вдруг с судна доносятся крики: Багси и Бобби стоят на причале лицом к лицу под дождём и вырывают друг у друга канистру с отбеливателем. Кулаки наготове, канистра мотается туда-сюда, и в любой момент один из них может заехать другому. Не заехал; Бобби наконец отворачивается, сплёвывает, матерится и идёт обратно на судно. Краем глаза Крис замечает ещё одного рыбака — Салли, — идущего через гравийную площадку к её машине. Он подходит и наклоняется к окну.

— Я только что получил место на судне, — говорит он, — заменяю какого-то парня, который отказался. — Он кивает на Бобби и Багси. — Ты видишь это? Тридцать дней вместе, а уже начинается?

«АНДРЕА ГЕЙЛ» на профессиональном языке — это ярусник западной компоновки с наклонным форштевнем и скуловыми обводами. Это значит, что нос у неё с большим наклоном, сечение корпуса почти прямоугольное, а рубка расположена не на корме, а в носовой части, на приподнятой палубе, называемой «вэйлбек». Длина — семьдесят два фута, корпус — из сплошной сварной стальной обшивки, построена в Панама-Сити, Флорида, в 1978 году. Дизельный двигатель с турбонаддувом мощностью 365 лошадиных сил, максимальная скорость — до двенадцати узлов. На борту — семь спасательных жилетов первого класса, шесть спасательных костюмов «Империал», аварийный радиобуй (EPIRB) на 406 мегагерц, второй EPIRB на 121,5 мегагерц и автоматически надувной спасательный плот «Гивенс». Сорок миль моноволоконной лесы с разрывной нагрузкой 700 фунтов, тысячи крючков и место для пяти тонн наживки. Льдогенератор, производящий три тонны льда в сутки, стоит на вэйлбеке, а рубка напичкана современной электроникой: радар, LORAN, однополосная радиостанция, УКВ, спутниковый приёмник погоды. На борту есть стиральная машина с сушилкой, а камбуз отделан под дерево и оснащён четырёхконфорочной плитой.

«Андреа Гейл» — одно из самых прибыльных судов в глостерской гавани, и Билли Тайн с Багси Мораном проехали всю Флориду, чтобы занять на ней места. Единственный ярусник в гавани, способный её переловить, — «Ханна Боден», которой командует выпускница Колби-колледжа Линда Гринло. Гринло — не только одна из немногих женщин в этом деле, но и один из лучших капитанов на всём Восточном побережье. Год за годом, рейс за рейсом она зарабатывает больше почти всех. Оба судна — «Андреа Гейл» и «Ханна Боден» — принадлежат Бобу Брауну и берут столько рыбы, что сын Этель, Рики, бывало, звонил с Гавайев узнать, не стоит ли какое-нибудь из них в порту. Когда «Ханна Боден» разгружает улов в Глостере, цены на меч-рыбу падают на другом конце света.

Пока, однако, второй рейс Билли на «Андреа Гейл» начинается скверно. Парни всю неделю пили по-чёрному, и настроение у всех поганое. Никто не хочет снова выходить в море. Последние несколько дней почти любая попытка поработать на судне перерастала либо в ссору, либо в повод перейти через дорогу к бару. Уже 20 сентября, поздновато для выхода в сезон, и Тайн едва набирает полный экипаж. Альфред Пьер — огромный, добрый ямаец из Нью-Йорка — засел с подругой в одном из номеров наверху в «Гнезде». То говорит, что идёт, то что не идёт — весь день так. Бобби где-то на другом конце города с подбитым глазом и похмельем. Багси в скверном настроении, потому что не нашёл женщину. Мёрф жалуется на деньги и скучает по сыну. И — последняя капля — новый член экипажа утром ушёл без всяких объяснений.

Его звали Адам Рэндалл, и он должен был заменить Дага Коско, ходившего в прошлый рейс. Рэндалл приехал из Ист-Бриджуотера, Массачусетс, с тестем — устроиться на работу; подъехал к грунтовой стоянке за «Роузиз» и вышел осмотреть судно. Рэндаллу было тридцать — поджарый, красивый, с копной белокурых волос рок-звезды и холодными голубыми глазами. Сварщик, инженер, аквалангист, рыбачил всю жизнь. Он с одного взгляда отличал ненадёжное судно — он называл их «плитами» — и «Андреа Гейл» была чем угодно, только не этим. Она выглядела так, будто выдержит лобовой удар авианосца. Кроме того, он знал почти весь экипаж, а подруга практически велела не возвращаться, если он не возьмёт эту работу. Три месяца без заработка. Он прошёл обратно через стоянку, сказал тестю, что у него нехорошее чувство, и они вместе уехали — в бар.

Предчувствия нередки у людей, чья работа может стоить им жизни, а в промышленном рыболовстве — до сих пор одном из самых опасных занятий в стране — предчувствия случаются постоянно. Фокус в том, чтобы понять, когда к ним прислушаться. В 1871 году кок по имени Джеймс Нельсон нанялся на шхуну «Сэйчем», уходившую на банку Джорджес. Однажды ночью его разбудил повторяющийся сон, и он побежал на корму к капитану. Ради бога, уходите с банки, молил он, мне снова снился этот сон. Я дважды терпел кораблекрушение после такого сна.

Капитана звали Венцель, старый морской волк. Он спросил, что за сон. — Я вижу женщин в белом, стоящих под дождём, — ответил Нельсон.

Ветра почти не было, и Венцель не впечатлился. Велел Нельсону возвращаться в койку. Вскоре задул лёгкий бриз. Через час штормило, и «Сэйчем» легла в дрейф под зарифлённым фоком. Корпус начал расходиться, и команда встала к помпам.

Они не справлялись с течью, и Венцель отчаянно просигналил находившейся поблизости глостерской шхуне «Пескадор». «Пескадор» спустила дори и сняла экипаж «Сэйчем». Через полчаса «Сэйчем» легла на борт, ушла носом в воду и затонула.

И сегодня к чутью прислушиваются, и страхи принимают всерьёз. Рэндалл ушёл, и у Тайна образовалось ещё одно свободное место. Он обзвонил знакомых и нашёл двадцативосьмилетнего Дэвида Салливана. Салли, как его зовут, был в городе знаменит тем, что однажды морозной январской ночью спас весь экипаж. Его судно, «Хармони», стояло привязанным к другому судну, когда начало набирать воду в открытом море. Его экипаж кричал о помощи, но не мог разбудить людей на соседнем судне, и тогда Салли прыгнул за борт и перебрался по тросу, волоча ноги через ледяную Северную Атлантику. Салливан, другими словами, был из тех, кого хочешь иметь на борту.

Тайн сказал, что заберёт его через полчаса. Салли собрал сумку и сделал несколько звонков — предупредить, что уходит надолго. Вечерние планы отменялись; его жизнь замирала на месяц. Билли заехал около двух, и они вернулись к «Роузиз» как раз к тому моменту, когда Бобби и Багси сцепились. Чудесно, подумал Салли. Он остановился поздороваться с Крис, а потом Билли отправил его в «Кейп Энн Маркет» за продуктами на рейс. Мёрф поехал с ним. В кармане у Салли лежали $4000 наличными.

В промышленном рыболовстве всё, похоже, доведено до крайности. Рыбаки работают не так, как нормальные люди: месяц в море, потом неделя сплошного праздника. Зарабатывают тоже не как все: возвращаются либо на мели, либо с уловом на четверть миллиона в трюме. И когда они закупают продукты на месяц, это не то, что нормальный человек назвал бы «поход в магазин», — это розничная катастрофа библейских масштабов.

Мёрф и Салли едут в «Кейп Энн Маркет» на шоссе 127 и принимаются шагать вдоль полок, сгребая еду в тележки охапками. Пятьдесят буханок хлеба — хватает заполнить две тележки. Сто фунтов картошки, тридцать фунтов лука, двадцать пять галлонов молока, стейки на восемьдесят долларов. Каждую полную тележку они откатывают в конец зала и берут новую. Стадо тележек растёт — десять, пятнадцать, двадцать штук, — и покупатели нервно косятся и уступают дорогу. Мёрф и Салли хватают всё что хотят и помногу: мороженые сэндвичи, кексы «Хостесс», бекон с яйцами, арахисовое масло, стейки портерхаус, шоколадные хлопья, спагетти, лазанью, замороженную пиццу. Всё — лучшего качества, и единственное, чего они не берут, — рыба. Напоследок — тридцать блоков сигарет, на целую тележку, — и они сгоняют свои тележки, словно стадо стальных бычков. Магазин открывает для них две кассы, и пробивают полчаса. Итог почти разоряет Салли; он платит, пока Мёрф подгоняет грузовик к погрузочной рампе, и они забрасывают всё в кузов, а потом везут на причал «Роузиз». Пакет за пакетом они спускают четыре тысячи долларов продуктов в трюм «Андреа Гейл».

На «Андреа Гейл» есть небольшой холодильник на камбузе и двадцать тонн льда в трюме. Лёд не даёт наживке и продуктам испортиться на пути туда, а меч-рыбе — на пути обратно. (В крайнем случае он годится и для хранения мёртвого члена экипажа: однажды на «Ханна Боден» умер старый рыбак-алкоголик, и Линде Гринло пришлось спустить его в трюм, потому что береговая охрана отказалась высылать вертолёт.) Промышленное рыболовство без льда попросту невозможно. Без дизелей — может быть; без LORAN, факсов погоды, гидравлических лебёдок — может быть; но не без льда. Свежую рыбу иначе не доставишь на рынок. В старые времена банковские рыбаки заходили в Ньюфаундленд солить и сушить улов перед обратной дорогой, но с приходом железных дорог в 1840-х всё изменилось. Внезапно еду стало можно перевозить быстрее, чем она портилась, и ледовые компании выросли буквально за ночь. Они резали лёд из прудов зимой, засыпали его опилками и продавали шхунам летом. Правильно упакованный лёд хранился так долго — и стоил так дорого, — что его возили в Индию и всё равно оставались в прибыли.

Рынок свежей рыбы изменил промысел навсегда. Капитаны шхун больше не могли возвращаться домой не спеша с трюмом солёной трески — теперь это была гонка. Несколько гружёных шхун, входящих в порт одновременно, могли обвалить рынок и погубить всех, кто шёл следом. В 1890-х одна шхуна была вынуждена сбросить двести тонн палтуса в глостерскую гавань, потому что её опередили шесть других судов. Перегруженные шхуны, выстроенные как гоночные яхты, мчались домой сквозь осенние штормы со всеми парусами и палубой на уровне воды. Непогода топила эти изящные суда десятками, но многие нажили состояния. А в городах вроде Бостона и Нью-Йорка люди впервые стали есть свежую атлантическую треску.

Мало что изменилось. Рыболовные суда по-прежнему мчатся к берегу, как сто пятьдесят лет назад, и мелкие суда — те, на которых нет льдогенераторов — по-прежнему покупают лёд на «Кейп Понд Айс», расположенной в низком кирпичном здании между «Фелиция Ойл» и «Паризи Сифудз». Раньше «Кейп Понд» нанимала людей пилить лёд на местном пруду огромными ледовыми пилами, а сейчас лёд делают рядами 350-фунтовых блоков — «канов». Каны похожи на увеличенные формы для льда из домашнего холодильника. Их извлекают из морозильных камер в полу, скатывают на подъёмники, поднимают на третий этаж и тащат по рольгангу люди с огромными стальными крюками; они работают в здании-холодильнике и носят футболки с надписью «Кейп Понд Айс — самые крутые парни в округе». Ледяные блоки сбрасывают в жёлоб, где они попадают в стальной дробильный барабан, прыгают и грохочут в жутких судорогах, пока все 350 фунтов не перемалываются в крошку и не вылетают через шланг в трюм стоящего снаружи промыслового судна.

«Кейп Понд» — одно из сотен предприятий, втиснутых в глостерскую набережную. Суда приходят в порт, сдают улов и неделю ремонтируются и снаряжаются к следующему рейсу. Приличная волна может на несколько секунд полностью накрыть ярусник — «Просто становится очень темно», — так описывает это Линда Гринло, — и на ликвидацию последствий такой трёпки уходят дни, а то и недели. (Одно судно пришло в порт перекошенным.) Большинство судов ремонтируется на Глостерской морской верфи — слиповом заводе, работающем с 1856 года. Это массивная деревянная рама на стальных катках, которая движется по двум рельсовым путям из воды на берег. Шестисоттонные суда выставляют на кильблоки, закрепляют и вытягивают на сушу двойной дюймовой цепью через систему огромных стальных редукторов. Редукторы были изготовлены сто лет назад и с тех пор не менялись. Всего три слипа: один во Внутренней гавани и два на Роки-Нек. Слип во Внутренней гавани — самый лёгкий из трёх — заканчивается в замасленном подвальчике со странно мавританскими на вид кирпичными арками. Два других окружены знаменитыми галереями и фортепианными барами Роки-Нек. Туристы беспечно проходят мимо механизмов, способных сорвать их летние домики с фундамента.

«Андреа Гейл» подновили на верфи, но основные работы были проведены в Сент-Огастине, Флорида, в 1987 году. К корме добавили почти три фута для размещения двух топливных цистерн по 1900 галлонов; вэйлбек нарастили на девять футов в корму; а стальной фальшборт по левому борту подняли и удлинили на восемнадцать футов. Кроме того, на вэйлбеке разместили двадцать восемь бочек с топливом, семь бочек с водой и льдогенератор.

В сумме на вэйлбек добавили, пожалуй, около десяти тонн стали, топлива и оборудования. Вес был добавлен высоко — примерно на восемь футов выше палубы и вдвое выше ватерлинии. Центр тяжести судна сместился — совсем чуть-чуть. «Андреа Гейл» теперь сидела в воде глубже и несколько медленнее возвращалась из крена.

Зато теперь она могла уходить в море на шесть недель. В этом, собственно, и был смысл; и ни один человек на борту не стал бы спорить.

К середине дня «Андреа Гейл» готова: провизия и наживка уложены, топливные и водяные танки заполнены доверху, запасные бочки с тем и другим принайтованы на полубаке, снасти в порядке, двигатель работает исправно. Осталось только уйти. Бобби сходит с борта, ничего не сказав Багси — после драки оба ещё хмурые, — и идёт через парковку к «Вольво» Крис. Они едут через город к Тее, взбегают по ступенькам крыльца под тёплым мелким дождём. Тея слышит их шаги, впускает в дом и по беглому взгляду Крис всё понимает. Мне надо по делам, вернусь через пару часов, говорит она. Располагайтесь.

Крис и Бобби затягивают друг друга в тёмную спальню и ложатся на кровать. За окном стучит дождь. Океана им не видно, но они чувствуют его запах — сырой привкус соли и водорослей, пропитавший весь полуостров и как бы объявляющий его частью моря. В дождливые дни от этого запаха никуда не деться, куда бы ты ни пошёл — дышишь им, и сегодня как раз такой день. Крис и Бобби лежат вместе на кровати Теи, разговаривают, курят и пытаются забыть, что сегодня — его последний день. Через час звонит телефон, и Бобби вскакивает снять трубку. Это Салли, звонит из «Вороньего гнезда». Пять часов, говорит Салли. Пора.

Когда они спускаются в бар, настроение мрачное и тяжёлое. Альфред Пьер всё ещё заперся наверху с подругой и не выходит. Билли Тайн только что вернулся после двухчасового телефонного разговора с бывшей женой Джоди. Мёрф стоит у бильярдного стола с кучей игрушек и складывает их в картонную коробку. Этель плачет в задней комнате: денежные проблемы Бобби, фингал, месяц в открытом море. Большая Ньюфаундлендская банка в октябре — не шутка, и все это знают. Туда выйдет от силы полдюжины судов со всего восточного побережья.

Наконец Альфред Пьер спускается и бочком пробирается к стойке. Он здоровый, застенчивый мужик, в городе его мало кто знает, хотя он вроде всем нравится. Его подруга приехала из Мэна проводить его, и ей это даётся тяжело — глаза красные, она держится за него так, будто может физически не пустить на борт. Мёрф заканчивает обматывать свёрток скотчем и просит Крис подбросить его по делу. Он хочет забрать фильмы. Салли разговаривает с Багси в углу, и все поздравляют старшего сына Этель, Расти, со свадьбой на следующей неделе. Большинство людей в этой комнате к тому времени будут за тысячу миль отсюда, в Северной Атлантике.

Крис и Мёрф возвращаются через десять минут с картонной коробкой, из которой вываливаются кассеты. На «Андреа Гейл» есть видеомагнитофон, и кто-то с другого судна отдал Мёрфу фильмы. Альфред сжимает в огромной руке бутылку пива и всё ещё бормочет, что не хочет идти. Салли говорит то же самое: он стоит в жёлтом дождевике у бильярдного стола и рассказывает Багси, что у него дурное предчувствие насчёт этого рейса. Всё дело в деньгах, говорит он; если бы не деньги, я бы и близко к этому не подошёл.

— Ладно, парни, — говорит Билли. — По последней.

Все опрокидывают по последней.

— Ладно, ещё одну, — говорит кто-то.

Все выпивают ещё по одной. Бобби пьёт текилу. Он стоит рядом с Крис, уставившись в пол, она держит его за руку, и оба почти не разговаривают. Подходит Салли, спрашивает, всё ли у них будет в порядке. Крис говорит: да, конечно, всё нормально, — а потом: вообще-то не уверена. Вообще-то нет, думаю, не будет.

Шестеро мужчин уходят на месяц, и такое чувство, будто жизнь сворачивает куда-то в новую пустоту, откуда они могут уже не вернуться. Этель, стараясь держать себя в руках, обходит комнату и обнимает всех мужчин. Единственный, кого она не обнимает, — Альфред, потому что плохо его знает. Бобби спрашивает мать, можно ли забрать цветной телевизор, который висит над стойкой. Если Билли не против, говорит она.

Билли поднимает голову.

— Этель, — говорит он, — пусть берут телевизор, но если будут пялиться в него вместо работы, он полетит за борт.

— Ладно, Билли, ладно, — говорит Этель.

Подруга Билли замечает синяк Бобби из-под козырька его кепки «Бадвайзер» и бросает взгляд на Крис. Она из тех, кто считает, что женщины не бьют своих мужиков.

— Вы, северные девчонки, — говорит она.

— Я не нарочно, — говорит Крис. — Так вышло.

Теперь слишком поздно давать задний ход. Не в буквальном смысле — любой из них всё ещё мог бы выбежать за дверь, — но люди устроены не так. В общем и целом, они делают то, чего от них ждут другие. Если бы кто-то из экипажа сейчас отказался, он бы просидел месяц, а потом пошёл бы либо на вечеринку в честь возвращения, либо на панихиду. И то и другое было бы ужасно по-своему. Половина команды предчувствует беду, но всё равно идёт; они перешли какую-то невидимую черту, и теперь даже самые отчаянные предчувствия их не спасут. Тайн, Пьер, Салливан, Моран, Мёрфи и Шатфорд идут на Большую Ньюфаундлендскую банку на «Андреа Гейл».

— Ладно, — говорит Билли. — Пошли.

Все выходят через большую деревянную дверь. Дождь прекратился, и на западе даже виднеются клочки чистого неба. Бледная, позднелетняя голубизна. Крис и Бобби садятся в её «Вольво», Альфред с подругой — в свою машину, остальные идут пешком. Они пересекают Роджерс-стрит через нетерпеливый поток пятничного вечернего трафика, а потом сворачивают вниз через ворота в сетчатом заборе. За «Роуз Марин» стоят топливные баки на железных эстакадах, лодки на зимнем хранении укрыты брезентом, висит потрёпанная табличка «Лодочный двор Картера». На одном из баков нарисована пара горбатых китов. Крис проезжает мимо группы — шины хрустят по гравию — и останавливается перед «Андреа Гейл». Судно пришвартовано к небольшому причалу за Old «Порт Сифудз», рядом с пожарным катером и береговой топливной колонкой. Бобби смотрит на неё.

— Я не хочу туда, — говорит он. — Правда не хочу.

Крис обнимает его на переднем сиденье «Вольво», всё её имущество — на заднем. Ну так не ходи, говорит она. Ну и к чёрту. Не ходи.

— Надо идти. Деньги; надо.

Билли Тайн подходит и наклоняется к окну. Ты будешь в порядке? — спрашивает он. Крис кивает. Бобби с трудом сдерживает слёзы и отворачивается, чтобы Билли не видел. Ладно, говорит Билли Крис. Увидимся, когда вернёмся. Он идёт по причалу и спрыгивает на палубу. Потом подходит Салли. Он знает Бобби почти всю жизнь — без Бобби он бы, наверное, вообще не пошёл в этот рейс — и теперь за него переживает. Переживает, что Бобби как-то не выдержит, что рейс — огромная ошибка. У вас всё нормально? — говорит он. — Точно?

— Да, нормально, — говорит Крис. — Нам просто нужна ещё минутка.

Салли улыбается, хлопает по крыше машины и уходит. Багси и Мёрфу не с кем задерживаться, и они без промедления поднимаются на борт; теперь у причала только две пары в своих машинах. Альфред отрывается от подруги на переднем сиденье, выходит и идёт по причалу. Его подруга оглядывается, плача, замечает Крис в «Вольво». Проводит двумя пальцами по щекам — «да, мне тоже грустно» — и просто сидит, и слёзы текут по её лицу. Ждать больше нечего, говорить больше нечего. Бобби старается держаться ради пятерых на борту, но Крис не старается.

— Ну, мне пора, — говорит он.

— Угу.

— И, Кристина, знаешь, я всегда буду тебя любить.

Она улыбается ему сквозь слёзы.

— Да, знаю, — говорит она.

Бобби целует её и выходит из машины, всё ещё держа за руку. Закрывает дверь, улыбается ей в последний раз и идёт по гравию. Как помнит Крис, он ни разу не обернулся и всю дорогу прятал лицо.

ПОЧТИ сразу после открытия Нового Света европейцы начали его облавливать. Через двенадцать лет после Колумба француз по имени Жан Дени пересёк Атлантику, отработал на Большой Ньюфаундлендской банке и вернулся домой с трюмом, полным трески. Через несколько лет португальских судов на банке стало так много, что их король был вынужден ввести импортную пошлину, чтобы защитить своих домашних рыбаков. Говорили, что треска у берегов Ньюфаундленда шла таким плотным косяком, что тормозила корабли.

Настолько плотным косяк, конечно, не был, но пересечь ради трески Атлантику определённо стоило. И перевозить её было просто: экипажи солили рыбу на борту, сушили по возвращении домой, а потом продавали сотнями тысяч. Другой способ — идти с двумя командами, одной для лова, другой для обработки улова на берегу. Рыбу вскрывали вдоль хребта и раскладывали на решётчатых стойках — сушильнях — вялиться всё лето на ньюфаундлендском ветру. Как ни делай, получалась грубая плитка белка, с которой можно было обращаться, как с куском подмётки, а потом размочить до вполне съедобного состояния. Вскоре европейские суда сновали через Северную Атлантику, ведя невероятно прибыльную — пусть и опасную — торговлю.

Первые полвека европейские державы довольствовались ловлей у Ньюфаундленда и не трогали побережье. Берега там были скалистые, мрачные, и казалось, что они не предлагают ничего, кроме шанса напороться на рифы. Но в 1598 году французский маркиз по имени Труа де Мегуэ забрал шестьдесят каторжников из французских тюрем и высадил их на голой песчаной полосе под названием остров Сейбл, к югу от Новой Шотландии. Предоставленные сами себе, люди охотились на одичавший скот, строили хижины из обломков кораблей, вытапливали рыбий жир и постепенно поубивали друг друга. К 1603 году в живых осталось только одиннадцать, и этих бедолаг вернули во Францию и представили королю Генриху IV. Они были одеты в звериные шкуры, бороды свисали до середины груди. Король не только помиловал их за все преступления, но и выплатил вознаграждение в возмещение страданий.

Примерно в это время мыс Энн впервые увидели европейцы. В 1605 году великий французский исследователь Самюэль де Шамплен двигался на юг от залива Каско в Мэне, обогнул скалистые рифы островов Тэтчерс, Милк и Солт и встал на якорь у песчаного пляжа. Местные жители начертили ему карту побережья к югу, и Шамплен отправился исследовать остальную часть Новой Англии, а в следующем году вернулся к мысу Энн. На этот раз он пробивался вверх по побережью в скверную осеннюю погоду, когда укрылся в естественной гавани, которую пропустил в прошлый раз. Его встретила группа индейцев абенаки — некоторые из них носили обрывки португальской одежды, выменянной сотню лет назад, — и они устроили пышный приём, а затем напали из засады с лесистого Истерн-Пойнта. Французы легко отбились, и в последний день сентября 1606 года, пока индейцы махали на прощание с берега, а дубы и клёны ржавели в осенних красках, Шамплен снова поднял паруса. Из-за укрытых бухт и богатых моллюсками отмелей он назвал это место «Бопорт» — Добрая Гавань. Семнадцать лет спустя группа англичан вошла в Бопорт, оценила местное изобилие трески и бросила якорь. Шёл 1623 год.

Экспедицию финансировала Дорчестерская компания — группа лондонских инвесторов, желавших получить свою долю богатств Нового Света. Их идея заключалась в том, чтобы основать поселение на мысе Энн и использовать его как базу для флота, который ловил бы рыбу всю весну и лето, а осенью возвращался в Европу. Береговой команде поручили строить пригодную для жизни колонию и сушить улов по мере поступления. К несчастью, Дорчестерской компании не везло с самого начала. В первое лето они наловили огромное количество рыбы, но рынок трески обвалился, и они не отбили даже расходов. На следующий год цены вернулись к норме, но рыбы почти не поймали; а на третий год жестокие штормы повредили суда и загнали их обратно в Англию. Компании пришлось распродать имущество и забрать людей домой.

Однако несколько поселенцев отказались уезжать. Они объединились с группой изгнанников из тиранической Плимутской колонии и образовали ядро нового поселения в Глостере. Новая Англия в те времена была суровой землёй, где, казалось, выживали только отчаянные и набожные, и Глостеру досталось первых больше, чем следовало. Самым скандальным его гражданином был преподобный Джон Лайфорд, чьи деяния были настолько не по-христиански — он критиковал Церковь и приставал к местной служанке, — что местный историк счёл их непечатными; другим был «потерпевший кораблекрушение искатель приключений» по имени Феллс, бежавший из Плимута, чтобы избежать публичной порки. Его преступление состояло в «несанкционированной связи» с молодой женщиной.

Глостер был идеальным местом для смутьянов вроде Лайфорда и Феллса. Городок был бедный, захолустный, и пуританским отцам было в общем-то наплевать, что там происходит. После короткого периода запустения город был вновь заселён в 1631 году, и почти сразу жители занялись рыбной ловлей. Выбора у них особо не было — мыс Энн представлял собой одну сплошную скалу, — но в чём-то это оказалось благом. Фермеров легко контролировать, потому что они привязаны к земле, а вот рыбаков — не очень. У двадцатилетнего парня, вернувшегося из трёхмесячного рейса на банку, очень мало причин считаться с мещанскими нравами города. Глостер приобрёл репутацию терпимого, если не откровенно распутного места, что привлекало людей со всей колонии Массачусетского залива. Город начал процветать.

В других поселениях тоже хватало здорового безбожия, но его обычно теснили на окраины. (Уэллфлит, например, выделил для молодых мужчин остров на другой стороне гавани. Со временем там построили бордель, таверну и наблюдательную вышку для китобоев — почти всё, что нужно молодому рыбаку.) В Глостере такого буфера не было; всё происходило прямо на набережной. Молодые женщины обходили стороной некоторые улицы, городские констебли караулили загулявших рыбаков, а владельцы садов привязывали ружья к натянутой проволоке, чтобы защитить яблони. Некоторые глостерские рыбаки, по всей видимости, не уважали даже субботний день: «Капитаны с Кейп-Кода бешено вращали глазами в агонии внутреннего конфликта, — записал историк с Кейп-Кода по имени Йозеф Бергер, — когда читали Писание своим командам, а какое-нибудь безбожное глостерское судно стояло на виду… и тянуло полную долю скумбрии или трески».

Если рыбаки жили сурово — то и умирали сурово. В расцвет промысла Глостер терял по паре сотен человек в год — четыре процента населения города. С 1650 года, по оценкам, около 10 000 глостерцев погибли в море — куда больше, чем во всех войнах страны вместе взятых. Бывало, шторм обрушивался на Большую Ньюфаундлендскую банку и за ночь тонуло полдюжины судов — сотня человек. Не раз ньюфаундлендцы просыпались и находили свои пляжи усеянными телами.

Большая Ньюфаундлендская банка так опасна потому, что находится как раз на одном из худших штормовых путей в мире. Области низкого давления формируются над Великими озёрами или мысом Гаттерас и следуют вместе со струйным течением в океан, проходя прямо над промысловыми районами. В старые времена суда мало что могли сделать — разве что вытравить побольше якорного каната и пытаться переждать. Но как ни опасна Большая банка, банка Джорджес — всего в 180 милях к востоку от мыса Код — была ещё хуже. В банке Джорджес было что-то настолько зловещее, что капитаны триста лет не решались к ней подойти. Течения там закручивались странными водоворотами, а отлив, говорили, уходил так быстро, что обнажалось дно и чайки кормились на нём. Люди рассказывали о странных снах и видениях, посещавших их там, и о тревожном чувстве, что собираются некие грозные силы.

К несчастью, у банки Джорджес также находилось одно из крупнейших скоплений морской жизни в мире, и было лишь вопросом времени, когда кто-нибудь попробует там рыбачить. В 1827 году глостерский шкипер по имени Джон Флетчер Вонсон лёг в дрейф у банки Джорджес, забросил леску и вытащил палтуса. Лёгкость, с которой рыба была поймана, засела у него в голове, и три года спустя он вернулся на Джорджес именно для промысла. Ничего особо страшного не случилось, и вскоре суда стали ходить на Джорджес и обратно, не задумываясь. До банки было всего день пути от Глостера, и суеверия о ней стали угасать. Вот тогда Джорджес и показала зубы.

Поскольку промысловый район был невелик и близок к берегу, в ясный день десятки шхун могли стоять на якоре в пределах видимости друг друга. Если шторм надвигался постепенно, флот успевал сняться с якоря и рассредоточиться на глубокой воде; но внезапный шторм мог нагромоздить судно на судно, пока все они не шли ко дну в мешанине спутанных мачт и такелажа. На носу каждого судна ставили человека с топором, чтобы рубить якорные канаты, если другое судно навалится, но это обычно само по себе было смертным приговором. Шансы выйти под парусом с мелководья были ничтожны.

Одна из худших таких катастроф произошла в 1862 году, когда зимний шторм обрушился на семьдесят шхун, облавливавших плотный косяк трески. Без предупреждения небо почернело, и снег повалил почти горизонтально. Один рыбак описал, что случилось дальше:

«Мои товарищи не выказывали страха; они все были теперь на палубе, и шкипер зорко смотрел вперёд. Около девяти часов шкипер крикнул: „Прямо по курсу дрейфует судно! Стоять наготове с топором, но не рубить, пока не скажу!" Все смотрели на дрейфующее судно. Оно шло прямо на нас. Ещё мгновение — и прозвучит команда рубить. Стремительно, как чайка, оно пронеслось мимо, так близко, что я мог бы перепрыгнуть на борт. Безнадёжные, перекошенные от ужаса лица экипажа мелькнули лишь на миг, и обречённое судно понеслось дальше. Оно ударило одно из наших судов чуть позади нас, и мы увидели, как вода сомкнулась над обоими почти мгновенно.»

НЕСКОЛЬКО современных судов по-прежнему ловят меч-рыбу на банке Джорджес, но большинство совершает дальний рейс на Большую Ньюфаундлендскую банку. Уходят надольше, зато возвращаются с большим уловом — старый компромисс. До Большой банки на современном ярусоловце идти неделю. Круглые сутки на восток-северо-восток — 1200 миль от Глостера, 400 от Ньюфаундленда. Оттуда ближе до Азорских островов, чем до «Вороньего гнезда». Как и Джорджес, Большая банка достаточно мелководна, чтобы солнечный свет доставал до самого дна. Холодное течение — Лабрадорское — пересекает отмели и создаёт идеальные условия для планктона; мелкая рыба собирается, чтобы питаться планктоном, крупная — чтобы питаться мелкой. Вскоре вся пищевая цепочка оказывается тут, вплоть до семидесятифутовых ярусников.

Переходы туда и обратно — это, по сути, та часть месяца, когда рыбаки отсыпаются. В порту они слишком заняты тем, чтобы впихнуть как можно больше жизни в пять-шесть дней, а на промысле — слишком заняты работой. Они работают по двадцать часов в сутки две-три недели без перерыва, а потом валятся на койки на весь обратный путь. Впрочем, переходы — это не только еда и сон. Промысловое снаряжение, как и палубное, изнашивается страшно и требует постоянного ремонта. Экипаж не хочет терять день лова из-за неисправных снастей, поэтому занимается ими по пути: точат крючки, вяжут поводцы, крепят шаровые буи, заряжают поводковые катушки, проверяют радиобуи. На линии Гааги — при входе в канадские воды — они обязаны убрать снасти в соответствии с международным законом и на время оказываются без дела. Спят, разговаривают, смотрят телевизор, читают; среди бросивших школу попадаются такие, кто за время рейса на банку проглатывает полдюжины книг.

Около восьми-девяти вечера экипаж набивается в камбуз и сметает всё, что приготовил кок. (На «Андреа Гейл» коком работает Мёрф; ему доплачивают, и он стоит на вахте, пока остальные едят.) За ужином мужики болтают о том, о чём мужики болтают везде — о женщинах, об отсутствии женщин, о детях, спорте, скачках, деньгах, отсутствии денег, работе. О работе говорят много; говорят о ней так, как зэки говорят о сроке. Работа — это то, что не пускает их домой, а домой хотят все. Чем больше рыбы поймаешь, тем скорее кончится рейс — простое уравнение, которое превращает всех в любителей морской биологии. После ужина кто-то моет посуду по очереди, а Билли поднимается в рубку, чтобы сменить Мёрфа. Мыть посуду никто не любит, и иногда это дело обменивают на пачку сигарет. Чем длиннее рейс, тем дешевле обходится рабочая сила, пока рыбак, зарабатывающий $50 000 в год, не начинает мыть тарелки за одну сигарету. Ужин в конце такого рейса — это, бывает, миска гренок с салатной заправкой.

Каждый член экипажа стоит вахту дважды в день. Смены по два часа, и дело сводится к наблюдению за радаром и периодическому вводу координат в автопилот. Если снасти выставлены, ночная вахта может подрабатывать к основному ярусу, чтобы не уходить слишком далеко. В рубке «Андреа Гейл» есть мягкое кресло, но оно отодвинуто от штурвала, чтобы никто не заснул на вахте. Радар и LORAN привинчены к потолку вместе с УКВ-рацией и однополосным передатчиком, а видеоплоттер и автопилот — на пульте слева. Девять окон из лексана и пистолетный прожектор, выступающий из потолка. Штурвал размером с велосипедное колесо расположен точно по центру, на уровне пояса. Трогать его незачем, если судно не снято с автопилота, а снимать с автопилота почти нет причин. Время от времени вахтенный проверяет машинное отделение, а в остальном просто смотрит на море. Странное дело — море не надоедает: волновые цепочки сходятся и перекрещиваются узорами, которых не было раньше и не будет больше никогда. Можно часами не отрывать взгляд.

Билли Тайн бывал на Большой Ньюфаундлендской банке десятки раз, а кроме того, рыбачил у Каролин, Флориды и далеко в Карибском море. Он вырос на Глостер-авеню, неподалёку от того места, где шоссе 128 пересекает реку Аннискуам, и женился на девушке из соседнего квартала. Билли выделялся в даунтауне Глостера тем, что не ходил в море и его семья была относительно обеспеченной. Какое-то время он торговал мексиканскими товарами, работал на производителя сейфов, продавал водяные кровати. Его старший брат погиб в двадцать один год, подорвавшись на мине во Вьетнаме, и, возможно, Билли сделал вывод, что жизнь — не то, что стоит просаживать в баре. Он поступил в колледж, нацелился стать психологом и начал консультировать подростков-наркоманов. Он искал что-то, примерял на себя разные жизни, но ничего не подходило. Бросил учёбу, начал снова работать, но к тому времени у него были жена и две дочери, которых нужно содержать. Его жена Джоди уговаривала его попробовать рыбалку — у неё был двоюродный брат, чей муж хорошо на этом зарабатывал. Никогда не знаешь, говорила она ему, вдруг тебе понравится.

— После этого всё было кончено, — говорит Джоди. — Стоит мужику попробовать — и он больше ничего не знает; он это любит, и это забирает его целиком, и точка. Люди одержимы церковью или Богом, а рыбалка — это такая же одержимость. Что-то внутри, чего никто не может отнять, и если они этим не занимаются — счастливы не будут.

Помогало, конечно, и то, что у Билли это отлично получалось. У него было сверхъестественное чутьё на рыбу — глубокое ощущение того, где она стоит. «Это было странно — как будто у него внутри радар, — говорит Джоди. — Он был одним из немногих, кто мог выйти и всегда вернуться с рыбой. Все хотели ходить с ним, потому что он всегда зарабатывал». Первый рейс Тайна был на «Андреа Гейл», а потом он перешёл на «Линнея Си», которой владел человек по имени Уоррен Кэннон. Тайн и Кэннон стали близкими друзьями, и восемь лет Кэннон учил его всему, что знал. После долгого ученичества Тайн решил выйти в самостоятельное плавание и стал водить «Хэддит» — «эту чёртову бутылку из-под „Клорокса"», как называл её Чарли Рид. (Это было стеклопластиковое судно.) К тому времени Тайна затянуло полностью; тяготы морской жизни разрушили его брак, но он всё равно не бросал. Он переехал во Флориду, чтобы быть ближе к бывшей жене и дочерям, и рыбачил ещё упорнее.

Каждое лето дочери Тайна — Эрика и Билли-Джо — ездили в Глостер к бабушке и дедушке, и Тайн заезжал к ним между рейсами. Он также поддерживал связь с Чарли Ридом, и когда Рид ушёл с «Андреа Гейл», всплыло имя Билли. Браун предложил ему место шкипера с долей в треть от экипажной части. Хорошая сделка; такой человек, как Тайн, мог зарабатывать $100 000 в год. Он согласился. Тем временем Рид устроился на девяностофутовый стальной траулер «Кори Прайд». Заработок поменьше, зато больше времени дома. «Я просто не мог больше вести цыганскую жизнь, — говорит Рид. — Мотаться, не бывать дома по три месяца — я справлялся, но для жены это был ад. И я думал, что заработал достаточно, чтобы всех детей выучить. Не хватило, но я так думал».

«Андреа Гейл» выходит к промысловым районам на спине антициклона, выпирающего из Канады. Ветер северо-западный, небо — глубокая, резкая синева. Это преобладающие ветра для этих мест; именно из-за них говорят «вниз на восток», имея в виду северо-восточный Мэн. Шхуны, уходившие на восток по ветру, могли за сутки оказаться в Сент-Джонсе или Галифаксе. Дизель мощностью в 365 лошадиных сил делает этот эффект менее заметным, но путь туда всё равно короче, чем путь обратно. К 26–27 сентября Билли Тайн находится примерно на 42° северной широты и 49° западной долготы, около 300 миль от оконечности Ньюфаундленда, в той части Большой Ньюфаундлендской банки, которую называют «Хвост». Канадские территориальные воды, простирающиеся на двести миль от берега, закрывают иностранным судам доступ к большей части банки, но два небольших участка выступают на северо-восток и юго-восток: Нос и Хвост. Ярусники патрулируют дугу, привязанную к точке примерно на 50° западной долготы и 44° северной широты. Внутри дуги — широкие плодородные подводные равнины Большой банки, закрытые для всех, кроме канадских судов и лицензированных иностранных. За дугой — тысячи меч-рыб, которых, возможно, удастся обмануть скумбрией на большом стальном крючке.

Меч-рыба — не мирное создание. Она врезается в косяки рыб, дико рубя мечом направо и налево, стараясь выпотрошить как можно больше, а потом пирует. Меч-рыба нападала на суда, утаскивала рыбаков на смерть, калечила их на палубе. Научное название меч-рыбы — Xiphias gladius: первое слово означает «меч» по-гречески, второе — «меч» по-латыни. «Учёный, который её назвал, был, видимо, впечатлён тем фактом, что у неё есть меч», — как замечает один справочник.

Меч — костяной вырост верхней челюсти — остро заточен по бокам и может достигать четырёх-пяти футов в длину. При поддержке пятисот фунтов обтекаемой мускулистой рыбы это оружие способно нанести серьёзный урон. Известны случаи, когда меч-рыба пробивала обшивку судов насквозь. Обычно это случается, только если рыба уже на крючке или загарпунена, но в XIX веке меч-рыба атаковала клипер без видимой причины. Судно получило такие повреждения, что владелец обратился к страховщику за возмещением, и дело дошло до суда.

Меч-рыба Большой Ньюфаундлендской банки нерестится в Карибском море, а затем в летние месяцы постепенно движется на север, к холодным, богатым белком водам у Ньюфаундленда. В светлое время суток рыба уходит вниз по водному столбу на глубину до 3000 футов, охотясь на кальмаров, мерлузу, треску, масляную рыбу, луфаря, скумбрию, менхэдена и пеламиду, а ночью вслед за добычей поднимается к поверхности. Мальки вылупляются с чешуёй и зубами, но без меча и выглядят «мечтательно». Хотя на личинок меч-рыбы охотятся всевозможные рыбы, на взрослых особей нападают только акулы мако, кашалоты и косатки. Взрослая меч-рыба считается одной из самых опасных промысловых рыб в мире, и известны случаи, когда она сопротивлялась не переставая три-четыре часа подряд. В борьбе она топила небольшие лодки. Спортивным рыбакам нужна живая наживка на тяжёлых стальных крючках, закреплённых стальным тросом или цепью с пределом прочности на разрыв 500 фунтов; также необходима дубинка для оглушения. Коммерческие рыбаки, чья задача как раз в том, чтобы избежать острых ощущений, действуют совершенно иначе. Они вывешивают тысячу наживлённых крючков на сорока милях лески и ложатся спать.

Боб Браун не знает, когда Билли сделал первый замёт, потому что Билли терпеть не может разговаривать с ним по радио. Бывало, он передавал сообщения через Линду Гринло, лишь бы не говорить с Бобом Брауном; бывало, изображал помехи на однополосной связи. Но можно предположить, что вечером 27 сентября Тайн делает свой первый замёт. Аутригеры разведены, и две стальные пластины — «птицы» — висят на цепях в воде для остойчивости. Океан уже погрузился в скачущую тьму середины осени, и ветер зашёл на юго-восток. Поверхность океана исчерчена переменами погоды.

Наживка крючков — занятие столь же романтичное, как заводская смена, и значительно более опасное. Леска намотана на большую катушку Линдегрена, которая стоит под укрытием полубака на левом борту. Леска проходит по диагонали через палубу, через верхний блок, а затем уходит прямо к корме. Стальное кольцо направляет её через планшир за борт. Здесь и стоят наживщики. На верху кормового ограждения — наживочный стол, по сути деревянный ящик с кальмарами и скумбрией, а по обе стороны — поводковые катушки. Это небольшие барабаны с сотнями отрезков семифутовой лески — поводцами. На одном конце каждого поводца — крючок номер десять, на другом — стальная застёжка.

Наживщик тянется назад и берёт поводец у помощника, который снимает их с катушки один за другим. Наживщик насаживает кальмара или скумбрию на крючок, защёлкивает поводец на основной леске и выбрасывает всё за борт. Крючок достаточно велик, чтобы пройти сквозь ладонь, и если он зацепится за одежду или тело наживщика, тот уйдёт за борт вместе с ним. Поэтому наживщик полностью контролирует крючок — никто не трогает поводец, пока он работает. На наживочном столе закреплён нож. Наживщик может — теоретически — схватить его достаточно быстро, чтобы перерезать леску прежде, чем его утянет.

Поскольку меч-рыба кормится ночью, к каждому крючку крепится светящаяся палочка — цилюм, подсвечивающая наживку. Цилюмы — это пластиковые трубки размером с сигару с фосфоресцирующим составом внутри, который активируется, когда трубку переламывают пополам. Стоят по доллару штука, и за рейс ярусник может израсходовать пять тысяч. Крючки и цилюмы расположены примерно через тридцать футов, но точный интервал зависит от скорости судна. Если капитан хочет разместить крючки плотнее — сбавляет ход; если реже — прибавляет. Обычная скорость постановки на Большой банке — шесть-семь узлов. При такой скорости постановка тридцати миль яруса занимает около четырёх часов.

Через каждые три крючка наживщик прищёлкивает шаровой буй, который держится на поверхности и не даёт ярусу уйти на дно. Стандартная схема — подвесить ярус на пяти саженях, а крючки опустить до двенадцати — это примерно семьдесят футов. В зависимости от течений и термоклинов именно там меч-рыба предпочитает кормиться. Через каждые четыре мили вместо шарового буя крепится высотный буй — поплавок с алюминиевым стержнем и радарным отражателем наверху. Он качается на поверхности и отлично виден на экране радара. Наконец, через каждые восемь миль устанавливается радиопередатчик с длинной антенной, передающий низкочастотный сигнал обратно на судно. Это позволяет капитану отследить снасти, если ярус порвётся.

Полностью наживлённый ярус — это серьёзные деньги, и капитаны бывало рисковали жизнями экипажа, чтобы его вернуть. Сорок миль мононити обходятся в $1800. Каждый из шести радиобуёв стоит $1800. Шаровые буи — по шесть долларов, ставятся через каждые три крючка на тысячу крючков. Крючок — доллар, цилюм — доллар, кальмар — доллар, поводец — два доллара. Каждый вечер, иными словами, ярусник опускает в Северную Атлантику снастей на $20 000. Один из главных споров на ярусолове — ставить или не ставить. Бывало, экипажи выбирали ярус в полный шторм, потому что капитан неправильно оценил погоду.

Постановку обычно заканчивают поздно вечером, и экипаж «Андреа Гейл» вешает штормовки в инструментальной и топает на камбуз. Они быстро ужинают, и когда заканчивают, Билли поднимается по трапу сменить Мёрфа на руле. Он проверяет координаты LORAN — свою точку на карте — и видеоплоттер, показывающий его положение относительно яруса. Радар включён постоянно и бьёт примерно на пятнадцать миль; высотные буи на ярусе отображаются маленькими квадратами на экране. УКВ настроен на 16-й канал, однополосный передатчик — на 2182 мегагерца. Это аварийные каналы, и если двум судам нужно связаться, они вызывают друг друга и переходят на рабочий канал.

В 23:00 Национальное управление океанических и атмосферных исследований (NOAA) передаёт прогноз погоды, и капитаны обычно после этого связываются друг с другом, чтобы обсудить детали. К тому времени большая часть экипажа уже спит — впереди двадцать двадцатичасовых рабочих дней, и сон становится такой же ценностью, как сигареты. Койки привинчены к сужающимся бортам носовой части, и люди засыпают под гул дизеля и шлепки волн по корпусу. Под водой гудение винта и кавитация сотен тысяч воздушных пузырьков расходятся в океан. Звук огибает берега Ньюфаундленда, отражается от температурного разрыва Гольфстрима и рассеивается в давящей чёрной бездне за континентальным шельфом. Низкочастотные колебания распространяются под водой практически бесконечно, и пульс машин «Андреа Гейл», должно быть, доходит до каждого живого существа на банке.

РАССВЕТ в море — серая пустота, проступающая из более обширной чёрной. «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною.» Тот, кто это написал, знал море — знал это бледное проявление мира каждое утро, мира, в котором нет абсолютно ничего. Ни единой вещи.

Долгий гудок тифона.

Люди вываливаются из коек, наливают себе кофе под люминесцентными лампами камбуза, щурясь сквозь опухшие веки и скверное настроение. Когда выходят на палубу, едва различают очертания. Холодно и промозгло; под штормовками — свитера, фланелевые рубашки и термобельё. До рассвета ещё час, но они начинают работать, как только что-то видно. На 43° северной широты, через неделю после равноденствия — это полшестого утра.

Судно стоит у начала яруса, примерно в ста милях за пределами канадских территориальных вод. Обычно ставят по Гольфстриму и выбирают по Гольфстриму, поэтому накануне они ставили снасти, идя на запад, против тёплого четырёхузлового течения. Потом развернулись и пошли обратно на восток, к началу яруса. Это даёт всей снасти одинаковое время в воде, а также не позволяет судну слишком далеко уходить на восток. Билли нашёл начало яруса по сигналу радиобуя и теперь стоит носом к Америке, готовый к выборке.

Выборка менее опасна, чем постановка, потому что крючки идут на борт, а не за борт, но ярус по-прежнему вытягивается из воды на приличной скорости. Крючки могут хлестнуть через планшир и зацепить человека самым жутким образом; одному из команды крючок вошёл в лицо под скулой и вышел через глазницу. Вдобавок палуба редко бывает устойчивой и редко бывает сухой. Удержаться на ногах, когда полфута воды перекатывается по палубе и хлещет через шпигаты, — это как балансировать верхолазу в ледяной дождь.

Тем не менее ты выбираешь свой лотерейный билет, и даже самый прожжённый матрос хочет знать, что ему попалось. Леска отцеплена от направляющего кольца на корме и теперь идёт на борт через вырез в правом планшире и в верхний блок. Капитан управляет судном с вспомогательного штурвала на палубе и время от времени бегает наверх проверить на радаре, нет ли других судов по курсу. Человека у лески называют выборщиком, и его дело — отщёлкивать поводцы и передавать назад укладчику, который снимает наживку и наматывает их на поводковую катушку. Выборщик — это стрессовая работа; один выборщик рассказывал, что в конце дня ему приходилось разжимать пальцы на гидравлическом рычаге, потому что руку сводило от напряжения. Выборщикам доплачивают, и берут на эту работу тех, кто способен отщёлкивать поводец каждые несколько секунд четыре часа без перерыва.

Меч-рыба на крючке ощущается характерной тяжестью на леске, и когда выборщик это чувствует, он ослабляет гидравлический рычаг, чтобы крючок не вырвало. Как только рыба оказывается в пределах досягаемости, двое подцепляют её баграми и затаскивают на борт. Если рыба ещё жива, один из багорщиков может загарпунить её и вытащить на более прочном тросе, чтобы она точно не ушла. Потом рыба просто лежит — глаза навыкате, рот открывается и закрывается. Если улов хороший, три-четыре полуживых меч-рыбы иногда елозят по палубе в потоках воды, тыкаясь в работающих людей. Укол мечом означает тяжёлую и почти мгновенную инфекцию. Пойманным рыбам отпиливают головы и хвосты, потрошат и укладывают на лёд в трюм.

Акула мако питается примерно тем же, чем и меч-рыба, поэтому время от времени ярусники вытаскивают и мако. Они опасны: однажды мако так покусала Мёрфа, что его пришлось эвакуировать вертолётом на берег. (Даже отрубленная голова мако может рефлекторно укусить.) Правило для мако — считать её в безопасности только после того, как она легла на лёд в трюме. Поэтому некоторые суда не затаскивают живую мако на борт: багорщик прижимает её к корпусу, а другой разносит ей голову из дробовика. Потом затаскивают и потрошат. «Мы рыбачим слишком далеко от берега, чтобы рисковать, — говорит бывший член экипажа «Ханна Боден». — За пределами досягаемости вертолёта, и до помощи — двое суток хода на запад. Если ты к тому времени ещё жив, мы доставим тебя в ньюфаундлендскую больницу. И вот тогда твои проблемы только начинаются».

Ярусник за хороший день может вытащить десять-двадцать меч-рыб — тонну мяса. Рекорд, о котором слышал Боб Браун, — пять тонн в день семь дней подряд, 70 000 фунтов рыбы. Это было на «Ханна Боден» в середине восьмидесятых. Самый младший в экипаже заработал десять тысяч долларов. Вот ради чего люди ходят в море; вот ради чего они проводят десять месяцев в году внутри семидесяти футов стальной обшивки.

Но на каждый такой рейс приходится дюжина провальных. Рыба распределена в толще воды неравномерно; она собирается в определённых местах. Нужно знать, где эти места. Обычно ставят на запад, против течения. Термоклинным зондом получают показания температуры на разных глубинах; доплером — скорость и направление подповерхностных течений на трёх уровнях. Ставить лучше в «быстрой воде», потому что снасти покрывают больше пространства. Можно заякорить один конец яруса в холодной воде — она движется медленнее, — тогда знаешь, где его искать. Наживку лучше вешать между слоями тёплой и холодной воды, потому что пищевая цепочка собирается именно там. Кальмар питается планктоном в холодной воде, а меч-рыба бросается из тёплых карманов Гольфстрима за кальмаром. Тёплые вихри, отрывающиеся от Гольфстрима и уходящие в Северную Атлантику, — особенно удачные места для лова; капитаны отслеживают их по ежедневным картам температуры поверхности, получаемым с метеоспутников NOAA. Наконец, при планировании рейсов лучше избегать тёмных ночей вокруг новолуния. Никто не знает почему, но за несколько дней до и после рыба отказывается кормиться.

Капитаны ярусоловов обязаны по закону вести записи каждой позиции лова, каждого замёта, каждой пойманной рыбы. Это не только помогает установить, соблюдает ли судно федеральные правила, но и позволяет морским биологам оценивать состояние популяции меч-рыбы. Миграционные маршруты, демографические сдвиги, уровень смертности — всё это можно вывести из промысловых журналов. Кроме того, наблюдатели Национальной службы морского рыболовства иногда выходят в море на судах, чтобы лучше понять отрасль, которую они регулируют. 18 августа 1982 года главный планировщик Программы управления прибрежной зоной Массачусетса, Джозеф Пельчарски, отправился в такой рейс. Он вышел из Нью-Бедфорда на «Тиффани Вэнс» — калифорнийском ярусолове, который собирался попробовать жаберные сети на банке Джорджес. (Жаберная сеть была в новинку для Восточного побережья, и Пельчарски хотел увидеть, как она работает.) Самолёты-наблюдатели, однако, обнаружили у Джорджес совсем мало меч-рыбы, зато инфракрасные спутниковые снимки показали огромный тёплый вихрь у Хвоста банки. Капитан Алекс Буэно решил попробовать ярусный лов на севере, и Пельчарски отправился с ним. Отчёт Пельчарски почти не повлиял на регулирование жаберных сетей — они сделали всего один замёт и поймали одну рыбу, — но он дал государственным биологам и статистикам одну из немногих возможностей заглянуть в жизнь на ярусолове:

«„Тиффани Вэнс" прибыл в Шелберн, Новая Шотландия, на рассвете 21 августа. Мы вышли в тот же день в 17:30 с топливом и припасами, и дельфины провожали нас, играя на носовой волне. Были замечены два испанских рыболовных судна (один из команды «Тиффани Вэнс» был испанцем), шедших на запад. По пути в Канаду прошли многочисленные контейнеровозы. На Хвост банки мы прибыли 25 августа. Температура воды непрерывно контролировалась в поисках „стыков" — мест, где встречаются холодная и тёплая вода. 26 августа капитан нашёл хорошую воду, а также свободное место среди других ярусников, и мы должны были ставить вечером. Постановка заняла полтора часа, использовали пятьсот крючков.

Выборка началась в 5:10 утра с подъёма высотного буя и радиобуя. Крючки-тройники и ловушки сматывали и укладывали по мере подъёма, мононить наматывали на катушки. Капитан, управляя судном и газом, „слушает" ярус на „вес". Первой рыбой была меч-рыба. Её меч показался из воды, потом она перевернулась на спину, мёртвая, и её подтянули к борту на ярусе. Подцепили багром, затащили на палубу, спилили меч, разделали. Команда проверяет содержимое желудка и щупает внутреннюю температуру тела, чтобы понять, в какой воде рыба держалась. Большинство меч-рыб питались кальмаром.

Следующие два дня лова прошли в том же районе к югу от Хвоста банки. На второй день мы поймали одиннадцать меч-рыб, четыре голубых акулы, одну акулу мако, одну морскую черепаху (отпустили живой) и одного ската. Мако оставили вместе с меч-рыбой. На третий день при постановке у нас случился перехлёст снастей. Несмотря на усилия капитанов установить участки и уведомить все суда о позициях снастей, мы пересекли чужой ярус. Стабилизаторы нашего судна, висящие на аутригерах примерно в 18 футах под поверхностью, зацепились за ярус. Левый стабилизатор удержался, но правый, сделанный из свинца и стали, вылетел из воды и ударил в наживочный ящик, в считанных дюймах от матроса.

Чтобы избежать перехлёстов и скученности, мы ушли на северо-восток, к Ньюфаундлендским подводным горам. Следующий промысловый день, 30–31 августа, прошёл рутинно. Капитан поставил меньше крючков (300), потому что вода была не совсем подходящей (слабое течение). Несмотря на это, мы поймали девять меч-рыб. Во время выборки мы на час потеряли снасти из-за разрыва основной лески. После выборки капитан, в поисках лучшей воды, шёл всю ночь и утро на северо-восток примерно 170 миль, к Фламандской шапке. Вдали были видны киты. 4 сентября мы поставили 400 крючков, и улов составил двенадцать меч-рыб, одну акулу мако, три рыбы-копья, три ската, одну голубую акулу и кожистую черепаху, которую выпустили живой.

Вечером 5 сентября капитан встретился с промысловым судном «Андреа Гейл», чтобы я мог вернуться домой. Суда связались корма к корме и переправили мои вещи на втором тросе. Затем суда расцепились, «Андреа Гейл» подошла правым бортом к корме «Тиффани Вэнс», и я проплыл 30 ярдов до «Андреа Гейл». Меня вытащили на борт, и через два дня мы высадились в порту Бурен, Ньюфаундленд. Владелец «Андреа Гейл» Роберт Браун, прилетевший на Ньюфаундленд для замены неисправных генераторов, доставил нас самолётом в аэропорт Беверли 9 сентября 1982 года. «Тиффани Вэнс» пришёл в Нью-Бедфорд 18 октября — шестьдесят три дня в море с 25 000 фунтами меч-рыбы.

Рыбаки, промышляющие меч-рыбу, в особенности промысловики Большой Ньюфаундлендской банки, проводят в море долгое время без связи с берегом. Изучение кратковременного культурного шока среди этих людей было бы весьма своевременным.»

До конца сентября и в первую неделю октября экипаж «Андреа Гейл» ставит снасти, возвращается, выбирает и ставит снова. Дни жаркие, мужики на палубе в футболках, кожа дубеет до солёно-бурого загара на послеполуденном солнце. К вечеру надевают куртки и толстовки и работают у наживочного стола с накинутыми капюшонами. Свет скашивается, краснеет и наконец тонет во тьме; палубные фонари убивают звёзды, и резкий холодный воздух ворошит воспоминания о новоанглийской осени. Около десяти вечера мужики заканчивают и заваливаются на койки, чтобы урвать несколько часов сна.

Для рыбака Большая Ньюфаундлендская банка — место столь же самобытное и узнаваемое, как, скажем, аризонские пустыни или болота Джорджии. Свои вода, свет, живность, «ощущение». Ни один рыбак, промышляющий в открытом море, не проснётся на Большой банке и не подумает, что он у Джорджес или Лонг-Айленда. Стены тумана наползают и окутывают суда на целые недели. Зимние фронты воют, сбегая с Канадского щита, и заставляют море дымиться. Вода так богата планктоном, что приобретает тусклый зелёно-серый цвет и поглощает свет, а не отражает его. Качурки и буревестники кружат вокруг судов за сотни миль от суши. Большие поморники проносятся над водой, хрипло каркая «ха-ха-ха» своему пустому миру. Доисторического вида существа — клюворылы — пугают экипажи судов, затерянных в тумане. Косатки ходят вдоль ярусов и поедают — как ни странно — только грудные плавники голубых акул.

Билли рыбачит примерно в 200 милях к востоку от Хвоста, у группы мелей, известных как Ньюфаундлендские подводные горы. На горизонте он время от времени различает белую рубку судна «Мэри Ти» под командованием флоридца Альберта Джонстона. Джонстон и Билли рыбачат борт о борт около недели, ставя снасти на юго-запад двумя длинными параллельными линиями. Линии прошивают слабые температурные границы, чтобы заякорить снасти в более медленной холодной воде. Время от времени они видят друг друга при выборке, но в основном — лишь снежные точки на экранах радаров. Ярусники в открытом море не особо общительны. Казалось бы, должны — Господи, сколько пустоты кругом, — но обычно они предпочитают общаться в баре или в постели с жёнами. (Шутка с причала: что рыбак делает второе, вернувшись домой? Ставит сумки.) Бывает, капитан на обратном пути вытаскивает из воды один стабилизатор — только потому, что тот замедляет ход на полузла. За неделю набегает лишних двенадцать часов до дома. На четвёртый-пятый день октября Джонстон выбирает последний замёт и сообщает флоту, что идёт домой. Обещает передавать погоду по пути. Судно покачивается на старой затухающей зыби, экипаж отсыпается и несёт вахту по очереди. 7 октября за кормой всходит новая луна, и весь день они идут за её бледным подобием, пока поздним вечером солнце не садится кроваво-ржавым пятном на резком осеннем горизонте, и ночь приходит быстро с северо-западным ветром и небом, усеянным звёздами. Ни звука, кроме шлепков воды о сталь и тяжёлого бульканья дизеля. «Мэри Ти» приходит в порт Фэрхейвен, Массачусетс, 11 октября, после месяца с лишним в море.

Фэрхейвен — уменьшенная копия Нью-Бедфорда, стоящего в полумиле через реку Акашнет. Оба города — суровые, обанкротившиеся городишки, не сумевшие диверсифицироваться за столетие упадка новоанглийского рыболовства. Если Глостер — трудный подросток со стычками с законом за плечами, то Нью-Бедфорд — опасный старший брат, который однажды кого-нибудь убьёт. В одном нью-бедфордском баре случилось печально известное групповое изнасилование; в другом, по слухам, вместо вышибалы работал доберман. Через Нью-Бедфорд проходит много героина, и немало рыбаков там влипает в неприятности. Один из людей Джонстона получил в Нью-Бедфорде чек на $13 000 и вернулся через неделю без ботинок.

Джонстон швартуется у Юнион-Уорф, рядом с «Маклинз Сифуд» и «Норт Атлантик Дизель». «Маклинз» — потрёпанное двухэтажное здание с цементными полами, по которым стекает рыбья кровь, и лабиринтом контор наверху, где заключаются сделки. Темноволосые парни с дикими гривами топают в резиновых сапогах и перекрикиваются на португальском, ворочая рыбу. Длинными ножами они «филируют» — срезают мясо с костей, — а потом запаивают его в вакуумные пакеты и грузят на фуры. Хороший работник разделывает целую рыбу за две минуты. «Маклинз» пропускает два миллиона фунтов меч-рыбы в год и миллион фунтов тунца. Отправляют самолётами за рубеж, развозят по стране, продают в лавки за углом.

Разгрузка судна Джонстона занимает почти весь день, на следующий он закрывает расчёты и начинает снова готовить судно. Провизия, дизель, вода, лёд, ремонт — обычное дело. Чем быстрее оборот, тем лучше — не только потому, что экипаж с большей вероятностью переживёт соблазны Нью-Бедфорда, но и потому, что для выхода на Большую банку уже поздновато. Чем дольше тянешь, тем злее штормы. «Попадёшь в такую погоду — и если что-то пойдёт не так, люк сорвёт или аутригер запутается — можно нарваться по-крупному, — говорит Джонстон. — Некоторые ребята начинают думать, что они неуязвимы, но не понимают, что между тем, что они видели, и тем, что бывает, — тонкая грань. Я знаю человека, который потерял там 900-футовое судно. Разломилось пополам и затонуло с тридцатью людьми».

И точно: Джонстон ещё готовится к выходу, когда приходит первая скверная погода. Двойной циклон скребёт вдоль побережья и заворачивает ветер на юго-запад. Шторм усиливается, уходя в океан, и застаёт Билли однажды утром во время выборки. Ветер тридцать узлов, волны заливают палубу, но остановиться нельзя, пока снасти не выбраны. Поздним утром их накрывает.

Это волна-убийца: крутая, с пенным гребнем, футов тридцать высотой. Она обрушивается на палубу и хоронит «Андреа Гейл» под тоннами воды. Только что они стояли у лески — и вот их уже кладёт набок. Тяжело, бесконечно долго «Андреа Гейл» выпрямляется; Билли разворачивает судно носом к ветру и осматривает повреждения. Аккумуляторы выскочили из ящиков в машинном отделении — и это, пожалуй, всё. Вечером Билли выходит на связь с Чарли Джонсоном из «Сенека». Чарли стоит в Бей-Буллз, Ньюфаундленд, чинит коленвал, и Билли звонит ему каждый вечер, чтобы держать в курсе дел флота. Господи, нас накрыло адской волной, говорит Билли. Нас положило на борт. Я думал, не встанем.

Они обсуждают погоду и рыбалку несколько минут и прощаются. Чарли Джонсону эта история не нравится — «Андреа Гейл» известна как крепкое судёнышко и не должна так ложиться. Не со стабилизатором в воде и двадцатью тысячами фунтов рыбы в трюме. «Я не хотел ничего говорить, но что-то тут не так, — рассказывает Джонсон. — Там Божья страна. Ошибок допускать нельзя».

«Андреа Гейл» рыбачит к востоку от Хвоста ещё неделю и ловит из рук вон плохо — рейс превращается в полный провал. Судно не может торчать в море бесконечно — запасы кончаются, экипаж звереет, рыба портится. Нужно срочно найти рыбу. Примерно в середине месяца они снимают снасти и всю ночь идут на северо-восток, к мелководью, известному как Фламандская шапка. Остальной флот далеко на юге и западе: Томми Бэрри на «Эллисон», Чарли Джонсон на «Сенека», Ларри Хорн на «Мисс Милли», Майк Эбер на «Мистер Саймон», Линда Гринло на «Ханна Боден».

Есть ещё 150-футовый японский ярусолов «Эйсин-мару-78». На борту «Эйсин-мару» находится канадский наблюдатель от рыбнадзора Джудит Ривз — единственный человек на судне, у которого есть спасательный костюм и который говорит по-английски. «Мэри Ти» идёт обратно, а другое судно, «Лори Дон-8», только что пришло в Нью-Бедфорд для подготовки к выходу.

Билли на 41° западной долготы, далеко на краю. Он почти за пределами промысловых карт. Погода испортилась, задуло, и мужики работают в несколько слоёв — толстовки, комбинезоны, штормовки. Конец сезона, последний шанс на приличный рейс. Они просто хотят покончить с этим делом.

Жители Новой Англии начали ловить меч-рыбу в начале 1800-х, гарпуня её с небольших парусников и затаскивая на борт. Меч-рыба не ходит косяками, поэтому суда выходили в море с человеком на мачте, высматривающим одиночные плавники, лениво торчащие из штилевой воды. Стоило подняться ветру — и плавники было не разглядеть, и лодки возвращались. Когда впередсмотрящий замечал рыбу, он наводил шкипера на неё, и гарпунщик метал. Бросок должен был учитывать качку, рывки рыбы и преломление света в воде. Гигантского голубого тунца до сих пор добывают так же, только рыбу ищут с самолётов-разведчиков, а убивают электрическими гарпунами. Голубой тунец — деликатес в Японии; его доставляют туда самолётом, и цена доходит до восьмидесяти долларов за фунт. Одна рыбина может стоить тридцать-сорок тысяч долларов.

Самолёты-разведчики появились в новоанглийском промысле в 1962 году, но отрасль изменил ярусный лов. Норвежцы годами ловили мако на яруса — и попутно немного меч-рыбы, — но целенаправленно за ней не ходили. Потом, в 1961 году, канадские рыбаки внесли изменения в снасти и почти утроили общий улов меч-рыбы на северо-востоке. Но бум длился недолго: десять лет спустя Управление по контролю за продуктами и лекарствами США установило, что в меч-рыбе опасный уровень ртути, и американское и канадское правительства запретили её продажу. Некоторые ярусники всё равно выходили за меч-рыбой, но рисковали тем, что их улов конфискуют и отправят на проверку.

Наконец, в 1978 году правительство США смягчило нормы допустимого содержания ртути в рыбе, и началась золотая лихорадка. За это время промысел изменился: суда использовали спутниковую навигацию, электронные эхолоты, датчики температуры и глубины. Радарные отражатели применялись для слежения за снастями, а новая мононить позволяла ставить по тридцать-сорок миль яруса за раз. К середине восьмидесятых один только американский флот для лова меч-рыбы вырос до 700 судов, которые выставляли около пятидесяти миллионов крючков в год. «Технологический рост, по всей видимости, упирается в пределы ресурса», — констатировало одно правительственное исследование того времени.

До тех пор промысел регулировался слабо, но появление в начале восьмидесятых новой дрифтерной сети наконец сдвинуло бюрократическую машину. Сети были длиной в милю, шириной девяносто футов и ставились на ночь с кормы переоборудованного ярусника. Хотя крупная ячея позволяла молоди уходить, Национальная служба морского рыболовства всё равно опасалась за популяцию меч-рыбы. Они опубликовали план управления промыслом меч-рыбы в Северной Атлантике с множеством предложений по регулированию, включая ограничение дрифтерных сетей, и запросили отзывы у федеральных и региональных ведомств, а также у самих рыбаков. Серия публичных слушаний прошла по всему Восточному побережью в 1983–1984 годах, а рыбаки, которые не могли приехать, — то есть те, кто был в море, — присылали письма. Одним из откликнувшихся был Боб Браун, который едва разборчивым почерком объяснил, что за год сделал пятьдесят два замёта и взрослой рыбы хватает, просто она держится в более холодной воде, чем принято считать. Алекс Буэно с «Тиффани Вэнс» написал письмо, указав, среди прочего, что траулеры вряд ли перейдут на дрифтерные сети, потому что те слишком дороги, а оценки численности меч-рыбы неточны, поскольку не учитывают рыбу за пределами двухсотмильной зоны. Спортивные рыбаки обвиняли промысловиков в ограблении океана, промысловики обвиняли спортивных рыбаков в растранжиривании ресурса, и почти все обвиняли правительство в вопиющей некомпетентности.

В итоге план управления промыслом не включил квоту на вылов атлантической меч-рыбы, но обязал все ярусники зарегистрироваться в Национальной службе морского рыболовства — подразделении Министерства торговли. Владельцы судов, в жизни не ловившие меч-рыбу, бросились за лицензиями — просто чтобы сохранить за собой право, — и число судов почти удвоилось, в то время как популяция меч-рыбы, по всем признакам, продолжала падать. С 1987 по 1991 год общий вылов меч-рыбы в Северной Атлантике упал с 45 миллионов фунтов до 33, а средний вес рыбы снизился со 165 фунтов до 110. Это то, что специалисты по управлению ресурсами называют трагедией общин — по аналогии с перевыпасом в Англии XVIII века. «На общинных пастбищах, — говорилось в одной брошюре по управлению рыбными ресурсами, — трава скоро исчезала, потому что каждый выгонял всё больше овец. Не было стимула беречь ресурс или вкладываться в него, потому что выгоду получали другие — не вложив ничего».

То же самое происходило по всей рыболовной отрасли: вылов пикши рухнул в пятьдесят раз по сравнению с 1960 годом, трески — вчетверо. Виновником — как почти всегда в рыболовстве — стала резкая смена технологий. Новые технологии быстрой заморозки позволили судам работать на другом конце земного шара и обрабатывать рыбу прямо в море, что сделало трёхмильную зону вокруг большинства стран совершенно бесполезной. Огромные советские плавбазы уходили в море на месяцы и скребли дно тралами, вмещавшими тридцать тонн рыбы за один проход. Они рыбачили практически на виду у американского берега, и за несколько лет популяции рыб были подкошены на пятьдесят процентов. Конгресс был вынужден действовать, и в 1976 году принял закон Магнусона о сохранении и управлении рыбными ресурсами, расширивший национальный суверенитет до двухсот миль от берега. Большинство других стран быстро последовали примеру.

Разумеется, истинной заботой были не популяции рыб, а американский флот. Выгнав конкурентов, Америка принялась строить индустрию, способную выскрести банку Джорджес столь же дочиста, как любая советская плавбаза. После принятия закона Магнусона американские рыбаки могли получить федеральные гарантированные кредиты и обзавестись четвертьмиллионными стальными судами. Хуже того, правительство учредило восемь региональных рыболовных советов, на которые не распространялись законы о конфликте интересов. В теории это должно было передать управление промыслом в руки тех, кто рыбачит. На практике это пустило лису в курятник.

За три года после Магнусона новоанглийский флот удвоился до 1300 судов. Лучшее оборудование приводило к таким уловам, что цены падали, и рыбаки были вынуждены прибегать ко всё более разрушительным методам, чтобы не отстать. Траулеры так драли дно, что буквально срезали выступы и заполняли впадины — те самые места, где водилась рыба. Пара хороших лет в середине восьмидесятых замаскировала общий спад, но конец был близок, и многие это понимали. Первым — по крайней мере, первым среди рыбаков — кто предложил закрытие, был рыбак из Чатема по имени Марк Симонич. Он выступил на заседании Рыболовного совета Новой Англии в 1988 году. Симонич рыбачил у Кейп-Кода всю жизнь; его брат Джеймс был консультантом по морской безопасности, работавшим с Бобом Брауном.

Оба знали рыбаков, знали рыбу и понимали, куда всё катится.

Симонич предложил закрыть банку Джорджес для всякого промысла бессрочно. Его захлопали, но это было начало конца.

Популяция меч-рыбы не обвалилась так быстро, как некоторые другие, но обвалилась всё равно. К 1988 году объединённый флот Северной Атлантики выставлял более ста миллионов крючков в год, и промысловые журналы показывали, что популяция меч-рыбы становится всё моложе и моложе. Наконец, в 1990 году Международная комиссия по сохранению атлантических тунцов рекомендовала квоту на вылов меч-рыбы в Северной Атлантике. На следующий год Национальная служба морского рыболовства установила квоту в 6,9 миллиона фунтов разделанной меч-рыбы для судов с американской лицензией — примерно две трети улова прошлого года. Каждое лицензированное судно обязано было сообщать улов по возвращении в порт, и как только общая квота выбиралась, весь промысел закрывался. В хороший год квоту могли выбрать уже в сентябре; в плохой — не выбирали вовсе. В итоге промысловые суда теперь гнались наперегонки не только с сезоном, но и друг с другом. Когда «Андреа Гейл» вышла из порта 23 сентября, она впервые в жизни работала по квоте.

АЛЬБЕРТ ДЖОНСТОН возвращается на «Мэри Ти» к промысловым районам к 17 октября и ставит снасти в тот же вечер. Он в ста милях к югу от Хвоста, прямо на кромке Гольфстрима, примерно на 41° северной широты и 51° западной долготы. Он ловит большеглазого тунца и ловит отлично — «лупит их», как говорят рыбаки. Однажды ночью они теряют большеглазого тунца на $20 000 — его сожрала стая косаток, — но в остальном они поднимают по четыре-пять тысяч фунтов рыбы за ночь. Этого с лихвой хватит, чтобы окупить рейс за десять замётов. Они в тёплых водах Гольфстрима, а остальной флот далеко на востоке. «В это время года приятно рыбачить у Гольфстрима, — говорит Джонстон. — Погода чуть получше — циклоны обычно идут по струйному течению севернее. Может, конечно, прилететь и худший шторм в истории, но в среднем погода помягче».

Как и большинство капитанов там, Джонстон начал рыбачить ещё до того, как получил водительские права. В девятнадцать лет он уже водил судно, в двадцать девять купил первое собственное. Сейчас ему тридцать шесть, у него жена, двое детей и небольшой бизнес во Флориде — он продаёт рыболовные снасти промысловым судам. В жизни каждого владельца судна наступает момент — после мытарств двадцатилетнего возраста, ужаса первых вложений, — когда он понимает, что можно немного расслабиться. Не нужно ходить в поздние рейсы на банку, не нужно самому стоять у руля месяц за месяцем. В тридцать шесть пора уступать место молодым — тем, у кого всего-то подружка в Помпано-Бич и пачка писем в «Вороньем гнезде».

Ну и, конечно, вопрос вероятностей. Чем чаще выходишь — тем больше шанс не вернуться. Опасностей много, и они случайны: волна-убийца, смывающая с палубы; крючок с поводцом, вонзившийся в ладонь; танкер, проложивший курс через твоё судно. Единственный способ от них уберечься — перестать бросать кости, и человек с семьёй и бизнесом на берегу скорее на это пойдёт. На рыболовных судах гибнет больше людей на душу населения, чем в любой другой профессии в Соединённых Штатах. Джонстону было бы безопаснее прыгать с парашютом на лесные пожары или работать полицейским в Нью-Йорке, чем ловить рыбу на ярус у Фламандской шапки. Джонстон знает многих рыбаков, которые погибли, и ещё больше тех, кому чудом повезло. Это ждёт тебя в разгар шторма или в самый безоблачный летний день. Бац — команда смотрит в другую сторону, крючок поймал тебя, и ты уже на той глубине, где кормится меч-рыба.

В 1983 году друг Джонстона попал в осенний шторм на восьмидесятисемифутовом судне «Кэньон Эксплорер». Три циклона столкнулись у побережья и образовали один чудовищный шторм, который дул сто узлов полтора дня. Волны были такие, что другу Джонстона приходилось газовать, чтобы не съезжать по их склонам назад. Судно отнесло на шестьдесят миль назад — несмотря на полный ход вперёд, — потому что вся поверхность океана пришла в движение. В какой-то момент капитан глянул в окно и увидел надвигающуюся огромную волну. Эй, Чарли, погляди-ка! — крикнул он другому, который был внизу. Чарли бросился вверх по трапу, но не успел добежать до рубки; волна обрушилась на них — свинцовая, пенная — и вышибла окна рубки.

Этот шторм оказался особенно свирепым и разгромил остальной флот. Судну «Леди Элис» снесло рубку, один из команды остался парализованным на всю жизнь. «Тиффани Вэнс», которая буквально за неделю до этого передала наблюдателя Пельчарски на «Андреа Гейл», чуть не погибла вместе со своим парным судном «Раш». Два судна были в миле друг от друга, далеко на Фламандской шапке, и оба потеряли левые стабилизаторы. На «Тиффани Вэнс» стабилизатор висел на цепи, и без двухсот фунтов стали, тянувших её вниз, цепь стала бить по борту. Её нужно было обрезать; капитан Алекс Буэно разделся до нижнего белья, обвязался верёвкой и полез на палубу с газовым резаком. Воды через палубу шло столько, что резак никак не удавалось поджечь. Наконец он пережёг цепь, вернулся внутрь и стал ждать, когда судно утонет. «Мы даже не пытались вызвать береговую охрану — слишком далеко были, — говорит он. — Остаётся только надеяться на тех, кто рядом».

К несчастью, «Раш» была в ещё худшем положении, чем «Тиффани Вэнс». Её стабилизатор висел на тросе, а не на цепи, и оборванный трос намотался на гребной вал и заклинил винт. Судно потеряло ход и тут же развернулось лагом к волне — в «бортовую качку», как это называют. Судно лагом к волне может считать свою жизнь часами, а может и минутами. Капитан Уэйн Рашмор вышел на связь и сказал Буэно, что тонет и ему нужна помощь, но Буэно ответил, что сам тонет. Экипаж «Раш» снова вышел на палубу и, рискуя жизнью, сумел освободить трос от винта. Следующие несколько дней оба судна штормовали бок о бок; в какой-то момент выглянуло солнце, и Буэно заметил, что самые большие волны закрывают его рубку тенью. Они заслоняли солнце.

ПО ВСЕМ отзывам, рейс у Билли — отвратительный. После четырнадцати замётов в трюме всего около 20 000 фунтов рыбы, чего едва хватит на расходы, не говоря о том, чтобы оплатить шестерым месяц жизни. Когда Линда Гринло приходит на промысел, Билли говорит ей, что он сыт по горло и ему нужно ещё топливо, если они хотят хоть что-то заработать. Ярусники постоянно одалживают друг другу припасы в открытом море, но у Билли особая репутация — он доводит всё до предела. Линда выручает его не впервые. Два судна встречаются к югу от Фламандской шапки; Линда сбрасывает буксирный трос и шланг. Билли подходит носом к корме и крепит буксир; суда идут в связке — «Ханна Боден» тащит «Андреа Гейл», — пока топливо перекачивается в танки Билли. Манёвр опасный — с любым другим судном Боб Браун потребовал бы, чтобы Линда просто привязала бочки к поплавкам и сбросила за борт, — но суда одного хозяина — дело другое. Они готовы на всё, лишь бы получить преимущество перед остальным флотом. Когда перекачка закончена, Линда выбирает тросы, экипажи машут друг другу на прощание, и суда расходятся. Через полчаса они — лишь белые квадраты на экранах радаров. Но топливо — только начало проблем Билли.

Весь рейс барахлит льдогенератор. В нормальном режиме он должен выдавать три тонны льда в день, но компрессор неисправен и не справляется даже с половиной. День за днём качество рыбы падает; потеря всего пятидесяти центов на фунте означает минус $20 000 от стоимости улова. Компенсировать можно, только наловив больше рыбы, а это значит — торчать в море ещё дольше. Классическая задача на соотношение затрат и выгод, над которой рыбаки мучаются веками.

А ещё команда. Она звереет примерно с той же скоростью, с какой портится плохо замороженная рыба. К концу долгого рейса люди могут лезть в драку, прятать еду, травить новичков — вести себя, короче говоря, как заключённые, каковыми в некотором смысле и являются. Ходят истории о ярусниках, приходящих в порт с членами экипажа, прикованными к койкам или привязанными к форштагу мононитью. Это своего рода дарвинизм, который поддерживает на судах контингент крутых, задиристых мужиков, уже занявших своё место в иерархии. Билли ничего подобного на своём судне не допустил бы — экипаж более-менее дружит между собой, и он хочет, чтобы так оставалось, — но он знает, что нельзя запереть шестерых мужиков надолго без того, чтобы кто-нибудь не сорвался. Они в море три недели, и впереди ещё минимум две. Если от рейса что-то хотят спасти — нужно срочно ловить рыбу.

Билли продолжает переговариваться с другими капитанами, изучает карты температуры поверхности, анализирует водный столб доплером. Он ищет тот самый перепад температур, скопление планктона, скумбрии и кальмара. Пять хороших замётов — и рейс можно вытянуть. Он это знает. Лёд или не лёд, он не пойдёт домой, пока не поймает.

У БИЛЛИ ТАЙНА единственная отдельная каюта на «Андреа Гейл» — так положено капитану. На некоторых судах капитанская каюта — наверху, за рубкой, но у Билли — маленькая комнатка рядом с гальюном; по размеру — как спальное купе в поезде «Амтрак». Вещмешок с грязной одеждой и несколько фотографий на стене. На фотографиях — его две дочери, Эрика и Билли-Джо. Семь лет назад, когда родилась Билли-Джо, Билли остался дома присматривать за ней, а жена работала. Билли-Джо привыкла, что отец рядом, и тяжело переживала, когда он вернулся в море. Эрика родилась четырьмя годами позже и другого не знала; для неё отцы — это мужчины, которые уходят на недели и возвращаются, пропахшие рыбой.

Остальной экипаж ютится в тесной тёмной каюте напротив камбуза. Койки в ряд вдоль внутренней переборки и по правому борту, а пол завален хламом, который скапливается вокруг молодых мужиков — одежда, кассеты, пивные банки, сигареты, журналы. Вместе с журналами — десятки книг, включая несколько потрёпанных покетбуков Дика Фрэнсиса. Фрэнсис пишет о скачках, что, видимо, привлекает рыбаков, потому что это ещё один способ выиграть или проиграть кучу денег. Книги кочуют по флоту «со скоростью четыреста миль в час», как выразился один рыбак, и бывали на Большой банке, наверное, чаще самих рыбаков. Большинство прикрепляют к стене фотографии подруг — рядом с вырванными страницами из «Пентхауса» и «Плейбоя», — и экипаж «Андреа Гейл» наверняка не исключение.

Камбуз — самое большое помещение на судне после рыбного трюма. На первый взгляд он мог бы сойти за кухню в автофургоне: шпон под дерево, люминесцентные панели, дешёвые деревянные шкафчики. Четырёхконфорочная газовая плита, промышленный холодильник из нержавейки и столик из пластика, вдвинутый в носовую переборку. Вдоль левого борта — лавка, над ней — единственный иллюминатор. Слишком маленький, чтобы человек пролез. Дверь в кормовой части камбуза выходит в тамбур, откуда трап ведёт вниз, в машинное отделение. Трап защищён водонепроницаемой дверью, которая намертво задраивается четырьмя стальными задрайками. Двери кубрика и рубки тоже водонепроницаемые; в теории всю носовую часть судна можно задраить с экипажем внутри.

Двигатель — восьмицилиндровый дизель с турбонаддувом мощностью 365 лошадиных сил — немного мощнее самых больших магистральных тягачей. Двигатель был перебран в 1989 году после того, как судно залило у причала: замёрзла выпускная труба, и от расширения треснул шов. Двигатель вращает гребной вал, который проходит через вырез в кормовой переборке машинного отделения и через рыбный трюм к корме. На большинстве судов вал уплотнён сальником при проходе через переборку, но на «Андреа Гейл» его нет. Это слабое место: если трюм зальёт, вода может перетечь в машинное отделение и убить двигатель, обездвижив судно.

Мастерская расположена прямо перед двигателем и забита инструментами, запчастями, досками, старой одеждой, запасным генератором и тремя трюмными помпами. Задача помп — откачивать воду быстрее, чем она поступает; в старые времена команды работали на ручных помпах сутками, и суда тонули, когда шторм пересиливал людей. Инструменты хранятся в металлических ящиках на полу и включают почти всё, что нужно для переборки двигателя: пассатижи, монтировку, молоток, разводные ключи, трубные ключи, торцевые ключи, шестигранники, напильники, ножовку, клещи, болторезы, слесарный молоток. Запчасти уложены в картонных коробках на деревянных полках: стартер, водяной насос, генератор, гидравлические шланги и фитинги, ремни, провода, предохранители, хомуты, прокладочный материал, гайки и болты, листовой металл, силиконовый герметик, фанера, шуруповёрт, скотч, масло смазочное, масло гидравлическое, масло трансмиссионное, топливные фильтры.

Суда стараются всеми силами не заходить на ремонт в Ньюфаундленд. Это не только пустая трата драгоценного времени, но и чудовищные деньги — один печально известный счёт составил $50 000 за работу, которая должна была стоить $3500. (Токари, по слухам, гоняли станки на 46 оборотах в минуту вместо 400, чтобы набить сверхурочные.) Поэтому капитаны ярусников выручают друг друга в открытом море: одалживают запчасти, дают технические советы, делятся едой и топливом. Конкуренция между дюжиной судов, гонящих скоропортящийся товар на рынок, к счастью, не убивает врождённое чувство взаимовыручки. Может показаться, что это невероятно благородно, но не совсем — или, по крайней мере, не только. Это ещё и расчёт. Каждый капитан знает, что завтра замёрзшая форсунка или потёкшая гидравлика может случиться у него.

Дизельное топливо на «Андреа Гейл» хранится в двух танках по 2000 галлонов вдоль бортов машинного отделения и в двух кормовых танках по 1750 галлонов. Плюс тридцать пластиковых бочек, принайтованных на полубаке, — ещё 1650 галлонов. На каждой белой краской написано AG. Две тысячи галлонов пресной воды — в двух носовых танках, ещё около 500 — в бочках на палубе, рядом с маслом. Есть также опреснитель, который очищает морскую воду, продавливая её через мембрану при давлении 800 фунтов на квадратный дюйм. Мембрана настолько тонкая, что задерживает даже бактерии и вирусы. Судовой мясник — который постоянно по уши в рыбьих потрохах — моется каждый день. Остальные — раз в два-три дня.

В рыбный трюм ведёт единственный стальной трап, круто уходящий вниз из люка посреди палубы. В шторм люк закрыт и принайтован, чтобы большие волны не сорвали крышку — хотя им это всё равно удаётся. Трюм разделён фанерными переборками, которые не дают грузу смещаться; сместившийся груз может положить судно на борт и держать так, пока оно не затонет. В корме — промышленная морозилка для продуктов, а за ней — ещё один отсек, ахтерпик. В ахтерпике находится рулевой механизм; как и машинное отделение, он не герметизирован от остального судна.

На палубе, прямо перед рыбным трюмом, — инструментальная. Шесть поводковых катушек — бобин размером с автомобильное колесо — выстроены за трапом, ведущим на полубак. Мужики вешают штормовки на стене за катушками — вместе со всем, что может смыть с палубы. Под козырьком полубака укрыта ярусная катушка Линдегрена, а фальшборт левого борта нарощен до высоты полубака и продлён на восемнадцать футов в корму. Под его защитой — ящики с шаровыми буями, высотными буями, радиобуями — всем, что висит на ярусе.

В корме — наживочная рубка: каркасно-фанерный сарай, дающий укрытие при постановке яруса. Большая волна с кормы может снести наживочную рубку; в остальных случаях её прикрывает рубка судна. Палуба стальная, покрытая нескользящей плиткой. Фальшборт — по пояс, с прорезями — шпигатами, — через которые вода стекает с палубы. Шпигаты обычно закрыты заслонками, чтобы рыба и снасти не вымывались за борт, но в опасную погоду заслонки снимают. Или должны снимать.

Способность судна очистить палубу от воды — один из важнейших аспектов конструкции. Волна, захлестнувшая палубу, — это как плавательный бассейн на борту: судно переваливается, теряет управляемость и на несколько мгновений оказывается в смертельной опасности. Одного ярусника из Глостера, по имени Крис, чуть не потеряли в такой ситуации. Его судно шло по волне, когда «одна дьявольская волна из ада» настигла их. Корма задралась, нос провалился, и они понеслись вниз по склону волны, как на серфе. Внизу деваться было некуда, и гребень обрушившейся волны вогнал их, как сваю. Крис посмотрел в иллюминатор — и увидел только черноту.

Если смотришь в иллюминатор и видишь белую воду — ты ещё у поверхности и в относительной безопасности. Если видишь зелёную — ты хотя бы в теле волны. Если видишь чёрную — ты подводная лодка. «Я почувствовал, как судно полностью остановилось, — рассказывает Крис. — Я подумал: „Господи, мы тонем." Мы зависли на мгновение, а потом плавучесть сработала — и было такое ощущение, будто нас швырнуло задним ходом. Мы вылетели обратно тем же путём, каким вошли».

С судном Криса в тот момент могло случиться что угодно. Дыхательные трубки могло забить — и двигатель бы заглох. Рыбный люк мог не выдержать — и трюм бы затопило. Какой-нибудь инструмент мог сорваться и разнести механизм. Окна рубки могли лопнуть, переборка — не выдержать, дверь — вылететь, потому что кто-то забыл задраить. Но даже если судно выскочило как пробка, оно всё ещё несло на себе чудовищный вес воды. Если в шпигатах что-то застряло — крышка люка, старый спальник, — вода стекала бы медленнее. Достаточно мгновения уязвимости, чтобы следующая волна перевернула: винты в воздухе, люди на палубе, груз — лавиной. Конец.

У каждого судна есть угол крена, из которого оно уже не выпрямится. Лайнер «Куин Мэри» был в градусе-двух от опрокидывания у Ньюфаундленда, когда волна-убийца выбила окна рубки на высоте девяноста футов; он завис на борту мучительную минуту, прежде чем восстановил остойчивость. Два усилия борются за судно: сила тяжести, тянущая вниз, и сила плавучести, толкающая вверх. Тяжесть — это суммарный вес судна и всего на нём: экипажа, груза, снастей — всё стремится к центру Земли. Плавучесть — это сила всего замкнутого воздуха в корпусе, стремящегося подняться над уровнем воды.

На ровно стоящем судне эти две силы равны и уравновешивают друг друга по центральной оси; но всё меняется, когда судно кладёт на борт. Вместо того чтобы совпадать, две силы теперь разнесены по горизонтали. Центр тяжести остаётся на месте, а центр плавучести смещается к погружённому борту, где пропорционально больше воздуха оказалось ниже ватерлинии. Тяжесть давит вниз по центру, плавучесть толкает вверх с погружённого борта — и судно разворачивается вокруг своего центра, возвращаясь на ровный киль. Чем сильнее крен, тем дальше разнесены силы и тем больше рычаг у центра плавучести. Сильно упрощая: горизонтальное расстояние между двумя силами называется восстанавливающим плечом, а создаваемый ими момент — восстанавливающим моментом. Судам нужен большой восстанавливающий момент. Нужна сила, способная вернуть их из крайних углов крена.

У восстанавливающего момента три главных следствия. Во-первых, чем шире судно, тем оно устойчивее. (При крене больше воздуха уходит под воду, и восстанавливающее плечо длиннее.) Верно и обратное: чем выше судно, тем легче ему опрокинуться. Высокий центр тяжести уменьшает так называемую метацентрическую высоту, которая определяет длину восстанавливающего плеча. Чем ниже метацентрическая высота, тем меньше рычаг против силы тяжести. Наконец, всегда наступает момент, когда судно уже не способно выпрямиться. Логически это должно происходить, когда палуба уходит за вертикаль и центр тяжести оказывается за пределами центра плавучести — «точка нулевого момента». Но на практике суда попадают в беду гораздо раньше. В зависимости от конструкции угол примерно в шестьдесят-семьдесят градусов начинает погружать подветренный борт. А это значит — зелёная вода на палубе, и восстанавливающему моменту приходится преодолевать куда больший вес. Судно может в конце концов выпрямиться, но оно проводит всё больше и больше времени под водой. Палуба подвергается полной силе волн, и может сорвать люк, может не выдержать переборка, может вылететь дверь, которую кто-то забыл задраить. Теперь оно не просто плывёт — оно тонет.

Проблема стального судна в том, что кривая катастрофы начинается полого, а потом стремительно уходит в экспоненту. Чем больше беда, тем больше вероятность ещё большей беды и тем меньше шансов из неё выбраться — ускорение катастрофы, которое почти невозможно остановить. При частично затопленном трюме судно сидит глубже и крены становятся всё длиннее. Длиннее крены — хуже управляемость; меньше плавучесть — больше повреждений. Если повреждений достаточно, вода может перебороть помпы и залить двигатель или забить его воздухозаборники. Без двигателя судно теряет управляемость и разворачивается лагом к волне. Лагом к волне — под полную силу обрушивающихся гребней, и рано или поздно часть палубы или рубки не выдержит. После этого начинается затопление.

Затопление — это катастрофический поток океанской воды в трюм. Своего рода предсмертный хрип на море, почти вертикальный последний участок экспоненциальной кривой. У береговой охраны в Портленде, штат Мэн, в Управлении морской безопасности, есть видеозапись затопления рыболовного судна у берегов Новой Шотландии. Судно было протаранено в борт другим судном в тумане, и запись начинается с момента, когда таранившее судно даёт полный задний ход. Всё кончается за двадцать секунд: повреждённое судно оседает кормой, задирает нос — и уходит под воду. Оно тонет так быстро, что кажется, будто его утягивает вниз огромная рука. Последние кадры — экипаж прыгает с задравшегося носа и пытается доплыть до другого судна, до которого пятьдесят футов. Половина доплыла, половина — нет. Их засосало вакуумом от большого стального судна, уходящего на глубину.

Разумеется, до такого доходят очень немногие суда. Они могут принять воду в трюм, потерять антенны или окна — но не больше. Следствие этого, к счастью, в том, что их пределы остойчивости редко проверяются в реальной ситуации. Единственный способ узнать профиль остойчивости конкретного судна — провести стандартное испытание у причала. Груз в 5000 фунтов кладут на палубу в десяти футах от диаметральной плоскости, и полученный угол крена прогоняют через формулу, дающую восстанавливающий момент. Однако на остойчивость влияет столько факторов, что даже береговая охрана считает такие испытания ограниченно полезными. Погрузи пару тонн снастей на палубу, прими немного воды в трюм, смени ярус на трал или жаберную сеть — и динамика судна полностью изменится. Поэтому испытания на остойчивость обязательны только для судов длиной более семидесяти девяти футов. По палубе «Андреа Гейл» — семьдесят два.

Когда «Андреа Гейл» в 1986 году прошла капитальный ремонт, Боб Браун просто вытащил её из воды и начал варить; никаких испытаний на остойчивость не проводилось, морского архитектора не приглашали. В профессии это называется «инженерия на глазок», и «Андреа Гейл» вошла в подавляющее большинство промысловых судов, переделанных без проектной документации. Работы выполнялись на верфи «Сент-Огастин Тролерз» в Сент-Огастине, Флорида; в общей сложности к судну добавили восемь тонн оборудования и конструктивных изменений, включая бочки с топливом и водой на полубаке.

По завершении работ морской инспектор Джеймс Симонич — чей брат Марк годом позже предложит закрыть банку Джорджес — прилетел во Флориду для повторной инспекции «Андреа Гейл». Двумя годами ранее он оценивал «Ханна Боден» и «Андреа Гейл» для раздела имущества при разводе Боба Брауна; «Андреа Гейл» тогда оценили в $400 000. Симонич осмотрел её снова в январе 1987-го и написал Бобу Брауну письмо с небольшими замечаниями: ослабить задрайки на одной из водонепроницаемых дверей и снабдить спасательные костюмы поплавками и фонарями. В остальном судно выглядело в порядке. «Доработки и дополнительное оснащение увеличат способность судна совершать более длительные рейсы и возвращаться с высококачественным продуктом», — заключил Симонич. Вопрос остойчивости не поднимался.

В 1990 году верфь в Сент-Огастине была продана Налоговой службой за неуплату налогов. В октябре того же года Симонич посетил «Андреа Гейл» в Глостере и сделал ещё несколько замечаний: провести профессиональное обслуживание шестиместного спасательного плота, заменить севшую батарею в аварийном радиобуе класса B и установить набор сигнальных ракет в рубке. Опять ни слова об остойчивости, но судно формально соответствовало закону. Боб Браун также не перерегистрировал «Андреа Гейл» после изменения корпуса, хотя ни то ни другое не было заботой Симонича. Ему платили за то, чтобы осмотреть судно и оценить увиденное. В ноябре 1990 года главный инспектор компании «Марин Сейфти Консалтантс», где работал Симонич, осмотрел «Андреа Гейл» в последний раз. «Судно полностью пригодно для своего назначения, — написал он. — Представлено без предубеждения, Дэвид К. Дюбуа».

Если бы Билли Тайн был склонен к беспокойству, в «Андреа Гейл» нашлось бы над чем задуматься. Во-первых, по словам Томми Бэрри с «Эллисон», у неё была угловатая конструкция и вынесенная вперёд рубка, тяжело принимавшая волну. Крепкое судно, не склонное уступать стихии. А ещё переделки в Сент-Огастине. Удлинённый полубак нагрузили льдогенератором и тремя дюжинами пятидесятипятигаллонных бочек — центр тяжести поднялся, и судно стало чуть медленнее возвращаться из кренов. Только пара судов во всём флоте — «Игл Ай», «Си Хок» — хранят топливо на верхней палубе. Фальшборт левого борта тоже мог создать проблему. Его нарастили и удлинили для защиты снастей, но он же задерживал воду на палубе. Несколькими годами ранее «Андреа Гейл» приняла большую волну с кормы и легла так, что руль частично вышел из воды. Боб Браун был на борту; он бросился в рубку и переложил руль; в тот же момент судно поднялось на следующую волну. Медленно «Андреа Гейл» выпрямилась и очистила палубу; всё обошлось, только фальшборт сплющило как жестянку.

Можно возразить: если волна сносит часть конструкции — может, ей там не место. А можно — что волны именно это и делают: ломают то, что построили люди. Так или иначе, случай был тревожным. Браун списал его на неопытность рулевого и сказал, что именно его быстрая реакция спасла судно. Экипаж видел это иначе. Они видели судно, прижатое на левый борт массой воды, а затем выпрямленное случайной волной. Иными словами — невезение, ненадолго сменившееся везением. Фальшборт заменили сразу по приходе в порт, и больше об этом не вспоминали.

Репутация Боба Брауна в Глостере — штука непростая. С одной стороны, он феноменально успешный бизнесмен, начавший с нуля и по-прежнему вкалывающий наравне с любым членом экипажа на любом из своих судов. С другой — трудно найти рыбака в городе, который сказал бы о нём доброе слово. Рыболовство — бизнес на грани, и преуспевают в нём не те, кого любят, а те, кто твёрд. Одни — как глостерский рыбак «Жёсткий» Боб Миллард — суровы к себе, другие — к подчинённым. Браун суров к тем и другим. В молодости его звали Бешеный Браун, потому что он шёл на безумный риск — ловил треску и пикшу удочками с открытой деревянной лодки посреди зимы. Без рации, без LORAN, без эхолота, и один — потому что никто не соглашался с ним ходить. Он помнит зимние дни, когда ему приходилось толкать шлюпку по льду через гавань, чтобы добраться до своего буя. «У меня была семья, которую надо кормить, и я был намерен это делать», — говорит он.

Только раз в жизни он работал на кого-то — полгода в компании, исследовавшей популяцию лобстеров на континентальном шельфе. Это было в 1966 году; три года спустя он рыбачил за двести миль от берега на сорокафутовой деревянной лодке. «Ни единого стекла не треснуло», — говорит он. «Больше — не всегда лучше». Со временем он управлял четырьмя-пятью ярусниками из Глостера и зарабатывал сотни тысяч долларов в год. Однажды зимой он с сыном стали обледеневать на обратном пути с банки Джорджес. «Если обледенение начинается у Джорджес, знай — ближе к берегу будет совсем беда, — говорит он. — Мы пошли обратно в море, а ночью задуло сто узлов с северо-запада и повалил снег. Анемометр показывает только до ста, и стрелку зашкалило на три дня — как будто сломался. Мы были на стальном судне, и казалось не так уж страшно — в общем, было терпимо. Сталь крепче дерева, и не надо мне рассказывать обратное. Кто рассказывает — тот романтик. Правда, сталь тонет быстрее. Тонет... ну, как стальной груз».

Отношения Боба Брауна с Глостером достигли дна в 1980 году, когда Браун потерял человека с судна «Си Фивер». «Си Фивер» — пятидесятифутовая деревянная лодка с экипажем из трёх человек — ловила лобстеров на банке Джорджес. Стоял конец ноября, Служба погоды обещала несколько дней умеренного ветра — и катастрофически ошиблась. Один из сильнейших штормов в истории как раз набирал силу у Каролин. Он нёсся на север всю ночь и на рассвете обрушился на банку Джорджес, вздыбив семидесятифутовые волны на причудливом мелководье континентального шельфа. Вдобавок важный офшорный буй для сбора данных не работал уже два с половиной месяца, и Служба погоды понятия не имела, что творится в океане. Экипажи «Си Фивер» и другого судна — пятидесятипятифутового «Фэр Уинд» — проснулись и обнаружили, что борются за жизнь.

«Фэр Уинд» досталось хуже. Его перевернуло через нос чудовищной волной, и четверо на борту оказались в затопленной рубке. Одному из них — лохматому тридцатитрёхлетнему механику по имени Эрни Хэзард — удалось глотнуть воздуха и выбраться через окно. Он вынырнул и подплыл к автоматически надувшемуся спасательному плоту, который всплыл на привязи рядом с судном. «Фэр Уинд» продолжал дрейфовать килем вверх ещё час, но остальные так и не выбрались, и Хэзард перерезал привязь и понёсся по волнам. Двое суток его мотало по шторму, плот переворачивался снова и снова, пока его не засёк флотский патрульный P-3 и не сбросил оранжевый дымовой маркер. Его подобрал катер береговой охраны и доставил вертолётом в больницу на мысе Код. Он провёл двое суток в одном нижнем белье посреди Северной Атлантики. Позже, когда его спросили, сколько времени он отогревался после пережитого, он ответил, без тени иронии: «О, месяца три-четыре».

«Си Фивер» обошлось чуть лучше, но ненамного. Волна вышибла все стёкла — полудюймовое закалённое стекло разлетелось, будто по нему ударили шар-бабой. Капитан — по совпадению, сын Боба Брауна — повернул по волне, чтобы избежать заливания, но волна положила их на борт и смыла одного из экипажа из рубки за борт. Его звали Гэри Браун (не родственник); пока один из оставшихся бросился вниз запускать двигатель, другой кинул спасательный круг. Круг упал прямо перед Гэри, но тот даже не попытался его схватить. Браун просто дрейфовал прочь с отсутствующим взглядом.

Двое оставшихся дали сигнал бедствия, и через час в чёрном небе загрохотал вертолёт береговой охраны. К тому времени двое на борту «Си Фивер» уже поставили судно на ровный киль и откачали воду. «Вы намерены остаться на судне или желаете эвакуацию?» — спросил пилот по радио. «Остаёмся», — ответили они. Пилот спустил им помпу и повернул к берегу — кончалось топливо. По пути он включил прожектор «Ночное солнце», чтобы искать Гэри Брауна, но видел только исполосованные пеной волны. Браун давно ушёл на дно.

Четыре года спустя федеральный судья Джозеф Тауро в Бостоне постановил, что Национальная служба погоды допустила халатность, не починив неисправный буй. Будь он в рабочем состоянии, написал он, Служба погоды могла бы предсказать шторм; более того, она не предупредила рыбаков, что делает прогнозы на неполных данных. Это был первый случай, когда правительство признали ответственным за плохой прогноз, и волна ужаса прокатилась по федеральным ведомствам. Теперь любая авиакатастрофа, любое ДТП теоретически могли быть привязаны к метеопрогнозу. Национальное управление океанических и атмосферных исследований обжаловало решение, и вышестоящий суд быстро его отменил.

Вины Боба Брауна тут, конечно, не было. Выходить на Джорджес в ноябре — это не безрассудство, он этим занимался всю жизнь и в худших условиях, а шторм был полностью непредсказуем. Более того, более крупное стальное судно затонуло, а «Си Фивер» осталась на плаву — это говорило о многом и в пользу экипажа, и в пользу состояния судна. Но человек погиб на судне Боба Брауна, и многим этого было достаточно. Пошла история, как однажды Боб Браун увидел самую большую волну в своей жизни — чудовищную волну-убийцу на Большой банке — и даже не прекратил промысел, продолжал выбирать снасти. Его стали называть «Самоубийца» Браун, потому что работать на него значило рисковать головой. А потом это случилось снова.

Середина восьмидесятых, суда зарабатывали по миллиону долларов в год. Браун был на Большой банке на «Ханна Боден», и ему пришлось выбирать полный ярус при ветре в шестьдесят узлов. Волна прокатилась по палубе, и когда судно вынырнуло из белой воды, двоих смыло за борт. На них были штормовки и резиновые сапоги по бедро — в ледяной ньюфаундлендской воде они почти не могли двигаться. Один ушёл на дно сразу, но второго ударило обратно о корпус, и кто-то из команды мгновенно сориентировался и протянул ему за борт багор. Багор прошёл сквозь ладонь, но в такой ситуации было не до жалости — человека втащили на борт. Потом им пришлось идти четыреста миль только для того, чтобы оказаться в зоне досягаемости вертолёта и эвакуировать его в больницу.

Но Билли репутация Брауна не волнует. Брауна нет на борту, он за тысячу двести миль в Глостере, и если Билли не хочет иметь с ним дела — он просто не берёт рацию. К тому же Билли зарабатывает на его судне отличные деньги, а это делает щепетильность Брауна — или его чутьё, или его бесчувственность — практически неважными. Билли нужны пять человек, исправное судно и достаточно топлива, чтобы добраться до Фламандской шапки и обратно.

Первые пять замётов рейса Джонстона приходятся на так называемую «прибывающую» луну — четверти перед полнолунием. Суда, работающие в эту фазу, ловят мелких самцов; суда, работающие на «убывающей», — крупных самок. Рекорд Джонстона — двадцать семь крючков подряд с рыбой на каждом, в основном мелкие самцы. В день полнолуния улов резко сменяется на огромных самок и держится так пару недель. «Можно перейти от среднего веса семьдесят фунтов, все самцы, к четырём-пяти восьмисотфунтовым, все самки, — говорит Джонстон. — Они теряют голову в полнолуние, кормятся с безрассудной жадностью».

Полнолуние приходится на 23 октября, и Джонстон подгадал рейс так, чтобы оседлать эту дату. Бывают капитаны, которые прерывают хороший рейс, лишь бы не выбиться из лунного цикла. Первые четыре-пять замётов у Джонстона скромные, но потом он попадает на рыбу. К 21-му он поднимает по шесть-семь тысяч фунтов большеглазого тунца в день — хватит, чтобы окупить рейс за неделю. Погода на удивление хороша для сезона, и Джонстон каждый вечер выходит на связь по УКВ, чтобы дать остальному флоту короткую сводку. Как самое западное судно, на него опирается флот при решении, сколько снастей ставить. Никто не хочет, чтобы сорок миль яруса болтались в море, когда надвигается шторм. 22 октября «Лори Дон-8» — переделанное нефтеналивное судно под командованием тихого техасца Ларри Дэвиса — выходит из Нью-Бедфорда на Большую банку. Это последнее судно сезона, уходящее на промысел. В тот же день контейнеровоз «Контшип Холланд» покидает порт Гавр, Франция, курсом на Нью-Йорк. Его маршрут — классическая локсодромия от Ла-Манша прямо через промысловые районы. К югу от Фламандской шапки рассеяны «Ханна Боден», «Эллисон», «Мисс Милли» и «Сенека». «Мэри Ти» и «Мистер Саймон» — к юго-западу от Хвоста, на самой кромке Гольфстрима, а Билли Тайн — почти в 600 милях к востоку.

Билли промышлял в тёмные ночи новолуния, чем, возможно, и объясняется его невезение, но примерно с 18-го дела начинают меняться. Весь флот, собственно, начинает ловить побольше с приближением полнолуния. Тайн никому не говорит, сколько ловит, но он стремительно наверстывает три недели тощего промысла. Он, вероятно, тянет меч-рыбу с той же скоростью, что Джонстон — большеглазого тунца, по пять-шесть тысяч фунтов в день. К концу месяца у него в трюме 40 000 фунтов рыбы на сумму около $160 000. «Я говорил с Билли 24-го, и он сказал, что загрузился по крышку, — рассказывает Джонстон. — Он шёл домой, а остальные только начинали. Было слышно, что он доволен».

Билли заканчивает последнюю выборку около полудня 25-го и — пока экипаж ещё укладывает снасти — разворачивает судно к дому. Они будут одним из немногих судов в порту с уловом, а значит — короткий рынок и высокая цена. Капитаны мечтают привезти 40 000 фунтов на короткий рынок. Погода ясная, голубое небо расчёсано перистыми облаками, крепкий северо-западный ветер сыплет белые барашки по волнам. Под судном прокатывается длинная тяжёлая зыбь от шторма, прошедшего далеко на юге. У Билли барахлит льдогенератор и впереди 1200 миль пути. Он уходит, когда остальной флот ещё рыбачит, и придёт в порт как раз к их возвращению. Он на две недели выбился из графика. В конечном счёте можно винить какой-нибудь невидимый изгиб Гольфстрима: он нарушил ход меч-рыбы, это добавило неделю-другую к рейсу, и «Андреа Гейл» оказалась на Фламандской шапке, когда давно должна была идти домой. Обстоятельства, определяющие, где окажется судно в определённый момент, настолько случайны, что их невозможно даже перечислить, не говоря уже о предсказании, а ещё полсотни человек — рыбаки, моряки — тоже сходятся в штормовой зоне Северной Атлантики. Одни шли сюда неизбежно, месяцами; другие сделали неудачный выбор всего несколько дней назад.

В НАЧАЛЕ сентября отставной моряк по имени Рэй Леонард стал искать в Портленде, штат Мэн, команду, чтобы перегнать его тридцатидвухфутовый шлюп «Вестсейл» на Бермуды. Портленд — крупный яхтенный город: летом здесь гоняются на J-ботах, зимой ходят по Карибам, между сезонами втискивают лыжи, — и Леонарда быстро познакомили с Карен Стимпсон, одной из самых опытных яхтсменок в гавани. Стимпсон, сорок два года, ходила на яхтах с подросткового возраста, в тридцать с лишним окончила морскую академию и несколько раз пересекала океан на нефтяных танкерах. Между морскими походами она и ещё одна женщина, Сью Байлэндер, тридцать восемь лет, работали графическими дизайнерами у приятеля Леонарда. Леонард предложил обеим место на борту при условии, что обратно с Бермуд они полетят за свой счёт, а их начальник сказал, что они могут взять отпуск. Они согласились, и дату выхода назначили на последние выходные октября. Месяц спустя шлюп «Сатори» отшвартовался от пристани Грейт-Бей в Портсмуте, Нью-Гэмпшир, и пошёл вниз по реке Пискатакуа к открытому океану.

Стояла такая тёплая погода, что команда была на палубе в футболках, а небо — водянисто-голубое, бабье лето. Лёгкий западный ветер — отходящий ветер. «Сатори» спустилась по Пискатакуа под мотором, встретила другую яхту, прошла мыс Киттери и взяла курс на восток. Два судна шли к Большому Южному проливу между банкой Джорджес и мысом Код, а оттуда — строго на юг, на Бермуды. Байлэндер ушла вниз разбирать гору провизии и снаряжения в каюте, а Стимпсон и Леонард сидели наверху и разговаривали. Туман наполз, ещё не успели пройти остров Шолс, и к темноте «Сатори» была одна на странно тихом море.

Когда Байлэндер разложила припасы, команда уселась за маленький обеденный стол в каюте и ела лазанью, которую испекла мать Стимпсон. У Стимпсон соломенные волосы и спокойный серый взгляд — из тех, что оценивает ситуацию, прикидывает шансы и принимает решение в одно мгновение. Она не романтик — «если ищешь просветления, на нефтяном танкере оно не случится», — но глубоко влюблена в океан. Не замужем, детей нет. Идеальный экипаж для позднего осеннего перехода на юг.

— Рэй, а ты слушал прогноз погоды? — спросила она в какой-то момент за ужином.

Леонард кивнул.

— Слышал, что идёт фронт?

— Это не проблема, — говорит он. — Мы всегда можем зайти в Баззардс-Бей.

Баззардс-Бей — это западный вход в Кейп-Кодский канал. При желании можно пройти чуть ли не от Бостона до Нью-Йорка по закрытым водным путям. Не особо живописно, но безопасно. «Рэй привык ходить один, и моё присутствие, возможно, придавало ему ложное чувство неуязвимости, — говорит Стимпсон. — И есть точка, после которой ты уже так далеко, что не хочешь поворачивать, — просто уходишь в открытое море. В будущем я буду сама слушать прогноз погоды, сама, как член экипажа, решать, готова ли я продолжать плавание. Мне будет безразличен уровень опыта капитана-владельца».

Было 26 октября. Судьбы Стимпсон, Байлэндер и Леонарда вот-вот сойдутся с судьбами нескольких десятков других людей у побережья Новой Англии.

БИЛЛИ, как и Леонард, наверняка слышал прогноз, но ещё менее расположен что-либо с этим делать. Достоверный прогноз даётся на два-три дня вперёд, а ярусолову нужно вдвое больше, чтобы дойти до порта. Прогноз погоды критически важен для промысла, но не так важен на обратном пути: когда рейс заканчивается, капитаны обычно просто выбирают снасти и идут домой. Поскольку ошибки накапливаются, чем длиннее переход, тем точнее капитан должен выбрать начальный курс. Ошибка всего в один градус к приходу в Глостер уводит судно на тридцать миль в сторону; за месяц таких ошибок можно потерять день на каждом рейсе. Когда Билли Тайн берёт курс на дом, пеленг 260 градусов вывел бы его прямо к мысу Энн, но он же прошёл бы слишком близко к острову Сейбл, который представляет страшную опасность для судоходства. («Я стараюсь обходить его минимум на сорок-пятьдесят миль», — говорит Чарли Рид.) Пролив между Сейблом и Новой Шотландией благословлён хорошим холодным противотечением, которое начинается в Лабрадоре и идёт вдоль побережья до самого Гаттераса, но почему-то Билли решает им не пользоваться. Он решает пересечь Хвост банки примерно на 44° северной широты — его «путевая точка» — а оттуда, обогнув Сейбл, идти почти строго на запад к Глостеру.

Рыболовные суда используют систему глобального позиционирования для навигации в открытом море. GPS определяет координаты по военным спутникам и переводит их в долготу и широту. Точность — до пятнадцати футов. Министерство обороны намеренно искажает сигнал из опасений злоупотреблений, но для рыбаков эти стандарты точности вполне достаточны. Обычно GPS используют как подстраховку к LORAN, который работает по измерению разницы времени прихода двух низкочастотных радиосигналов от береговых станций. На картах напечатаны пронумерованные линии, расходящиеся от источников сигнала, и показания LORAN указывают, на пересечении каких линий находится судно.

Но даже с двумя электронными системами ошибки случаются — железосодержащие породы на берегу, электрические помехи и множество других факторов искажают показания. Кроме того, плоттер даёт чистый курс, как если бы можно было прорезать кривизну Земли, но суда должны следовать дугой — маршрутом большого круга. Маршрут большого круга требует поправки примерно в одиннадцать градусов к северу между Глостером и Фламандской шапкой. Вечером 24 октября Билли Тайн вводит координаты путевой точки на Хвосте банки в LORAN и получает пеленг 250 градусов на видеоплоттере. На маршруте большого круга компасный курс и фактический курс совпадают в начале пути, постепенно расходятся к середине и снова сходятся, когда судно приближается к цели.

Определив маршрут большого круга и введя курс в автопилот, Тайн подходит к ящику с картами и достаёт десятидолларовую морскую карту INT 109. Он прокладывает курс 250 градусов к путевой точке на Хвосте и переносит его по карте параллельными линейками. Перепроверяет пеленг по компасной розе внизу и вводит поправку в двадцать градусов на местное магнитное склонение. (Магнитное поле Земли не совпадает с осью вращения; более того, даже близко не совпадает.) Это должно привести его к путевой точке на Хвосте примерно через три дня. Оттуда он возьмёт на четырнадцать градусов севернее и пойдёт вторым маршрутом большого круга в Глостер.

INT 109 — одна из немногих карт, показывающих промысловые районы летнего лова меч-рыбы во всю ширь, и есть на каждом ярусолове на банках. Масштаб — один к трём с половиной миллионам; по диагонали она тянется от Нью-Джерси почти до Гренландии. Суша на 109-й изображена так, как её видят моряки — пустое, безликое пространство с россыпью городов вдоль детально прорисованного побережья. Маяки отмечены жирными восклицательными знаками и торчат с каждого богом забытого мыса от Нью-Йорка до острова Саут-Вулф в Лабрадоре. Глубины — в метрах, мелководья — подсвечены голубым. Банка Джорджес отчётливо видна у Кейп-Кода — неправильная форма примерно размером с Лонг-Айленд, поднимающаяся до глубины девяти футов. К западу от Джорджес — Большой Южный пролив; за ним — Нантакетские мели и район, усыпанный старыми боеприпасами: «Затопленная торпеда», «Неразорвавшиеся глубинные бомбы», «Неразорвавшиеся бомбы».

Двухсотсаженная изобата — самая заметная линия на карте, повторяющая очертания побережья широкими мазками, как тень при низком угле света. Она огибает Джорджес с севера, идёт вдоль Новой Шотландии в сотне миль от берега и затем глубоко вдаётся в залив Святого Лаврентия. К востоку от залива — старые промысловые районы Бургео и банки Сен-Пьер, а потом линия делает огромную петлю на юго-восток. Большая Ньюфаундлендская банка.

Банка — широкое плоское плато, простирающееся на сотни миль к юго-востоку от Ньюфаундленда, прежде чем обрушиться с континентального шельфа. Скопление подводных скал — Верджин-Рокс — притаилось в семидесяти милях к востоку от Сент-Джонса, но в остальном настоящих мелей здесь нет. Слой холодной воды — Лабрадорское течение — перетекает через северный край банки, насыщая пищевую цепь планктоном; а вялое тёплое Северо-Атлантическое течение ползёт к Европе восточнее Фламандской шапки. Вокруг Хвоста банки идёт так называемая склоновая вода — холодное полуузловое течение, впадающее в общее восточное движение вод. Под ним — Гольфстрим, пересекающий Атлантику со скоростью до трёх-четырёх узлов. Вихри время от времени отрываются от Гольфстрима и уходят в Северную Атлантику, увлекая за собой целые экосистемы. Эти вихри называют тёплыми кольцами. Когда кольцо распадается — экосистема гибнет.

Билли хочет пройти коридором между Гольфстримом на юге и островом Сейбл на севере. Это относительно прямой путь, не бьющийся о тёплое встречное течение и не подходящий слишком близко к Сейблу. На полном ходу — неделя пути; может, он даже снимет один стабилизатор, чтобы идти быстрее. Дизель пульсирует без остановки уже месяц, и без отвлечения на работу его грохот кажется адским. От шума никуда не деться — он проникает в череп, трясёт нутро, звенит в ушах. Если бы экипаж не был так вымотан, это, возможно, их бы и раздражало; а так они просто качаются на койках и дважды в день стоят вахту. Через двое с половиной суток «Андреа Гейл» прошла около 450 миль, до самого края континентального шельфа. Погода хорошая, с северо-востока идёт ровная зыбь. В 15:15 27 октября Билли Тайн вызывает Канадскую береговую охрану по однополосной связи, чтобы сообщить о входе в канадские воды. Это американское промысловое судно «Андреа Гейл», WYC 6681, говорит он. Наши координаты — 44,25 северной широты, 49,05 западной долготы, следуем в Новую Англию. Все промысловые снасти убраны.

Канадская береговая охрана в Сент-Джонсе даёт добро на проход. Большая часть промыслового флота — в паре сотен миль к востоку, Альберт Джонстон — на таком же расстоянии к югу. Остров Сейбл больше не на пути, и Билли берёт на четырнадцать градусов к северу, наводя Глостер точно в прицел. Они идут почти строго на запад маршрутом большого круга на автопилоте. Ближе к вечеру из спутникового факса выползает канадская карта погоды. Ураган у Бермуд, холодный фронт, спускающийся с Канадского щита, и шторм, зреющий над Великими озёрами. Все идут к Большой банке. Через несколько минут после факса звонит Линда Гринло.

— Билли, ты видел карту? — спрашивает она.

— Да, видел, — говорит он.

— Что думаешь?

— Похоже, прижмёт.

Они договариваются поговорить на следующий день, чтобы Билли продиктовал ей список припасов, которые ему понадобятся. Разговаривать с Бобом Брауном у него ни малейшего желания. Прощаются, и Билли передаёт руль Мёрфу, а сам спускается ужинать. Они на большом стальном судне с 40 000 фунтами рыбы в трюме, плюс лёд. Чтобы потопить такое, нужно постараться. Около девяти вечера по левому борту поднимается полумесяц. Воздух спокоен, небо полно звёзд. В двух тысячах миль отсюда погодные системы начинают сталкиваться.

В промысле меч-рыбы без самообмана не обойтись. Суда продираются сквозь скверную погоду, и команды обычно просто задраивают люки, включают видеомагнитофон и уповают на прочность стали. Но каждый на ярусном судне знает: где-то там есть волны, способные расколоть его, как кокосовый орех. Океанографы подсчитали, что максимальная теоретическая высота ветровой волны составляет 198 футов — такая волна потопила бы не один нефтяной танкер, не говоря уже о семидесятидвухфутовом ярусном судне.

Но когда привыкаешь себя обманывать, трудно понять, где остановиться. Капитаны постоянно перегружают свои суда, игнорируют штормовые предупреждения, запихивают спасательные плоты в рубку и отключают аварийные радиобуи. Инспекторы береговой охраны говорят, что для многих капитанов-судовладельцев затонуть — настолько немыслимая вещь, что они не принимают даже элементарных мер предосторожности. «Нам не нужен радиобуй, потому что тонуть мы не собираемся» — фраза, которую инспекторы слышат постоянно. Одну из видеозаписей, хранящихся в портлендском отделении береговой охраны и при всякой возможности показываемую местным рыбакам, сняли из рубки промыслового судна во время жестокого шторма. На ней видно, как нос поднимается и опускается, поднимается и опускается над громадными волнами в белых полосах пены. В какой-то момент капитан говорит с лёгким самодовольством: — Ага, вот где надо быть — в своей рубке, в собственном маленьком царстве...

В этот миг экран заполняет стена воды размером с дом. Она не больше остальных волн, но она сплошная, вся в пене и абсолютно вертикальная. Она накрывает нос, носовую палубу, рубку — и вышибает все стёкла. Последнее, что видит камера, — сплошной поток воды, летящий на неё как огромный мокрый кулак.

Чем дальше от берега работаешь, тем меньше оснований для самодовольства. Любой яхтсмен выходного дня знает, что береговая охрана вытащит его из любой передряги, в которую он вляпается, — но ярусники лишены такой роскоши. Они работают за четыреста-пятьсот миль от берега, далеко за пределами досягаемости вертолётов. Поэтому Билли — да любой рыбак открытого моря — испытывает огромное уважение к этому мокрому кулаку. Когда Билли получает по факсу карту погоды, он наверняка сообщает команде, что надвигается что-то очень серьёзное. Есть вполне конкретные вещи, которые можно сделать, чтобы пережить шторм в море, и то, как команда их выполнит — и выполнит ли вообще, — зависит от того, насколько все притерпелись. Билли рыбачит всю жизнь. Может, он думает, что его ничто не потопит; а может, море — это каждый его кошмар наяву.

Хорошая, встревоженная команда начинает с того, что задраивает каждый люк, иллюминатор и водонепроницаемую дверь на судне. Это не даёт набегающим волнам вышибить что-нибудь и затопить трюм. Проверяют люки ахтерпика, где находится рулевой механизм, убеждаются, что всё надёжно закреплено. Многие суда тонут именно из-за затопления ахтерпика. Проверяют фильтры трюмных помп и вылавливают весь мусор из льяльной воды. Убирают всё с палубы — промысловое снаряжение, багры, клеёнки, сапоги — и спускают в рыбный трюм. Снимают шпигатные решётки, чтобы вода свободно сходила с палубы. Подтягивают крепления якоря. Дополнительно крепят бочки с топливом и водой на полубаке. Перекрывают газовые краны на пропановой плите. Закрепляют всё в машинном отделении, что может сорваться и повредить оборудование. Перекачивают топливо так, чтобы часть баков была пуста, а остальные заполнены по максимуму. Это снижает так называемый эффект свободной поверхности — когда жидкость плещется в баках и смещает центр тяжести.

На некоторых судах одному из членов команды доплачивают за присмотр за двигателем, но на «Андреа Гейл» такой должности нет — Билли занимается этим сам. Он спускается по трапу в машинное отделение и проходит по списку: масло в двигателе, гидравлика, аккумуляторы, топливные магистрали, воздухозаборники, форсунки. Убеждается, что пожарная и водяная сигнализация включена, трюмные помпы работают. Проверяет резервный генератор. Раздаёт таблетки от морской болезни. Если один из аутригеров поднят из воды, он опускает его обратно. Определяет своё местоположение на карте и рассчитывает, как погода повлияет на дрейф. Прикидывает в уме курс на случай, если волна вынесет всю электронику. Проверяет аварийное освещение. Проверяет спасательные костюмы. Смотрит на фотографии дочерей. А потом садится и ждёт.

Пока что погода пасмурная, но спокойная — слабый ветер с северо-запада и небольшое волнение. Перед Портлендским штормом 1898 года один капитан записал, что стоял «самый маслянистый вечер, какой вам доводилось видеть», а через несколько часов 450 человек были мертвы. Сейчас не совсем такой штиль, но почти. Ветер держится около десяти узлов, шестифутовая зыбь лениво перекатывается под днищем. Ночью «Андреа Гейл» проходит чуть севернее позиции Альберта Джонстона, и к рассвету они почти добрались до западного края банок, примерно на 52 градусах западной долготы. Полпути до дома. Рассвет сочится розовато-лососевыми клочьями неба, и ветер начинает забирать к юго-востоку. Это называется «заходящий ветер» — он поворачивает против часовой стрелки по компасу и обычно предвещает непогоду. Заходящий ветер — дурной знак: это первое далёкое дыхание области низкого давления, начинающей циклоническое вращение.

Потом приходит новая погодная сводка по факсу:

УРАГАН «ГРЕЙС» ДВИЖЕТСЯ НА СЕВЕРО-ВОСТОК С УСКОРЕНИЕМ. ФОРМИРУЮЩИЙСЯ ОПАСНЫЙ ШТОРМ ДВИЖЕТСЯ НА ВОСТОК 35 УЗЛОВ, РАЗВЕРНЁТСЯ К ЮГО-ВОСТОКУ С ЗАМЕДЛЕНИЕМ ЧЕРЕЗ 12 ЧАСОВ. ПРОГНОЗ ВЕТРА 50–65 УЗЛОВ, ВОЛНЕНИЕ 22–32 ФУТА В РАДИУСЕ 400 МОРСКИХ МИЛЬ.

Это звучит как перечень того, что рыбак меньше всего хочет услышать. На прилагаемой карте ураган «Грейс» изображён гигантским завихрением вокруг Бермудских островов, а формирующийся шторм — плотно сжатыми изобарами чуть севернее острова Сейбл. Каждое судно промыслового флота получает эту информацию. Альберт Джонстон, южнее Хвоста, решает идти на северо-запад, в холодные воды Лабрадорского течения. Холодная вода тяжелее, говорит он, и, похоже, лучше ведёт себя при ветре — не создаёт такого бурного моря. Остальной флот держится далеко на востоке, выжидая, что сделает шторм. Они всё равно не успели бы вернуться в порт. Контейнеровоз «Контшип Холланд», в ста милях южнее Билли, идёт прямо в пасть шторма. В двухстах милях восточнее другой контейнеровоз, зарегистрированный в Либерии «Зара», тоже направляется к Нью-Йорку. Рэй Леонард на шлюпе «Сатори» решил не идти в порт; он держит курс на юг, к Бермудам. «Лори Дон-8» продолжает тащиться к промысловым районам, а «Эйсин-мару-78», в 150 милях строго к югу от острова Сейбл, берёт курс на Галифакс, на северо-восток. Билли может либо потратить несколько дней, пытаясь уйти с дороги, либо идти прежним курсом домой. Полный трюм рыбы и нехватка льда наверняка влияют на его решение.

— Он поступил так, как поступили бы девяносто процентов из нас — задраил люки и держался, — говорит Томми Бэрри, капитан «Эллисон». — Он пробыл в море больше месяца. Наверное, просто сказал: «К чертям, хватит с нас этого дерьма», — и продолжил идти домой.

Бостонский офис Национальной метеорологической службы занимает первый этаж невысокого кирпичного здания вдоль пыльной подъездной дороги позади аэропорта Логан. Тяжёлые стеклянные окна дают тонированный обзор терминала шаттлов «ЮЭс Эйр» и пустоши из куч гравия и арматуры. Метеорологи могут поднять глаза от экранов радаров и наблюдать, как самолёты «ЮЭс Эйр» рулят туда-сюда за серым ветроотбойником. Над ним торчат лишь хвостовые стабилизаторы — они скользят, словно серебристые акулы по бетонному морю.

Погода обычно движется с запада на восток через всю страну вместе с воздушным потоком. Грубо говоря, прогноз — это звонок кому-то, кто живёт западнее тебя, с просьбой выглянуть в окно. В первые годы — сразу после Гражданской войны — Национальная метеорологическая служба подчинялась военному ведомству, потому что только у него были дисциплина и средства передачи информации на восток быстрее, чем двигалась сама погода. Когда новизна телеграфа поблекла, службу передали Министерству сельского хозяйства, а в итоге она оказалась в Министерстве торговли, которое курирует авиацию и междуштатные грузоперевозки. Региональные отделения метеослужбы, как правило, располагаются в весьма унылых местах — промзонах по соседству со столичными аэродромами. Окна запечатаны, кондиционирование центральное. Тот воздух, который изучается, внутрь практически не попадает.

Двадцать восьмое октября — ясный, солнечный день в Бостоне, температура около пятидесяти по Фаренгейту, крепкий ветер с океана. Старший метеоролог по имени Боб Кейс расхаживает по комнате с ковровым покрытием, советуясь с дежурными метеорологами. Большинство сидят за массивными синими консолями и сосредоточенно смотрят на столбцы цифр — атмосферное давление, точка росы, видимость — бегущие по экранам. За авиационным столом стоит батарея телефонов «горячей линии»: Управление по чрезвычайным ситуациям штата, региональная связь, ураганная служба. Дважды в день звонит телефон Управления по чрезвычайным ситуациям, и кто-нибудь в кабинете срывается к трубке. Это штат проверяет свою готовность оповестить людей о ядерном ударе.

Кейс — подтянутый, лысеющий мужчина лет пятидесяти пяти. В его кабинете висит спутниковый снимок урагана, который вот-вот обрушится на побережье Мэриленда. Кейс отвечает за выпуск региональных прогнозов на основе спутниковых данных и общенациональной системы, называемой «Ограниченная мелкоячеистая сетка» — координатной сетки, наложенной на карту страны, где узлы являются точками сбора данных. Дважды в день сотни зондов запускаются для измерения температуры, точки росы, атмосферного давления и скорости ветра, и передают информацию обратно с помощью теодолита. Зонды поднимаются на 60 000 футов, а затем лопаются, и приборы спускаются на парашютах. Когда люди их находят, они отсылают их обратно в метеослужбу. Данные с этих зондов, а также от примерно тысячи наземных станций по всей стране, загружаются в гигантские компьютеры «Крэй» в Национальном метеорологическом центре в Кэмп-Спрингс, Мэриленд. Компьютеры прогоняют численные модели атмосферы и выдают прогнозы обратно в региональные отделения, где их корректируют местные метеорологи. Человек по-прежнему «добавляет ценность» к прогнозу, как говорят метеорологи. В прогнозировании есть интуитивный элемент, который не в силах воспроизвести даже самые мощные компьютеры.

Со вчерашнего дня Кейс наблюдает, как так называемая «коротковолновая высотная ложбина» сдвигается на восток от Великих озёр. На спутниковых снимках она выглядит как S-образный изгиб на границе сухого холодного воздуха, идущего с юга Канады. Холодный воздух плотнее тёплого, и вдоль границы между ними развиваются огромные, медленные волнообразные изгибы, которые катятся на восток — как бы на боку, — подобно океанской зыби. Изгиб становится всё более выраженным, пока «гребень» не отрывается от основного тёплого фронта и не начинает вращаться вокруг себя. Это называется «отсечённый минимум», или окклюзионный фронт. Воздух затягивается к центру, система вращается всё быстрее, и через несколько часов перед вами — шторм.

Механизм урагана по сути такой же, как у отсечённого минимума, но происхождение у них разное: ураганы зарождаются в тепловатых водах вблизи экватора. Когда солнце светит на экватор, лучи падают отвесно: квадратный фут света нагревает ровно квадратный фут воды. Чем дальше на север или юг, тем ниже угол падения солнечных лучей и тем большую площадь воды должен нагреть тот же квадратный фут солнечного света — поэтому вода нагревается слабее. Экваториальное море раскаляется всё лето и испаряет огромное количество воды в воздух. Испарённая вода нестабильна и содержит энергию — примерно так же, как валун на вершине холма: одного толчка достаточно, чтобы высвободить разрушительную силу. Точно так же понижение температуры воздуха заставляет водяной пар выпадать дождём и отдавать скрытую энергию обратно в атмосферу. Воздух над одним квадратным футом экваториальной воды содержит достаточно скрытой энергии, чтобы проехать на машине две мили. Одна-единственная гроза могла бы обеспечить электричеством все Соединённые Штаты на четыре дня.

Тёплый воздух менее плотный, чем холодный; он поднимается с поверхности океана, остывает в верхних слоях атмосферы и сбрасывает влагу, прежде чем устремиться обратно к земле. Над зонами восходящего воздуха вырастают мощные кучевые облака — с громом, молниями и невероятно сильным дождём. Пока есть запас тёплой воды, гроза поддерживает себя сама, превращая влагу в ливень и нисходящие порывы ветра. Другие грозовые облака могут выстроиться вдоль передней кромки холодного фронта в «линию шквалов» — грандиозный конвективный двигатель, растянувшийся от горизонта до горизонта.

Ураганы начинаются, когда небольшая неровность — возмущение в пассатах, пылевая буря, уносящаяся с Сахары в море — развивается в воздухе верхних слоёв. Линия шквалов начинает вращаться вокруг этой неровности, затягивая тёплый, летучий воздух и посылая его вверх по формирующемуся вихрю в центре. Чем больше воздуха затягивается, тем быстрее вращение и тем больше воды испаряется с поверхности океана. Водяной пар поднимается по ядру системы и высвобождает дождь и скрытое тепло. В конце концов система раскручивается так быстро, что закручивающийся внутрь воздух уже не может преодолеть центробежную силу и проникнуть в центр. Глаз бури сформировался — столб сухого воздуха, окружённый сплошной стеной ветра. Тропические птицы попадают в ловушку внутри и не могут вырваться. Через неделю, когда система распадётся, фрегаты и цапли могут обнаружить себя над Ньюфаундлендом, скажем, или над Нью-Джерси.

Зрелый ураган — безусловно самое мощное явление на Земле; объединённые ядерные арсеналы Соединённых Штатов и бывшего Советского Союза не содержат достаточно энергии, чтобы поддерживать ураган хотя бы один день. Типичный ураган охватывает миллион кубических миль атмосферы и мог бы обеспечить электроэнергией все Соединённые Штаты на три-четыре года. Во время урагана 1935 года в День труда ветер превышал 200 миль в час, и людей, оказавшихся на улице, буквально обдирало песком до смерти. Спасатели нашли только их обувь и пряжки ремней. Во время урагана выпадает столько дождя — до пяти дюймов в час, — что почва превращается в жижу. Склоны сползают в долины, а птицы тонут в полёте, не в силах прикрыть направленные вверх ноздри. В 1970 году ураган утопил полмиллиона человек в стране, которая ныне называется Бангладеш. В 1938-м ураган залил центр Провиденса, Род-Айленд, десятифутовым слоем океанской воды. Волны, порождённые тем штормом, были столь гигантскими, что сотрясали землю — сейсмографы на Аляске зафиксировали их удары за пять тысяч миль.

Уменьшенная версия всего этого движется к Большой Ньюфаундлендской банке: ураган «Грейс», запоздалый каприз сезона, в котором всё ещё достаточно энергии, чтобы раскрутить другой шторм до запредельных значений. В обычных обстоятельствах «Грейс» вышла бы на берег где-нибудь в Каролинах, но тот же холодный фронт, что породил коротковолновую высотную ложбину, преграждает ей путь к суше. (Холодный воздух очень плотен, и тёплые погодные системы отскакивают от него, как пляжные мячи от кирпичной стены.) Согласно атмосферным моделям, рассчитанным на компьютерах «Крэй» в Мэриленде, «Грейс» столкнётся с холодным фронтом и будет отброшена на север, прямо на путь коротковолновой ложбины. Ветер — это просто воздух, устремлённый из зоны высокого давления в зону низкого; чем больше перепад давления, тем сильнее он дует. Арктический холодный фронт рядом с циклоном, усиленным ураганом, создаст перепад давления, какого метеорологи могут не увидеть за всю свою жизнь.

В конечном счёте двигатель всей этой активности — воздушный поток, река холодного воздуха верхних слоёв, несущаяся вокруг земного шара на высоте тридцати-сорока тысяч футов. Штормы, холодные фронты, коротковолновые ложбины — все они рано или поздно увлекаются на восток высотными ветрами. Воздушный поток неравномерен: он бьётся, как вырвавшийся из рук пожарный шланг, отскакивая от гор, виляя по равнинам. Эти неровности создают вихри континентального масштаба, которые вздуваются из Арктики глубокими холодными фронтами. Их называют антициклонами, потому что холодный воздух в них растекается наружу и по часовой стрелке — противоположно циклону. Именно вдоль передней кромки этих антициклонов иногда развиваются волны низкого давления; порой одна из таких волн усиливается до полноценного шторма. Почему и когда — наука предсказывать пока не в силах. Обычно это происходит над местами, где часть воздушного потока сталкивается с субтропическим воздухом — Великие озёра, Гольфстрим у мыса Гаттерас, южные Аппалачи. Поскольку воздух вращается вокруг этих штормов против часовой стрелки, ветра дуют с северо-востока, когда системы уходят в открытое море. Поэтому их называют «норд-остами». У метеорологов для них есть ещё одно название. Они зовут их «бомбами».

Первый признак шторма появляется поздно вечером 26 октября, когда спутниковые снимки обнаруживают лёгкий изгиб на передней кромке холодного фронта над западной Индианой. Изгиб — это карман пониженного давления, коротковолновая ложбина, вмурованная в стену холодного фронта на высоте около 20 000 футов. Это зародыш шторма. Ложбина движется на восток со скоростью сорок миль в час, усиливаясь по ходу. Она следует вдоль канадской границы до Монреаля, сворачивает на восток через северный Мэн, пересекает залив Фанди и проходит через Новую Шотландию в ранние часы 28 октября. К рассвету севернее острова Сейбл бушует настоящий шторм. Высотная ложбина распалась, уступив место приземному циклону, и тёплый воздух вырывается из верхушки системы быстрее, чем затягивается снизу. Это определение усиливающегося шторма. Давление падает больше чем на миллибар в час, и сейблский шторм быстро смещается к юго-востоку — ветер шестьдесят пять узлов, волна тридцать футов. Это компактный плотный циклон, который Билли Тайн в двухстах милях от него пока даже не чувствует.

Канадское правительство поддерживает информационный буй в семидесяти милях к востоку от острова Сейбл, на 43,8 северной широты и 57,4 западной долготы — чуть ближе позиции Билли. Его просто называют буй №44139; таких между Бостоном и Большой Ньюфаундлендской банкой ещё восемь. Они ежечасно передают на берег океанографические данные. В течение всего дня 28 октября буй №44139 не фиксирует практически никакой активности — погода для прогулки на яхточке посреди открытого моря. Но в два часа дня стрелка подскакивает: вдруг волна двенадцать футов, ветер в порывах до пятнадцати узлов. Само по себе это ничто, но Билли наверняка понимает, что видит первые шевеления шторма. Ветер стихает, волна постепенно спадает, но через несколько часов из факса выползает очередная погодная сводка:

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ. УРАГАН «ГРЕЙС» ДВИЖЕТСЯ НА ВОСТОК 5 УЗЛОВ, МАКСИМАЛЬНЫЙ ВЕТЕР 65 УЗЛОВ С ПОРЫВАМИ ДО 80 ВБЛИЗИ ЦЕНТРА. ПРОГНОЗ: ОПАСНЫЙ ШТОРМ, ВЕТЕР 50–75 УЗЛОВ, ВОЛНЕНИЕ 25–35 ФУТОВ.

Билли на 44 северной, 56 западной — и идёт прямо в пасть метеорологического ада. Следующий час море спокойно, пугающе спокойно. Единственный признак того, что надвигается, — это направление ветра: весь день он беспокойно мечется из стороны в сторону. В четыре — юго-восточный. Час спустя — юго-юго-западный. Ещё через час заходит на чистый норд. Держится так час, а потом, около семи вечера, начинает забирать к северо-востоку. И тут всё начинается.

Перемена резкая; «Андреа Гейл» входит в сейблский шторм, как входят в комнату. Мгновенно ветер — сорок узлов, и он свистит в такелаже с тревожным воем. Рыбаки говорят, что по звуку ветра в стальных вантах и тросах аутригеров можно определить его скорость — и степень опасности. Вой — это около девятого балла по шкале Бофорта, сорок-пятьдесят узлов. Десятый балл — визг. Одиннадцатый — стон. Выше одиннадцатого — это то, чего рыбак слышать не хочет. Линда Гринло, капитан «Ханна Боден», попадала в шторм, где ветер показал сто миль в час, прежде чем оторвал анемометр с судна. Ветер, говорит она, издавал звук, которого она никогда прежде не слышала, — глубокую вибрацию, как церковный орган. Только без мелодии; это был церковный орган, на котором играл ребёнок.

К восьми вечера давление упало до 996 миллибар и не собирается выравниваться. Это значит, что шторм продолжает усиливаться, создавая ещё более глубокий вакуум в своём центре. Природа, как всем известно, не терпит пустоты и старается заполнить её как можно быстрее. Волны догоняют ветер примерно к восьми вечера и начинают расти в геометрической прогрессии — удваиваясь каждый час. После девяти все кривые с буя №44139 начинают карабкаться почти вертикально вверх. Максимальная высота волн достигает сорока пяти футов, ненадолго спадает, а затем почти удваивается — до семидесяти. Ветер к девяти вечера поднимается до пятидесяти узлов и постепенно нарастает до пика в 58 узлов. Волны настолько велики, что заслоняют анемометр, и порывы, вероятно, достигают девяноста узлов. Это 104 мили в час — двенадцатый балл по шкале Бофорта. Тросы стонут.

Через несколько минут после вечерней сводки погоды Томми Бэрри выходит на связь с Тайном по однополосной радиостанции. Бэрри из Флориды — крепкий, широкоплечий мужик с зализанными назад волосами и голосом, как будто камни пересыпают в ящике. Его, между прочим, интересует, сколько снаряжения ставить этой ночью. Он в шестистах милях к востоку и думает, что можно выжать ещё немного рыбалки. Разговор, как вспоминает Бэрри, короткий и по делу:

— Мы тут где-то на сорок шестом, Билли. Что у вас?

— Ветер от пятидесяти до восьмидесяти, волна тридцать футов. Было тихо, а теперь разгоняется крепко. Я в 130 милях к востоку от Сейбла.

— Ладно, мы пока подержим снасти на борту, но давай поговорим в одиннадцать. Может, поставим немного по-позднему.

— Хорошо, я свяжусь с тобой после сводки. Расскажу, что тут творится.

— Будем на связи.

После разговора с Бэрри Билли берёт микрофон однополосной радиостанции и передаёт последнее сообщение флоту: — Идёт, ребята, и идёт крепко. Координаты, которые он дал Линде Гринло на «Ханна Боден» — 44 северной, 56,4 западной — отклоняются от его первоначального курса. Похоже, это скорее курс на Галифакс, Новая Шотландия, а может, даже на Луисбург, остров Кейп-Бретон, а не на Глостер, Массачусетс. Луисбург всего в 250 милях к северо-востоку — двадцать четыре часа хода с волной в корму. Может, Билли, заглянув в дуло пушки, решил увернуться на север, как Джонстон. А может, его беспокоит топливо, или ему нужно пополнить запас льда, или он решил, что холодное противотечение у Сейбла выглядит не так уж плохо.

Какова бы ни была причина, Билли меняет курс до шести вечера, не предупредив об этом остальной флот. Все считают, что он идёт прямо в Глостер. Альберт Джонстон на «Мэри Ти», Томми Бэрри на «Эллисон» и Линда Гринло на «Ханна Боден» — все слышат шестичасовую сводку Билли Тайна о погоде. Тревожится только Линда. — Те ребята были напуганы, и нам стало страшно за них, — говорит она. Остальной флот настроен спокойнее. — Мы живём в этом годами, — говорит Бэрри. — Нужно смотреть карты, слушать погоду, разговаривать с другими судами и принимать решение самому. Нельзя просто выйти в море и ждать хорошей погоды.

Центр шторма находится у острова Сейбл, но его дальние западные окраины уже задевают побережье Новой Англии. «Сатори» — уже слишком далеко в море, чтобы отменить поход, — начинает чувствовать шторм ещё утром в воскресенье. Очередная стена тумана наползает с банки Джорджес, и барометр начинает медленное снижение, которое может означать только одно — приближается что-то очень серьёзное. «Сатори» находится в верхней части Большого Южного канала, у мыса Код, и пробирается через всё более беспокойное море. Стимпсон снова заговаривает о прогнозах погоды, но Леонард настаивает, что причин для беспокойства нет. К воскресному утру зыбь начинает громоздиться зловеще и хаотично, и в тот же день, когда Стимпсон включает метеосводку NOAA, она чувствует первые уколы страха: СЕВЕРО-ВОСТОЧНЫЙ ВЕТЕР 30–40 УЗЛОВ, СРЕДНЯЯ ВОЛНА 8–15 ФУТОВ, ВИДИМОСТЬ МЕНЕЕ ДВУХ МИЛЬ ПРИ ДОЖДЕ.

С наступлением темноты ветер, как и предсказывалось, заходит с северо-востока и начинает неуклонно карабкаться вверх по шкале Бофорта. Ясно, что и «Сатори», и судно, с которым они вместе вышли из Портсмута, ждёт тяжёлая ночь. Два экипажа переговариваются по УКВ примерно раз в час, но к полуночи в воскресенье воздух настолько электризован, что рации бесполезны. Около одиннадцати Стимпсон принимает последний вызов с другого судна — «У нас тяжело, потеряли снаряжение с палубы» — и больше их не слышно. «Сатори» в одиночку уходит в ночь, бешено взлетая на волнах и с трудом удерживая управление.

Утро понедельника встречает полноценным штормом — волна нарастает до двадцати футов, ветер зловеще свистит в такелаже. Море приобретает серый, мраморный оттенок — как несвежее мясо. Стимпсон говорит Леонарду, что, по её мнению, шторм будет серьёзный, но тот настаивает, что за сутки всё выдохнется. — Не думаю, Рэй, — отвечает Стимпсон. — У меня плохое предчувствие. Она, Леонард и Байлэндер едят чили, приготовленное матерью Стимпсон, и стараются как можно больше времени проводить внизу, укрывшись от непогоды. Штурманский стол — напротив камбуза по правому борту, и Байлэндер обосновывается там как связист, следя за радаром, прогнозами погоды и отслеживая их положение по GPS. Бросок к берегу сейчас рискован — поперёк судоходных путей и опасных мелей, — поэтому они зарифляют паруса и держатся открытого моря.

В ночь на вторник шторм уходит с побережья, и «первый ветровой импульс» проходит над «Сатори». Метеорадио NOAA сообщает, что условия ненадолго улучшатся, а затем снова ухудшатся, когда шторм развернётся обратно к берегу. К тому времени, впрочем, «Сатори» может оказаться достаточно далеко на юге, чтобы избежать его полной ярости. Они болтаются всю ночь понедельника — барометр чуть поднимается, ветер ослабевает к северо-востоку; но поздно ночью, как злая лихорадка, всё начинается снова. Ветер нарастает до пятидесяти узлов, и за кормой вздымаются огромные тёмные горы воды. Экипаж по очереди стоит у штурвала, пристёгнувшись страховочным концом, и периодически принимает волну через кокпит. Барометр ползёт вниз всю ночь, и к рассвету условия хуже всего, что Стимпсон видела в жизни. Впервые она всерьёз задумывается о том, что может погибнуть в море.

Тем временем в пятистах милях к востоку промысловый флот получает свою порцию. На судне Альберта Джонстона команда настолько перепугана, что просто смотрит видео. Джонстон стоит у штурвала и пьёт много кофе; как большинство капитанов, он не любит отдавать штурвал, пока погода хоть немного не уляжется. На «Андреа Гейл» Билли, вероятно, сам стоит у штурвала, а остальные уходят вниз и пытаются обо всём забыть. Кто-то курит траву — это помогает сохранять спокойствие, — кто-то спит или пытается уснуть. Остальные просто лежат на койках и думают о своих семьях, о подругах, или о том, как сильно им хотелось бы, чтобы этого не было.

— Я представляю это вот так, — говорит Чарли Рид, пытаясь вообразить последний вечер на борту «Андреа Гейл». — Ребята внизу читают книжки, и время от времени в борт бьёт здоровая волна. Они бегут наверх в рубку и спрашивают: «Эй, что там, кэп?», а Билли говорит что-то вроде: «Ну, пробиваемся, ребята, пробиваемся». Если Билли идёт по волне, это, должно быть, чертовски страшная езда. Иногда ты сходишь с вершины одной из таких волн, и она просто уходит из-под тебя. Судно просто падает. Лучше принимать волну носом — по крайней мере так видишь, что на тебя идёт. Это, собственно, и всё, что можно сделать.

Из всех на борту больше всего времени в море провели Багси, Мёрф и Билли — тридцать четыре года на троих, и немалую часть — вместе. Дома у Билли есть фотография: они втроём в море с гигантской меч-рыбой. На Билли высокие сапоги, спущенные до голеней, он сидит на крышке люка и раскрывает пасть рыбы стальным крюком. Смотрит прямо в камеру. Багси стоит сразу за ним, голова склонена набок, худой и отрешённый, как Христос на Туринской плащанице. Мёрф позади, щурится на морские блики — заметно огромный даже под мешковатым рыбацким комбинезоном.

Все они повидали немало опасных ситуаций в море, но у Мёрфа послужной список хуже всех. Рост шесть футов два дюйма, 250 фунтов, весь в татуировках и, судя по всему, убить его крайне сложно. Однажды акула-мако вцепилась ему в руку прямо на палубе, и друзьям пришлось забить её до смерти. Береговая охрана эвакуировала его вертолётом. В другой раз он выставлял ярус, когда шальной крючок вошёл ему в ладонь, вышел с другой стороны и впился в палец. Никто не видел, как это произошло, и его стащило с кормы за борт, в море. Он мог лишь смотреть, как корпус его судна становится всё меньше и меньше над ним, и надеяться, что кто-нибудь заметит его отсутствие. По счастью, другой член команды обернулся через несколько секунд, понял, что происходит, и вытащил его, как меч-рыбу. «Я думал, мне конец, мам», — сказал он потом матери. «Я думал, я покойник».

Но самое страшное случилось в душную, безветренную ночь у мыса Канаверал. Мёрф попробовал спать на палубе, но было слишком жарко, и он спустился вниз — может, там прохладнее. Кондиционер, однако, не работал, и он вернулся на палубу. Он уже засыпал, когда чудовищный скрежет металла поднял его на ноги. Судно резко накренилось, и в трюм хлынула вода. У носа в воде маячила тёмная обтекаемая тень. Когда трюмные помпы заработали и судно выровнялось, они направили на неё прожекторы: их протаранила рубка британской атомной подводной лодки. Она пробила дыру в корпусе и смяла койку Мёрфа, как пивную банку.

При таком количестве катастроф в жизни у Мёрфа было два варианта: решить, что он либо родился в рубашке, либо его смерть — лишь вопрос времени. Он решил, что это вопрос времени. Когда он встретил свою жену Дебру, он сказал ей прямо, что не доживёт до тридцати; она всё равно вышла за него. У них родился сын, Дэйл-младший, но брак распался, потому что Дэйл-старший вечно был в море. А за несколько недель до того, как записаться на «Андреа Гейл», Мёрф заехал к родителям в Брадентон попрощаться — и прощание получилось не из лёгких. Мать напомнила ему, что нужно поддерживать страховку жизни — которая включала оплату похорон, — а он просто пожал плечами.

— Мам, хватит ломать голову о моих похоронах, — сказал он. — Я погибну в море.

Мать опешила, но они поговорили ещё, и в какой-то момент он спросил, сохранила ли она его школьные трофеи. — Конечно, — сказала она.

— Ну вот, сохрани их для моего сына, — сказал он и поцеловал её на прощание.

— У меня перехватило дыхание, — говорит его мать. — А потом его не стало — в буквальном смысле: только что был тут, и вот уже за дверью. Я даже опомниться не успела. Он был грубый, крепкий мужик. Не домашний человек, прямо скажем.

Мёрф уехал в Бостон в конце июня поездом. (Он боялся летать.) С собой взял «Радость кулинарии», которую дала ему мать, — он обожал готовить на судне. Своё морское одеяло он отвёз к Дебре постирать, но забыл забрать, и Дебра сложила его и убрала до его возвращения. Он обещал, что вернётся к 2 ноября, чтобы повести её на ужин в день рождения. — Уж будь добр, — сказала она. После первого рейса он позвонил и сказал, что заработал больше шести тысяч долларов и собирается послать подарок для Дэйла-младшего. Родителям он не позвонил, потому что Дебра обещала позвонить за него. Он поговорил с сыном, потом попрощался с Деброй и повесил трубку.

Это было 23 сентября. «Андреа Гейл» должна была выйти в море через несколько часов.

К десяти вечера средняя скорость ветра — сорок узлов из норд-норд-оста, порывы вдвое сильнее, и они поднимают огромное море. «Андреа Гейл» — судно с прямой транцевой кормой, то есть корма у неё не заострена и не скруглена, и на попутной волне она не рассекает её, а вскарабкивается по склону. Каждый раз, когда крупная волна подступает к корме, «Андреа Гейл» рыскает в сторону, и Билли приходится бороться со штурвалом, чтобы не развернуло лагом. Разворот лагом — это когда судно оказывается бортом к волне и переворачивается. Стальные суда с полной загрузкой не выходят из такого положения — их заливает и они тонут.

Если Билли всё ещё идёт по ветру, волны захлёстывают корму почти непрерывно, и есть реальная опасность, что сорвёт крышку люка или водонепроницаемую дверь. И вдобавок ко всему, у волн исключительно короткий период: вместо пятнадцати секунд или около того, волны теперь идут с интервалом восемь-девять секунд. Чем короче период, тем круче склоны волн и тем ближе они к обрушению; сорокапятифутовые обрушающиеся волны гораздо разрушительнее пологой зыби вдвое большей высоты. Согласно данным буя №44139, максимальная высота волн 28 октября совпадает с исключительно короткими периодами как раз около десяти вечера. Это сочетание, которое судно размером с «Андреа Гейл» долго не выдержит. Безусловно к десяти — если не раньше, но не позже десяти — Билли Тайн должен был решиться развернуть судно носом к волне.

Если есть манёвр, от которого у капитана волосы встают дыбом, так это разворот в сильном волнении. Полминуты или около того судно стоит бортом к волне — «лагом», — и этого более чем достаточно, чтобы перевернуться. Даже авианосцы в опасности, когда оказываются лагом к большой волне. Если Билли решается на разворот на таком этапе шторма, он убедится, что палуба свободна, и даст полный ход на развороте. «Андреа Гейл» накренится, и Билли будет всматриваться в окна, высматривая, что надвигается. Повезёт — он поймает затишье между волнами, и они развернутся носом к ветру без проблем.

Билли прошёл через множество штормов, и он, вероятно, развернулся раньше, может быть, ещё до разговора с Бэрри. Как бы то ни было, это решающий момент: они больше не идут домой, а просто пытаются выжить. В каком-то смысле Билли уже не у штурвала — у штурвала стихия, и всё, что он может, — реагировать. Если опасность измерять сужающимся коридором возможностей, то возможности Билли Тайна только что сократились ещё на одну ступень. Неделю назад он мог повернуть домой раньше. День назад мог уйти на север, как Джонстон. Час назад мог связаться по рации и узнать, нет ли поблизости других судов. Теперь электрические помехи сделали УКВ практически бесполезным, а однополосная радиостанция работает только на дальнюю связь. Это не столько ошибки, сколько невозможность заглянуть в будущее. Никто, даже метеослужба, не знает наверняка, что сделает шторм.

Однако у курса носом на волну есть свои недостатки. Окна открыты ударам обрушающихся волн, судно жжёт больше топлива, и нос ловит ветер, стаскивая судно под ветер. У «Андреа Гейл» высокий нос, и Билли вынужден постоянно перекладывать руль, просто чтобы держать курс. Можно представить Билли у штурвала, вцепившегося в колесо с усилием и стойкой, с какой несут шлакоблок. Море — хаос, водяные горы сходятся, расходятся, громоздятся друг на друга со всех сторон. Движение судна можно представить как мгновенную равнодействующую всех сил, действующих на него в данный момент, и движение судна в шторме настолько хаотично, что почти лишено закономерности. Билли просто направляет нос в самое пекло и надеется, что его не накроет шальная волна.

О степени опасности, в которой находится Билли, можно судить по тому, что выпало на долю «Контшип Холланд» двумястами с лишним милями восточнее. «Контшип Холланд» — большое судно, 542 фута и 10 000 тонн — способное нести почти семьсот контейнеров на палубе. Оно могло бы взять «Андреа Гейл» в качестве груза. Из судового журнала, 29–30 октября:

04:00 — Судно тяжело работает на очень высокой попутной волне.

12:00 — Судно работает в очень высоком штормовом море (ураганные порывы), вода по палубе и палубному грузу. Судно испытывает сильные нагрузки, ход снижен.

02:00 — Курс выбирается по погоде. Судно не слушается руля. Сильные нагрузки и тяжёлая бортовая качка.

04:00 — Из секции 6 пропали контейнеры.

Иными словами, Билли переживает шторм, который вынудил десятитысячетонный контейнеровоз бросить курс и просто маневрировать ради выживания. Очередная сводка для открытого моря приходит в одиннадцать вечера, и Томми Бэрри обдумывает её, ожидая звонка от Билли. Шторм должен ударить чуть западнее Хвоста, где-то на 42-м и 55-м, но метеослужба знает не всё. Сорок второй и пятьдесят пятый — всего примерно в ста милях к юго-востоку от Билли, так что он куда более надёжный источник местных условий, чем метеорадио. Возможно, думает Бэрри, «Эллисон» мог бы поставить немного снастей этой ночью. Две секции, может быть, восемь миль яруса. Бэрри — самое западное судно основного флота, так что всё, что идёт, ударит по нему первому; но прежде всего это ударит по Билли Тайну. Бэрри ждёт двадцать минут, тридцать, но Билли не выходит на связь. Само по себе это не так страшно — мы там все взрослые мужики, как говорит Бэрри, и сами о себе позаботимся. Может, у Билли руки заняты, может, он спустился вздремнуть, а может, просто забыл.

Наконец, около полуночи, Бэрри сам пытается вызвать Билли. Но не может пробиться — а это уже серьёзнее. Это значит, что «Андреа Гейл» затонула, потеряла антенны, или на борту такой хаос, что никто не может подойти к рации. Бэрри полагает, что дело в антеннах — они закреплены на стальной мачте за рубкой, и хотя стоят высоко, они хрупкие. Большинство ярусников когда-нибудь их теряли, и ничего не поделаешь, пока погода не уляжется. В условиях двенадцатого балла по палубе не пройти, не то что лезть на мачту.

Потеря антенн серьёзно ударила бы по «Андреа Гейл»: это означало бы потерю GPS, радиосвязи, факса погоды и LORAN. А волна, снёсшая антенны, вполне могла сорвать и радар, ходовые огни и прожектор. Билли не только не знал бы, где он находится, — он не мог бы ни с кем связаться и не мог бы обнаружить другие суда поблизости; по сути, он оказался бы в девятнадцатом веке. В этой ситуации ему остаётся только держать «Андреа Гейл» носом к волне и надеяться, что стёкла выдержат. Они из полудюймового лексана, но всему есть предел: «Контшип Холланд» принимал на палубу волны, которые вскрывали контейнеры как консервные банки — на высоте сорока футов над поверхностью. Рубка «Андреа Гейл» вдвое ниже.

Около полуночи происходит нечто любопытное: сейблский шторм слегка ослабевает. Ветер падает на несколько узлов, максимальная высота волн снижается примерно на десять футов. Увеличиваются и периоды волн, а значит, обрушающихся волн меньше; вместо того чтобы пробиваться сквозь стены воды, «Андреа Гейл» поднимается по склону каждой волны и скатывается с её обратной стороны.

У сорокапятифутовых волн наклонный склон составляет шестьдесят-семьдесят футов — почти длина судна. На особенно больших волнах у «Андреа Гейл» корма ещё в подошве, а нос всё ещё взбирается к гребню.

Затишье, если это можно так назвать, длится до часу ночи. В этот момент центр циклона находится прямо над «Андреа Гейл». Возможно, что циклон с его яростными ветрами и исключительно крутым градиентом давления сформировал глаз, подобный глазу урагана. Через два дня спутниковые снимки покажут облака, закручивающиеся к его центру, как вода в водосток. Сухой арктический воздух обвивает циклон полтора раза, прежде чем наконец проникает в центр, — это показатель того, как быстро система вращается. 28 октября центр ещё не столь чётко оформлен, но, возможно, ему удаётся немного смягчить условия. Однако передышка длится недолго; через пару часов волна снова достигает семидесяти футов. У семидесятифутовой волны наклонный склон значительно превышает сто футов. Состояние моря достигло уровней, которых никто на борту, и мало кто на земле, когда-либо видел.

Когда «Контшип Холланд» несколько дней спустя наконец доковылял до порта, один из его офицеров сошёл на берег и поклялся, что больше ногой не ступит на судно. За борт ушли тридцать шесть контейнеров, и судовладельцы немедленно наняли американского метеорологического консультанта для защиты от исков. «Шторм повлёк за собой масштабные разрушения морского транспорта и береговых сооружений от Новой Шотландии до Флориды, — написал Боб Рагузо из «Уэзерньюз» в Нью-Йорке. — Американские учёные назвали его экстремальным норд-остом и присвоили ранг одного из пяти самых интенсивных штормов за период 1899–1991 годов. Зарегистрированные значимые высоты волн были самыми высокими из когда-либо измеренных или рассчитанных. Некоторые учёные назвали его столетним штормом».

«Андреа Гейл» находится в эпицентре этого шторма и почти над мелями острова Сейбл. Весьма вероятно, что она потеряла антенны — иначе Билли связался бы с Томми Бэрри и сказал, что дела плохи, — и уж точно не ставьте снасти этой ночью. С другой стороны, спорно, мог ли шторм одолеть судно Билли так рано вечером; пятидесятипятифутовый «Фэр Уинд» не перевернулся, пока ветер не достиг ста узлов и волна — семидесяти футов. Более вероятный сценарий: Билли удаётся пережить пик около десяти вечера, но судно получает серьёзные повреждения — стёкла выбиты, электроника мертва, команда в ужасе.

Впервые они совершенно, бесповоротно одни.

АЛЬБЕРТ ДЖОНСТОН:

Я первым понял, насколько всё будет плохо. Галифакс объявил двадцатиметровую волну, и когда мы это услышали, мы подумали: ну всё. Уйти к берегу не успеваешь, так что мы старались забраться в самую холодную воду. Чем холоднее вода, тем она плотнее, и волны не такие большие. И ещё я знал, что будет норд-ост, потом — норд-вест. Я хотел набрать побольше хода на север, потому что южнее — Гольфстрим, а там тёплая вода и сильное течение.

Шла чудовищная электрическая трескотня вдоль передней кромки этой штуки, столько помех, что по рации ничего не разобрать. Я сидел в рубке — когда дерьмо такое, я обычно торчу наверху. Если чуть отпускает и можно урвать сна, тогда да. Команда валяется на койках и смотрит видео. Все признали, что это худший шторм в их жизни — видно по размеру волн, по движению судна, по шуму, по ударам. Всегда наступает момент, когда ты осознаёшь, что ты посреди океана, и если что-то пойдёт не так — всё, конец. Столько дерьмовой погоды повидаешь, что вроде привыкаешь. А потом видишь по-настоящему дерьмовую погоду. И к этому не привыкаешь никогда.

Приходили судовые сводки о тридцатиметровой волне. Это девяносто футов. Я думаю — честно, оглядываясь назад, — что если бы весь американский промысловый флот оказался в центре этой штуки, все бы пошли ко дну. Мы видели, не знаю, может, пятидесятифутовые волны, максимум. Мы шли навстречу, пока не начало темнеть, а потом развернулись и пошли по волне. В темноте не видно шальных волн, а нарываться на них — рубку снесёт. Мы подобрали обороты так, чтобы идти в ритм с волнами: слишком быстро — начинаешь сёрфить, слишком медленно — волны просто перехлёстывают через всё судно. Судно было тяжёлое, гружёное рыбой, очень устойчивое. Шло на удивление хорошо.

ДЖОНСТОН закончил последний замёт поздно днём 28-го: девятнадцать меч-рыб, двадцать большеглазого тунца, двадцать два желтопёрых тунца и две акулы-мако. Он немедленно пошёл на север, и к утру приближался к Хвосту банок — ветер с северо-востока сто узлов, волна от двадцати до тридцати футов. Но в нескольких сотнях миль западнее условия зашкалили. Шкала Бофорта определяет шторм двенадцатого балла как ветер семьдесят три мили в час и сорокапятифутовую волну. Строго к югу от острова Сейбл информационный буй №44137 днём 29-го начинает фиксировать семидесятипятифутовые волны и держится на этом уровне следующие семнадцать часов. Значимая высота волны — средняя по верхней трети, также известная как HSig — превышает пятьдесят футов. Первая стофутовая волна взлетает на графике в восемь вечера, вторая — в полночь. Следующие два часа пиковые высоты волн держатся на ста футах, ветер достигает восьмидесяти миль в час. Но волны заслоняют датчики буя, и реальная скорость ветра, вероятно, около 120 миль в час. При восьмидесятимильном ветре рыбу высасывает прямо из наживочных бочек. Стофутовые волны на пятьдесят процентов превышают самые экстремальные значения, предсказанные компьютерными моделями. Это самые большие волны, когда-либо зарегистрированные на Шотландском шельфе. Одни из самых высоких волн, измеренных где-либо в мире за всю историю наблюдений.

Учёные понимают, как работают волны, но не до конца понимают, как работают гигантские волны. Существуют волны-убийцы, которые, по-видимому, превышают порождающие их силы. Однако в практическом смысле высота волн определяется тем, насколько сильно дует ветер, как долго он дует и какой разгон имеется — «скорость, продолжительность и разгон», как это называют. Ветер двенадцатого балла над озером Мичиган породил бы через десять часов волну в тридцать пять футов, но больше она не вырастет, потому что разгон — протяжённость открытой воды — недостаточен. Волны достигли так называемого «полностью развитого состояния моря». У каждой скорости ветра есть минимальный разгон и продолжительность для полного развития; волны при ветре двенадцатого балла достигают своего предела за три-четыре дня. Шторм, дующий через тысячу миль океана в течение шестидесяти часов, породил бы значимую высоту волны в девяносто семь футов; пиковые высоты были бы более чем вдвое больше. Волны таких размеров никогда не регистрировались, но они, должно быть, существуют. Вполне вероятно, что они уничтожили бы всё, что могло бы их измерить.

Любая волна, какой бы гигантской она ни была, начинается с ряби — кошачьих лапок — на поверхности воды. Кошачьи лапки состоят из ромбовидной мелкой ряби, так называемых капиллярных волн, которые слабее поверхностного натяжения воды и затухают, как только ветер стихает. Они дают ветру зацепку на идеально гладком море, и при ветре свыше шести узлов начинают формироваться настоящие волны. Чем сильнее дует ветер, тем больше вырастают волны и тем больше ветра они способны «поймать». Это обратная связь, при которой высота волны растёт экспоненциально со скоростью ветра.

Такие волны подпитываются ветром, но не зависят от него: если бы ветер прекратился, волны продолжали бы распространяться, бесконечно скатываясь в предшествующую им ложбину. Такие волны называются гравитационными, или зыбью; в поперечном сечении они представляют собой симметричные синусоиды, которые катятся по поверхности почти без потери энергии. Пробка, плавающая на поверхности, поднимается и опускается, но не перемещается в сторону, когда под ней проходит волна зыби. Чем выше зыбь, тем больше расстояние между гребнями и тем быстрее она движется. Штормы в Антарктике порождают зыбь, расстояние между гребнями которой составляет полмили и более, и она движется со скоростью тридцать-сорок миль в час; на Гавайских островах она обрушивается прибоем высотой в сорок футов.

К несчастью для моряков, суммарная энергия волнения в шторме растёт не линейно со скоростью ветра, а в четвёртой степени. Море при сорока узлах не вдвое страшнее, чем при двадцати — оно страшнее в семнадцать раз. Экипаж, следящий за тем, как анемометр прибавляет хотя бы десять узлов, вполне может наблюдать свой смертный приговор. Более того, сильный ветер сокращает расстояние между гребнями и делает склоны круче. Волны — уже не симметричные синусоиды, а острые пики, поднимающиеся над средним уровнем моря выше, чем ложбины опускаются ниже. Если высота волны превышает одну седьмую расстояния между гребнями — «длины волны», — волна становится слишком крутой, чтобы удерживать себя, и начинает обрушиваться. На мелководье волны обрушиваются потому, что донная турбулентность тормозит их, укорачивая длину волны и меняя соотношение высоты к длине. В открытом океане происходит обратное: ветер наращивает волны так быстро, что расстояние между гребнями не успевает угнаться, и они обрушиваются под собственной массой. Теперь, вместо того чтобы распространяться почти без потери энергии, обрушивающаяся волна внезапно перемещает огромную массу воды. Она, так сказать, обналичивает фишки, конвертируя всю свою потенциальную и кинетическую энергию в перемещение воды.

Общее правило гидродинамики гласит: тело в воде стремится делать то, что делала бы вода на его месте. В случае судна в обрушивающейся волне судно фактически становится частью закручивающегося гребня. Его либо перевернёт через нос, либо отшвырнёт назад и разломает. В обрушивающихся волнах зафиксированы мгновенные давления до шести тонн на квадратный фут. Обрушивающиеся волны подняли целиком 2700-тонный волнолом и перенесли его внутрь гавани в Уике, Шотландия. Они выбили стальную дверь на высоте 195 футов над уровнем моря на маяке Анст на Шетландских островах. Они забросили полутонный валун на высоту девяносто один фут на мысе Тилламук-Рок, Орегон.

Есть данные о том, что средняя высота волн постепенно растёт и что аномальные волны в восемьдесят-девяносто футов становятся более частыми. Средняя высота волн у берегов Англии выросла на 25 процентов за последние пару десятилетий, что в перспективе даёт двадцатифутовую прибавку к самым высоким волнам за ближайшие полвека. Одна из причин — ужесточение природоохранного законодательства, сократившее объём нефти, сливаемой в океан танкерами. Нефть растекается по воде плёнкой толщиной в несколько молекул и подавляет образование капиллярных волн, которые, в свою очередь, мешают ветру «зацепиться» за море. Планктон выделяет вещество с тем же эффектом, а уровень планктона в Северной Атлантике резко упал. Другое объяснение — потепление последних лет, которое кто-то называет парниковым эффектом: штормы стали более частыми и жестокими. Волны разрушили доки и здания на Ньюфаундленде, например, которые десятилетиями стояли невредимыми.

Как следствие, нагрузки на суда растут. Стандартная практика — строить суда с расчётом на так называемую «двадцатипятилетнюю нагрузку»: самые суровые условия, которые судно, вероятно, испытает за двадцать пять лет. Волна, залившая ходовую рубку «Куин Мэри» на высоте девяноста футов, наверняка почти превысила её двадцатипятилетнюю нагрузку. Нефтяные платформы в Северном море строят с расчётом на стоодиннадцатифутовую волну под палубой — это столетняя нагрузка. К сожалению, двадцатипятилетняя нагрузка — лишь статистическая концепция, не гарантирующая ничего по поводу того, что случится в следующем году или на следующей неделе. Судно может встретить несколько двадцатипятилетних волн за месяц или не встретить ни одной вообще. Корабельные инженеры просто оценивают, какую нагрузку судно, вероятно, встретит за свой срок службы, и надеются на лучшее. Строить каждое судно с расчётом на столетнюю нагрузку экономически и конструктивно нереально.

Неизбежно, таким образом, суда встречают волны, превышающие их расчётную нагрузку. В сухой терминологии кораблестроителей они называются «волны, не подлежащие преодолению». Моряки зовут их «волнами-убийцами» или «бешеными волнами». Как правило, они очень круты и имеют столь же крутую ложбину перед собой — «яму в океане», как описывали её некоторые свидетели. Судно не успевает поднять нос, и набегающая волна ломает ему хребет. Морская история полна встреч с такими волнами. Когда сэр Эрнест Шеклтон был вынужден пересечь Южный полярный океан в двадцатидвухфутовой открытой спасательной шлюпке, он увидел волну настолько огромную, что принял её пенный гребень за облако, подсвеченное луной. Он только успел крикнуть: «Держитесь, парни, она нас достала!» — и волна обрушилась на шлюпку. Чудом они не затонули. В феврале 1883 года 320-футовый пароход «Гламорган» был накрыт от носа до кормы чудовищной волной, которая сорвала рубку прямо с палубы, унеся всех офицеров. Судно позже затонуло. В 1966 году 44-тысячетонный итальянский пароход «Микеланджело» с 775 пассажирами на борту встретил единственную гигантскую волну посреди ничем не примечательного моря. Нос провалился в ложбину, волна проломила его, залила ходовую рубку и убила одного матроса и двух пассажиров. В 1976 году нефтяной танкер «Критен Стар» передал по рации: «...судно поражено огромной волной, прошедшей по палубе...» — и больше его никто не слышал. Единственным следом его судьбы было четырёхмильное нефтяное пятно у Бомбея.

«Дикий берег» Южной Африки, между Дурбаном и Ист-Лондоном, — родина непропорционально большого числа таких чудовищ. Четырёхузловое течение Агульяс идёт вдоль континентального шельфа в нескольких милях от берега и творит страшные вещи со зыбью, приходящей от антарктических штормов. Течение укорачивает длину волны, делая зыбь круче и опаснее, и изгибает её в быструю воду — так же, как прибой изгибается у пляжа. Энергия волн концентрируется в центре течения и сокрушает суда, которые забрались туда, чтобы прокатиться на даровом попутном потоке. В 1973 году двенадцатитысячетонное грузовое судно «Бенкрухан» было расколото чудовищной волной у Дурбана, и его пришлось тащить в порт на буксире — едва держалось на плаву. Несколькими неделями позже двенадцатитысячетонный «Нептун Сапфир» разломился надвое в своём первом рейсе, напоровшись на шальную волну в том же районе. Команду снимали вертолётом с кормовой части. В 1974 году 132-тысячетонный норвежский танкер «Вилстар» провалился в чудовищную ложбину — «Перед судном не было моря, только яма», — сказал один из членов экипажа, — а затем принял столь же чудовищную волну на нос. Удар смял дюймовую стальную обшивку, как жесть, и скрутил в узлы двутавровые балки толщиной с рельс. Весь носовой бульб был оторван.

Самая большая зарегистрированная волна-убийца была встречена во время тихоокеанского шторма в 1933 году, когда 478-футовый военно-морской танкер «Рамапо» шёл из Манилы в Сан-Диего. Он попал в мощный циклон, где ветер неделю не стихал ниже шестидесяти восьми узлов, — и образовалось полностью развитое море, и «Рамапо» вынужден был принимать его на корму. (В отличие от современных танкеров, рубка «Рамапо» стояла чуть впереди миделя.) Ранним утром 7 февраля вахтенный офицер оглянулся на корму и увидел гигантскую волну: её гребень точно совпал с «вороньим гнездом» — наблюдательным постом на мачте за рубкой. Элементарная геометрия позже показала, что высота волны составляла 112 футов. Считается, что такие волны-убийцы — это несколько обычных волн, случайно попавших «в шаг» и образовавших крайне нестабильные водяные горы. Другие — волны, наложившиеся на зыбь от предыдущих штормов. Такие скопления энергии могут путешествовать тройками — феномен, именуемый «три сестры», — и настолько громадны, что их можно отслеживать радаром. Известны случаи, когда «три сестры» пересекали Атлантику и начинали ломаться на стофатомной кромке континентального шельфа у берегов Франции. Сто фатомов — это шестьсот футов: чудовищные волны обрушиваются на шельф, будто он прибрежная отмель. Мало кто выживает при встрече с такими волнами, и свидетельства от первого лица редки, но они существуют. Англичанка по имени Берил Смитон огибала мыс Горн с мужем в 1960-х, когда увидела за кормой вздымающуюся волну, которая тянулась по прямой, насколько хватало глаз. «Весь горизонт закрыла огромная серая стена, — пишет она в своём дневнике. — На ней не было пенного гребня, лишь тонкая белая полоса по всей длине, и склон её не был похож на покатый склон обычной волны. Это была стена воды с совершенно вертикальной поверхностью, по которой бежала белая рябь, как водопад».

Волна перевернула сорокашестифутовую яхту через нос, оборвала страховочный пояс Смитон и выбросила её за борт.

У Томми Бэрри был похожий случай на банке Джорджес. Он лежал в дрейфе в шторм, когда откуда ни возьмись налетела волна и разнесла стёкла. — Раздался этот «бабах», и лексановое стекло вынесло на хрен, — рассказывает он. — Стекло ударило по сцеплению, сцепление заклинило, и мы не могли включить передачу. Судно лежит набок, бортом к волне, и всё летает — вещи, которые на этом судне отродясь не двигались, носятся по всему трюму. Волна сорвала спасательный плот с креплений и вышибла носовой люк. Он был задраен, но воды было столько, что его просто вышибло. Я выскочил наверх и передал по рации на «Мисс Милли»: «Ларри, нас накрыло здоровой волной, будь на связи, я тут». Я увёл судно по ветру, и минут через десять та же волна накрыла его. У него аутригер вылетел из воды и на корпусе осталась приличная вмятина.

Если волна вышибает Билли стёкла, это, вероятно, похоже на то, что пережили Смитон или Бэрри — большая, крутая и неожиданная. Страшная картина: вода по колено в рубке, люди карабкаются вверх по трапу, ветер воет в разбитое окно. Если внутрь попадает достаточно воды, она проникает в машинное отделение, пропитывает проводку — и та оказывается под напряжением. Всё судно бьёт током; любого, кто стоит в воде, убивает разрядом. Судно, потерявшее стёкла, может начать заполняться водой за считанные минуты, и тогда двое привязываются страховочными концами к поясу и ползут на полубак с листами морской фанеры. — Фанера работает как воздушный змей, её надо укрощать силой, — говорит Чарли Рид. — Страшно представить человека там, в такую погоду. Для капитана это худший кошмар — что кого-то смоет за борт.

Трудно найти занятие опаснее, чем лезть на полубак в разгар шторма ради плотницких работ. На суше ветер в сто узлов валит человека с ног; в море — расплющивает. Палубу заливает, судно валяет с борта на борт, брызги секут, как картечь. Работаешь в затишье между волнами, а на гребнях распластываешься, чтобы не сдуло за борт. Один держит фанеру у окна, другой наводит электродрель на отверстия в стенке рубки и сверлит. Просверлил одну дырку, вбил болт, а кто-то изнутри рубки накручивает гайку — а те, снаружи, продолжают сверлить и болтить, сверлить и болтить, пока фанера не притянута намертво. Некоторые капитаны прокладывают кусок камерной резины между деревом и сталью для герметичности.

Хоть работа и самоубийственная, экипажи, потерявшие стёкла, почти всегда ухитряются поставить фанеру — даже если для этого приходится развернуться по ветру. Когда фанера прикручена, команда начинает вёдрами вычерпывать воду из рубки и приводить каюту в порядок. Может, кто-то пытается подключить LORAN или рацию к аккумулятору — вдруг удастся поймать сигнал. Билли перекачивает топливо из танка в танк, пытаясь выровнять дифферент. Кто-то, наверное, проверяет машинное отделение и рабочую палубу: шпигаты справляются с водой? Аутригеры опущены? Рыбный люк на месте?

Больше они мало что могут сделать — только идти навстречу шторму и надеяться, что больше не накроет. Если волны продолжат вышибать стёкла, можно развернуться и пойти по ветру, но это порождает целый букет новых проблем. Несколько крупных волн могут просто захлестнуть их, или зальёт ахтерпик, или осадок взбаламутится в топливных баках и забьёт фильтры. Если качка достаточно сильная, фильтры приходится менять безостановочно — вытащить, промыть, поставить обратно, и снова, и снова, так быстро, как только можешь. Иначе двигатель встанет, и судно ляжет на бок.

Сейчас Билли, безусловно, вызвал бы помощь по рации, будь у него такая возможность. Достаточно сказать «мэйдей» на шестнадцатом канале или частоте 2182 килогерца и дать координаты. Шестнадцатый канал и 2182 прослушиваются береговой охраной, военными и всеми океанскими судами; по морскому праву любое судно, принявшее сигнал бедствия, обязано немедленно откликнуться, если это не угрожает жизни его собственного экипажа. Береговая охрана выслала бы спасательный самолёт «Аврора», чтобы обнаружить «Андреа Гейл» и кружить над ней. Парашютист-спасатель и вертолётный экипаж были бы подняты по тревоге на авиабазе под Галифаксом. Канадский сторожевик «Эдвард Корнуоллис» вышел бы из Галифакса — примерно тридцать шесть часов ходу на восток. Океанский буксир «Триумф» C, базирующийся у буровой платформы рядом с островом Сейбл, тоже вышел бы в море. «Контшип Холланд», «Зара» и, возможно, «Мэри Ти» попытались бы подойти к Билли. Оказавшись на месте, они не имели бы права уйти, пока береговая охрана их не отпустит.

Судя по всему, рация у Билли вышла из строя. Береговая охрана не получает никакого вызова. Теперь его единственная связь с миром — аварийный радиобуй, стоящий снаружи в пластиковом держателе на палубе полубака. Он размером примерно с кеглю и имеет кольцевой переключатель в трёх положениях: «выкл», «вкл» и «наготове». Радиобуи постоянно стоят в положении «наготове», и если судно тонет, датчик воды запускает радиосигнал, который ретранслируется через спутник на береговые станции. Береговая охрана мгновенно узнаёт название судна, координаты и то, что произошла катастрофа. Но если судно теряет рацию ещё до того, как начнёт тонуть, капитан может подать сигнал бедствия, просто повернув переключатель в положение «вкл». Это то же самое, что кричать «мэйдей» в рацию.

Но Билли этого не делает; он не включает переключатель. Это может означать только одно: он верит в свои шансы до самого того момента, когда шансов уже нет. Он, видимо, рассуждает так: волна, которая вышибла стёкла, вряд ли повторится — а если и повторится, они выдержат. Статистически, при ветре в сорок узлов обрушивающаяся волна в тридцать-сорок футов приходит примерно раз в шесть минут — зелёная вода через нос и пена через рубку. Примерно раз в час Билли может накрыть обрушивающийся пятидесятифутовик. Это, вероятно, та самая волна, что вышибла стёкла. А раз в сто часов Билли может ожидать встречу с волной, которую не пережить, — обрушивающийся семидесятифутовик, способный перевернуть судно через нос. Ему надо рассчитывать, что шторм выдохнется раньше, чем пройдут эти сто часов.

На тонущем судне каждый реагирует по-своему. Один человек на глостерском судне просто свернулся в клубок и заплакал, пока его товарищи работали на палубе без страховки. Команда «Андреа Гейл» — сплошь опытные рыбаки — вероятно, пытается отнестись к этому как к очередному шторму: бывали и раньше, будут и ещё, по крайней мере их не тошнит. Билли, без сомнения, слишком занят штурвалом, чтобы думать о гибели. Эрни Хэзард утверждает, что это было последнее, о чём он думал. — Никаких разговоров, только дело, — вспоминает он о том, как тонул у банки Джорджес. — Просто: «Давайте сделаем что надо». Никакого ощущения смертельной опасности. Мы были просто очень, очень заняты.

Как бы то ни было, некоторые вещи не могут не дойти до сознания. В какой-то момент Тайн, Шатфорд, Салливан, Моран, Мёрфи и Пьер должны понять, что с этого судна им не сойти. Они могут включить радиобуй, но ночная спасательная операция в таких условиях практически невозможна. Они могут спустить спасательный плот, но вряд ли переживут такое море. Если судно пойдёт ко дну, они пойдут с ним, и никто на земле ничего не сможет сделать. Их жизни — целиком и полностью в их собственных руках.

Эта мысль, должно быть, оседает в желудке Бобби Шатфорда как отрава. Ведь именно у него были эти страшные предчувствия в день отхода. В тот последний день на причале он был на волосок от того, чтобы сказать «нет» — просто сказать Крис: заводи машину, поехали. Они могли бы вернуться к ней домой, или махнуть куда-нибудь вдоль побережья, или куда угодно. Не важно куда — он бы не оказался в этом шторме, и остальные тоже. Билли понадобился бы как минимум день, чтобы найти замену, и сейчас они бы всё ещё стояли на востоке с остальным флотом.

Прошлой весной Бобби и Крис взяли напрокат фильм «Братья Салливаны» — о пяти братьях, погибших на корабле ВМФ во Второй мировой войне. Это был любимый фильм Этель. Сидя с Крис перед телевизором, глядя на экран и думая о своих братьях, Бобби заплакал. Он не был человеком, который легко плачет, и Крис не знала, что делать. Сказать что-то? Сделать вид, что не заметила? Выключить телевизор? Наконец Бобби сказал, что его гнетёт мысль о том, что все его братья — рыбаки, и что если с ним что-то случится, он хочет, чтобы его похоронили в море. Крис сказала, что с ним ничего не случится, но он настаивал. Просто похорони меня в море, сказал он. Обещай мне.

И вот он здесь — его хоронит море. Условия ухудшились от плохих до невообразимых, десятый или одиннадцатый балл по Бофорту. Британский справочник мореплавания описывает шторм десятого балла так: «Пена ложится большими пятнами и вытягивается ветром в густые белые полосы. Качка становится тяжёлой и ударной». Одиннадцатый балл ещё хуже: «Исключительно высокие волны, за ними могут скрываться малые и средние суда. Поверхность моря сплошь покрыта длинными полосами белой пены». Ураган «Грейс» всё ещё продвигается на север, и когда он столкнётся с сейблским штормом — вероятно, через день или около того — условия станут ещё суровее, возможно, до двенадцатого балла. Очень немногие суда такого размера способны выдержать двенадцатибалльный шторм.

Поскольку Билли, по всей видимости, не может пользоваться рацией, узнать, что происходит на борту «Андреа Гейл», невозможно. Но достаточно точное представление можно получить по «Эйсин-мару-78», японскому ярусному судну в двухстах милях к юго-западу. На борту «Эйсин-мару» находится канадский наблюдатель Джудит Ривз, которая следит за соблюдением канадских правил рыболовства. Шторм настигает «Эйсин-мару» примерно тогда же, что и «Андреа Гейл», но не так внезапно: буй №44137, в шестидесяти милях южнее, показывает медленное, постепенное нарастание ветра начиная с пяти часов дня 28-го. К рассвету 29-го ветер — сорок узлов с порывами до пятидесяти, пиковая высота волн — всего сорок пять футов. Это значительно меньше того, что испытывает Билли, но дальше — только хуже. К полуночи устойчивый ветер — пятьдесят узлов, порывы до шестидесяти, пиковые высоты волн — более ста футов. В десять минут девятого вечером 29 октября первая большая волна бьёт по «Эйсин-мару».

Она с пушечным грохотом вышибает стекло с левого борта. Вода заливает мостик и несётся по коридору в каюту Ривз. Слышны панические крики команды, потом приказы, которых она не понимает. Люди бросаются заколачивать окно и откачивать воду, и в течение часа капитан восстанавливает контроль на мостике. Но судно получает чудовищную трёпку. Оно 150 футов длиной — вдвое больше «Андреа Гейл» — и волны полностью накрывают палубу. На борту нет спасательных жилетов, нет спасательных костюмов, нет радиобуя. Перед самым рассветом приходит вторая волна.

На этот раз она вышибает четыре стекла, включая то, что было заколочено фанерой. — Все цепи вырубило, повалил дым, провода затрещали, — рассказывает Ривз. — Судно стало калекой. УКВ, радар, внутренняя связь, навигационные мониторы — всё вышло из строя. И тут радист подошёл ко мне и знаками показал, чтобы я шла в радиорубку.

Радисту удалось связаться с судовым агентом по спутниковому телефону, и Ривз объясняет по линии, какие повреждения они получили. Пока она говорит, в эфир врывается береговая охрана Нью-Йорка — они перехватили разговор и хотят знать, нужна ли «Эйсин-мару» помощь. Ривз сообщает, что они потеряли почти всю электронику и в серьёзной опасности. Нью-Йорк переключает её на береговую охрану Галифакса, и пока они обсуждают, как снять людей с судна, радист прерывает её. Он показывает ей фразу в англо-японском разговорнике. Ривз наклоняется и читает: «Мы беспомощны и дрейфуем. Просим оказать всяческую помощь». (Ривз не знает, что только что вышло из строя рулевое управление, а радист не может объяснить ей это по-английски.) В этот момент Ривз понимает, что они гибнут.

— Мы потеряли управление и были прямо в центре шторма, — говорит она. — Море было спутанное, волны шли отовсюду. Ветер срывал верхушки волн и швырял их так далеко, что когда прилетел поисково-спасательный самолёт, мы его даже не видели. Судно укладывало набок так, что мы оказывались полностью вверх ногами. Если тебя бьёт одна волна, а за ней сразу другая — она может вогнать судно прямо под воду. И вот в эту секунду, перед тем как судно начинает подниматься, ты просто задерживаешь дыхание и ждёшь.

Они лежат мёртвым грузом, и огромные волны бьют в борт. По словам Ривз, судно совершает полные обороты на 360 градусов и возвращается в нормальное положение. Четыре судна пытаются откликнуться на сигнал бедствия, но три из них вынуждены отступить из-за погоды. Продолжать — значит рисковать собственными жизнями. Океанский буксир «Триумф» C выходит с острова Сейбл и пробивается на юг; сторожевик «Эдвард Корнуоллис» идёт из Галифакса. Команда «Эйсин-мару», невозмутимая, уверена, что они погибнут. Ривз слишком занята, чтобы думать об этом: ей нужно искать спасательные жилеты, работать с рацией и спутниковым телефоном, листать японский разговорник. Наконец у неё появляется минута, чтобы обдумать свои возможности.

— Либо я прыгаю с судна, либо иду на дно вместе с ним. Насчёт первого — я подумала об этом, а потом поняла, что они заколотили все люки. Я подумала: «Господи, мне с этой чёртовой посудины не выбраться, это будет мой склеп». Так что я решила делать то, что придётся в данный момент, и не думать об этом, потому что это слишком страшно. Меня просто сковало ощущение, что мне предстоит сделать нечто очень неприятное. Ну, скажем, тонуть — это неприятно. И только в тот момент, когда мы потеряли управление, я по-настоящему подумала, что мы погибнем. Я хочу сказать — я поняла, что это реальная возможность, и мне придётся с этим столкнуться.

Вскоре после потери управления офицер связи в Нью-Йорке спрашивает Ривз, как дела. — Не очень, — говорит она. — Спасательный костюм достали? — Да, он тут. — Ну и скольких японцев вы в него впихнёте? Ривз смеётся; даже этой скупой шутки достаточно, чтобы чуть разрядить обстановку. Через пару часов звонит спутниковый телефон. Невероятно, но это канадский радиожурналист, который хочет взять у неё интервью. Его зовут Рик Хоу.

— Мисс Ривз, у вас штормит? — спрашивает Хоу сквозь треск и вой ветра.

— Штормит, да.

— Что с траулером, какая проблема?

— Это не траулер, это ярусник. Проблема в том, что сегодня утром нам выбило три стекла на мостике, и мы потеряли всю аппаратуру.

— Вы в опасности, или вы уверены, что всё обойдётся?

— Мы в опасности, безусловно в опасности. Мы дрейфуем при двенадцатиметровой волне и ветре от пятидесяти до шестидесяти узлов. Если на мостик попадёт ещё вода, это уничтожит всю связь, что у нас осталась. Так что да, мы определённо в опасности.

— Вы знаете, как далеко ближайшее судно?

— Около ста миль. Если придётся покидать судно, вертолёты смогут быть здесь через три с половиной часа. К сожалению, в темноте они прилететь не смогут, так что если что-то случится ночью — нам конец.

— Вы упоминали, что ожидаете улучшение погоды позже. Что ещё можете рассказать?

— Волна должна уменьшиться до пяти-восьми метров, ветер зайдёт к востоку, двадцать пять — тридцать пять узлов. Это здорово снизит мой главный страх — получить прямое попадание. Если нас ударит волна и судно ляжет, а потом ударит ещё одна — судно уйдёт на дно. Мы тут всё укрепили, задраили, заколотили и чуть не заколотили гвоздями. Если оно перевернётся — никто не выберется.

— Допускаете ли вы, что придётся покинуть судно, и готовы ли вы и команда к такому повороту?

— Ну, если совсем честно, я не думаю, что команда особо готова к аварийной ситуации. У них нет аварийного маяка и, похоже, они не очень-то знают аварийные процедуры, а это, мягко говоря, пугает. Спасательный костюм есть только у меня. Но при такой волне, как сегодня, от него мало толку.

— Да уж. Ну что ж, спасибо, что поговорили с нами, и вся провинция молится за ваше благополучное возвращение.

— Спасибо.

На этом Ривз возвращается к делу.

ПОСЛЕ разговора с Томми Бэрри Билли, вероятно, успевает пройти ещё два-три часа на северо-запад, прежде чем волна станет слишком тяжёлой, чтобы принимать её на корму. Это ставит его чуть севернее буя №44139 и на краю Банкеро — одного из старых промысловых районов у побережья Новой Шотландии. Двухсотфатомная линия делает поворот у Банкеро, уходя на север вдоль канала Святого Лаврентия и на юго-юго-запад к острову Сейбл. Примерно в шестидесяти милях строго к востоку лежит подводный каньон под названием «Галли», а дальше начинаются мели острова Сейбл.

Остров Сейбл — это двадцатимильная песчаная коса, которая тянется ещё на сорок-пятьдесят миль в обе стороны под водой. Издали прибой, бьющий по мелям, похож на белый песчаный обрыв. Моряки в штормах шли на него, думая спасти себя, выбросив судно на берег, — и их разбивало в щепки двадцатифутовыми волнами на внешнем баре. Историк острова Сейбл Джордж Паттерсон писал в 1894 году: «С восточной оконечности на северо-восток тянется бар протяжённостью в семнадцать миль: первые четыре обсыхают в хорошую погоду, следующие девять покрыты тяжёлым бураном, последние четыре — толчеёй. Остров и его бар представляют собой непрерывную линию грозного прибоя длиной более пятидесяти миль. Течения вокруг острова ужасающе изменчивы и непредсказуемы, порой обегая весь компас за двадцать четыре часа. Пустую бочку несёт вокруг и вокруг острова, совершая круг за кругом, и то же самое происходит с телами с разбитых кораблей».

Остров неустанно блуждает по Шотландскому шельфу, теряя песок с одного конца и наращивая на другом, бесконечно, столетие за столетием. С 1873 года он растаял под фундаментами шести маяков. На острове живут табуны диких лошадей — потомки выносливых бретонских горных лошадей, оставленных здесь французами. Ничто, кроме злаковой травы, не удерживает дюны на месте, а во внутренних болотах растут клюква, голубика и шиповник. Гольфстрим и ледяное Лабрадорское течение сходятся у Сейбла, нередко окутывая остров туманом. Говорят, что пять тысяч человек утонули на его отмелях — за что он получил прозвище «Кладбище Атлантики», — и не меньше было спасено спасательными командами, работающими здесь с 1801 года. «Зима была сносная, и кораблекрушений не случилось, если не считать корпуса шхуны «Юнона» из Плимута, — записал один смотритель в 1820 году. — Она вынеслась на берег без мачт, парусов или какого-либо такелажа, и единственным человеком на борту был один мертвец в трюме».

В плохую погоду всадники объезжали остров, высматривая терпящие бедствие суда. Заметив такое, они мчались обратно за спасательной шлюпкой и гребли сквозь прибой, чтобы снять уцелевших. Иногда им удавалось пустить ракету с привязанным линем и натянуть спасательный беседочный трос. Когда шторм утихал, они спасали груз и пилили корабельный лес на дрова или стройматериалы. Люди, снятые с тонущих кораблей, нередко проводили на острове всю зиму. Иногда двести-триста человек ютились в дюнах, дожидаясь спасательного судна, которое придёт весной.

Сегодня здесь стоят два маяка, станция береговой охраны, метеостанция и несколько десятков нефтяных и газовых скважин. В тридцати милях к северо-западу — шестидесятифутовая отмель, в двадцати милях к востоку — сорокапятифутовая. Они обозначают западную и восточную оконечности подводного бара соответственно. Билли ещё не совсем над ними, но приближается. В старые времена было известно, что большинство кораблекрушений у Сейбла случались из-за навигационных ошибок: западное течение было настолько сильным, что могло увести судно на шестьдесят-сто миль в сторону. Если Билли потерял электронику — GPS, радар и LORAN — он фактически вернулся в старые времена. На штурманском столе лежит карта Большой Ньюфаундлендской банки, и он прикидывает своё положение по компасному курсу, скорости и ветру. Это называется счисление пути. Может быть, течения и ветер шторма сносят Билли западнее, чем он думает, и он выходит на мели у Сейбла. Может быть, он специально развернулся по ветру, чтобы вода не попадала в рубку, или чтобы сэкономить топливо. А может, вышло из строя рулевое, и его, как «Эйсин-мару», просто несёт на запад ветром.

Что бы это ни было, одно известно наверняка. Около полуночи 28 октября — в разгар шторма у острова Сейбл — на борту «Андреа Гейл» происходит нечто катастрофическое.

В 1950-х и 1960-х правительство США решило произвести серию ядерных взрывов в Тихом океане. Считалось, что глубокая вода поглотит ударную волну и сведёт к минимуму воздействие на окружающую среду, позволяя при этом оценить мощность взрывов. Но океанограф Уильям Ван Дорн, связанный с Институтом Скриппса в Ла-Холье, Калифорния, предупредил, что ядерный взрыв в неподходящем месте «может превратить весь континентальный шельф в зону прибоя».

Обеспокоенный флот провёл серию испытаний в волновом бассейне, чтобы выяснить, какие нагрузки выдержат их корабли. (Они уже потеряли три эсминца в тайфуне 1944 года. Перед гибелью эсминцы передали по рации, что их кренит с размахом в 140 градусов. Их заливало через дымовые трубы, и они тонули.) Флот подвергал модели эсминцев и авианосцев воздействию различных волн и обнаружил, что одиночная необрушающаяся волна — какой бы высокой она ни была — неспособна потопить корабль. Однако одиночная обрушивающаяся волна, если она выше длины корабля, переворачивает его через нос. Как правило, корабль взбирался на волну под углом сорок пять градусов, не мог перевалить через гребень и скатывался обратно по склону. Корма зарывалась в ложбину, а гребень подхватывал нос и перекидывал корабль через голову. Это называется «кувырок через нос»; именно так перевернуло Эрни Хэзарда на банке Джорджес. Это одно из немногих движений, способных мгновенно оборвать связь судна с берегом.

Другое — серия волн, которые просто загоняют судно под воду, — «тонет», как говорят моряки. Словарь определяет это как «провалиться, пойти ко дну, потерпеть полный крах». На стальном судне вминаются стёкла, не выдерживают люки, и судно начинает заполняться водой. Экипаж не может выбраться — потоки воды, хлещущие в каюту, действуют как пожарный брандспойт. В этом смысле переворот через нос лучше, чем затопление, потому что перевёрнутое судно удерживает воздух в трюме и может оставаться на плаву час или дольше. Это может дать членам экипажа возможность выплыть через дверной проём и забраться на спасательный плот. Плоты рассчитаны на автоматическое надувание и отсоединение от судна при погружении. Теоретически радиобуй тоже всплывает и начинает передавать сигнал на берег. Команде остаётся лишь выжить.

К поздним часам 28 октября волнение достаточно сильное, чтобы перевернуть «Андреа Гейл» через нос или загнать её под воду. А если она потеряет ход — забитый топливный фильтр, заклинивший винт — её развернёт бортом и положит. К опрокидыванию применяется то же правило, что и к перевороту через нос: волна должна быть выше ширины судна. «Андреа Гейл» — двадцать футов по мидель-шпангоуту. Но даже если судно не встретит волну, которую нельзя пережить, нарастающее волнение оставляет Билли всё меньше пространства для манёвра. Если он поддерживает скорость, достаточную для управления, — он разносит судно; если замедляется — теряет контроль над рулём. Вот итог двух дней сужающихся возможностей: теперь единственный выбор — идти навстречу волне или по волне, а единственный исход — потонуть или остаться на плаву. Между этими полюсами почти ничего нет.

Если условия не ослабнут, максимум, на что может реалистично надеяться Билли, — продержаться до рассвета. Тогда хотя бы появится шанс на спасение — сейчас это немыслимо. «В жестокий шторм в воздухе столько воды, а в воде столько воздуха, что невозможно определить, где кончается атмосфера и начинается море, — пишет Ван Дорн. — Это может лишить человека способности отличить верх от низа». В таких условиях вертолётчик не смог бы снять шестерых с палубы судна. Так что ближайшие восемь часов команда «Андреа Гейл» должна поддерживать работу помп и двигателя и надеяться, что им не встретится волна-убийца. Семидесятифутовые махины бродят по морю, как угрюмые великаны, и Билли мало что может — только принимать их в лоб и пытаться перевалить через гребень, пока они не обрушились. Если прожекторы погасли, у него нет даже этой возможности — он только почувствует провал в ложбину, рывок и то, как судно начинает карабкаться по склону, слишком крутому, чтобы выжить.

— Семидесятифутовая волна — тут я бы уже надевал подгузники, — говорит Чарли Рид. — Тут я бы здорово нервничал. Это выше самой верхней точки «Андреа Гейл». Я однажды возвращался с Большой Ньюфаундлендской банки при тридцатипятифутовой волне. Жуткая штука — вверх, вниз, вверх, вниз, шесть суток подряд. Я думаю, Билли развернуло лагом и он лёг. Сходишь с одной такой волны с перекосом, следующая идёт под другим углом, разворачивает судно, и ты ложишься. Если судно переворачивается — пусть даже всё задраено — вода найдёт дорогу. Судно вверх дном, фанера выгибается — всё, конец.

Когда Эрни Хэзард перевернулся на банке Джорджес в 1982-м, движение было не столько резким, сколько огромным, медленным кувырком, уложившим судно на спину. Хэзард помнит, как одна волна закрутила их, а другая перевернула через нос. Не как автокатастрофа на скорости — скорее как если бы перевернулся дом. Хэзарду было тридцать три; тремя годами ранее он ответил на газетное объявление и устроился на «Фэр Уинд», судно для лова лобстеров из Ньюпорта, Род-Айленд. Шторм налетел в их последний рейс в сезоне, в конце ноября. Команда дружила; они отметили конец сезона в стейк-хаусе и вышли на банку Джорджес поздним утром следующего дня. Ветер был слабый, и прогноз обещал ещё несколько дней хорошей погоды. К рассвету задувало до ста:

Мы вели судно нормально. Направляешь нос в волну и стараешься удержаться, пока не выдохнется, — стоишь на месте и терпишь. Выравниваешь судно, заливаешь балластные танки, пытаешься сохранить то, что на палубе. Был обычный вой ветра в вантах, и много пены из-за ветра — жёлтой пены, брызг. Мы теряли тягу на волнах, потому что они были больше пена, чем вода — винт не мог зацепиться.

Всё произошло быстро. Мы были у края континентального шельфа, и волны пошли большие, начали ломаться. С гребнями. Я помню, как выглянул из рубки — и этот монстр навалился и обрушился на нос, отбросив нас назад. Нас нечему было удержать, и мы, видимо, зарылись кормой и развернулись. Теперь мы в полной попутной волне. Мы не прошли и одной волны, как зарылись носом в ложбину и перевернулись. Волна обрушилась — и ощущение, что судно переворачивается, — а потом мы оказались вверх дном. Плаваем внутри судна.

Я всплыл в маленьком воздушном кармане и не понимал, стою ли я вверх ногами, на стенах, или где. Я нырнул в рубку и увидел свет — может, окно, может, иллюминатор, не знаю — а когда вернулся наверх, в рубку, воздуха уже не было. Весь вышел. Я подумал: «Вот и всё. Глотни воды — и конец». Это было очень буднично. Я стоял на развилке, и нужно было что-то делать — плыть или умереть. Мне не было страшно, я не думал о семье или о чём-то таком. Это было скорее деловое решение. Люди думают, что ты всегда выбираешь жизнь, но нет. Можно и сдаться.

По причинам, которых он до сих пор не понимает, Хэзард не сдался. Он сделал ставку и поплыл. Весь левый борт каюты был из сварной стали, и он знал: если выберет это направление — конец. Он почувствовал, как проскальзывает через узкий проём — дверь? окно? — и вдруг снова оказался в мире. Судно лежало вверх килем и быстро уходило, а спасательный плот бился на привязи. Это был его единственный шанс; он содрал с себя одежду и поплыл.

Перевернётся ли «Андреа Гейл», кувыркнётся ли через нос или будет задавлена волнами — она оказывается в положении, из которого нет возврата. Среди кораблестроителей это называется «точка нулевого момента» — точка невозврата. Переход от кризиса к катастрофе происходит быстро, вероятно, меньше чем за минуту — иначе кто-нибудь успел бы включить радиобуй. (Более того, радиобуй не подаёт сигнала, даже попав в воду, — значит, он каким-то образом вышел из строя. В подавляющем большинстве случаев береговая охрана знает, когда люди гибнут в море.) Нет времени натянуть спасательные костюмы или схватить жилет; судно совершает самое дикое движение в своей жизни, и нет даже времени крикнуть. Холодильник вылетает из стены и проносится через камбуз. Грязная посуда каскадом вываливается из раковины. Телевизор, стиральная машина, видеокассеты, люди — всё летит. А через несколько секунд приходит вода.

Когда судно заливает, первым делом коротит электричество. Свет гаснет, и несколько мгновений единственное освещение — лихорадочные голубые вспышки дуги, уходящей в воду. Говорят, люди в экстремальных ситуациях воспринимают вещи искажённо, почти сюрреалистично, и когда провода начинают трещать и гореть, может быть, кто-то из команды думает о фейерверках — о последнем Четвёртом июля, о прогулке по Глостеру с подружкой, о том, как цветные всполохи расцветали над внутренней гаванью. Туристы шаркали по Роджерс-стрит, рыбаки гоготали из баров, и запах пороха и жареных моллюсков плыл по городу. У него была вся жизнь впереди в тот июльский вечер; перед ним были все дороги мира.

А он стал рыбаком. Он оказался — так или иначе — в этом рейсе, в этом шторме, на этом судне, которое заполняется водой, с минутой или двумя до конца. Обратной дороги нет, ни один спасательный вертолёт не сможет его спасти. Остаётся лишь надеяться, что всё кончится быстро.

Когда вода впервые настигает запертых в судне людей, она холодная, но не парализующая — около пятидесяти двух градусов по Фаренгейту. При такой температуре человек может продержаться до четырёх часов, если что-то удерживает его на плаву. Если судно ложится на бок или переворачивается, люди в рубке тонут первыми. Они переживают в точности то же, что и Хэзард, только не выбираются из рубки на спасательный плот: вдыхают — и всё. Затем вода поднимается по трапу, заливает камбуз и жилые каюты, а потом начинает подниматься по перевёрнутому трапу в машинное отделение. Возможно, она хлещет и через кормовую дверь, и через рыбный люк, если те не выдержали при погружении. Если судно перевернулось и в машинном отделении есть люди — они умирают последними. Они в абсолютной темноте, под грудой инструментов и снаряжения, вода поднимается по трапу, а рёв волн, вероятно, приглушён корпусом. Если вода прибывает достаточно медленно, они могут попытаться выбраться на одном вдохе — вниз по трапу, по коридору, через кормовую дверь и наружу из-под судна — но они не успевают. Слишком далеко, они погибают, не доплыв. Или вода прибывает так быстро, что думать уже некогда. По пояс, по грудь, по подбородок — и воздуха больше нет. Только то, что в лёгких, — на минуту, не больше.

Инстинкт не дышать под водой настолько силён, что побеждает мучения от нехватки воздуха. Как бы ни был отчаян тонущий, он не делает вдоха, пока не начинает терять сознание. К этому моменту в крови столько углекислого газа и так мало кислорода, что химические рецепторы в мозгу запускают непроизвольный вдох — под водой или нет. Это называется «точкой срыва»; лабораторные эксперименты показали, что она наступает через восемьдесят семь секунд. Это своего рода неврологический оптимизм — как если бы тело говорило: «Не дышать нас убивает, а вдох, может быть, не убьёт — так что вдохнём». Если человек предварительно делает гипервентиляцию — как это делают ныряльщики и как мог бы сделать человек в панике — точка срыва отодвигается до 140 секунд. Гипервентиляция поначалу вымывает углекислый газ из организма, и требуется больше времени, чтобы он снова поднялся до критического уровня.

До точки срыва считается, что тонущий пребывает в состоянии «произвольного апноэ» — он сознательно не дышит. Недостаток кислорода вызывает ощущение тьмы, надвигающейся со всех сторон, как диафрагма в объективе. Паника тонущего смешана со странным недоумением: неужели это происходит на самом деле? Тело — и разум — никогда этого не делали и не знают, как умирать достойно. Процесс полон отчаяния и неловкости. «Так вот каково это — тонуть», — может подумать тонущий. «Так вот чем заканчивается моя жизнь».

Вместе с недоверием приходит ошеломляющее ощущение, что тебя вырывают из жизни в самый обыденный, самый неподходящий момент. «Я не могу умереть — у меня билеты на игру на следующей неделе» — вполне реальная мысль для тонущего. Тонущий может даже испытать стыд — как будто он растратил огромное состояние. Он видит, как люди качают головами над его бессмысленной гибелью. Тонущему может казаться, что это последний и самый грандиозный акт глупости в его жизни.

Эти мысли проносятся в голове за ту минуту или около того, которая нужна охваченному паникой человеку, чтобы задохнуться. Когда происходит первый непроизвольный вдох, большинство людей ещё в сознании, и это скверно, потому что единственное, что хуже нехватки воздуха, — это вдох воды. В этот момент человек переходит от произвольного апноэ к непроизвольному, и утопление начинается всерьёз. Судорожный вдох затягивает воду в рот и трахею, и дальше происходит одно из двух. Примерно у десяти процентов людей вода (да и любая жидкость), коснувшаяся голосовых связок, вызывает мгновенное сокращение мышц гортани. Фактически центральная нервная система оценивает инородное тело в гортани как бо́льшую угрозу, чем пониженный уровень кислорода в крови, и действует соответственно. Это называется ларингоспазм. Он настолько мощный, что побеждает дыхательный рефлекс и в конечном счёте удушает человека. Человек с ларингоспазмом тонет без единой капли воды в лёгких.

У остальных девяноста процентов вода заполняет лёгкие и обрывает последний угасающий перенос кислорода в кровь. Время кончается; полубессознательный и обессиленный кислородным голоданием, человек не в состоянии пробиться обратно к поверхности. Сам процесс утопления делает всё труднее не утонуть — экспоненциальная кривая катастрофы, подобная кривой тонущего судна.

Но иногда кто-то возвращается из этого тёмного мира, и именно от этих людей мы знаем, каково это — тонуть. В 1892 году шотландский врач по имени Джеймс Лоусон плыл на пароходе в Коломбо, Шри-Ланка, когда они попали в тайфун и затонули посреди ночи. Большинство из 150 человек на борту ушли на дно вместе с судном, но Лоусону удалось выбраться из трюма и перевалиться через борт. Судно ушло у него из-под ног, увлекая его вниз, и последнее, что он помнит, — как теряет сознание под водой. Однако через несколько минут плавучесть спасательного жилета вынесла его на поверхность, и его прибило к острову. Он выжил и описал свои переживания в «Эдинбургском медицинском журнале». Ясность своих воспоминаний он объяснил «сверхъестественным спокойствием» людей, стоящих перед лицом смерти. Это самое близкое, что мы можем узнать о последних минутах экипажа «Андреа Гейл»:

Весь день тяжёлое море колотило обречённое судно, а с наступлением ночи к прочим ужасам добавилась тьма. Незадолго до десяти три чудовищные волны проникли в кочегарку и залили топки, и наше положение стало отчаянным. Конец наступил незадолго до полуночи: страшный удар о рифы, и через минуту судно лежало на дне Формозского пролива.

Едва успев опомниться, я сорвал спасательные пояса и, бросив два товарищам, надел третий на себя и кинулся к трапу. Времени на изучение человеческой натуры не было, но я не забуду того безволия, которое проявляли все вокруг. Пассажиры будто окаменели — даже мои товарищи, некоторые из них опытные военные. Стюарды, причитая и произнося последние прощания, загородили выход на палубу, и только силой мне удалось протиснуться мимо них. На палубе целая гора воды, казалось, обрушилась и сверху, и снизу, швырнув меня к трапу мостика. Судно уходило стремительно, и меня затягивало вместе с ним.

Я вырвался под водой и тотчас рванулся к поверхности, но уходил лишь глубже. Этот рывок стоил мне драгоценного запаса воздуха, и через десять-пятнадцать секунд сдерживать вдох стало невозможно. Казалось, меня зажало в тиски, которые всё сжимают и сжимают, пока не хрустнет грудина и позвоночник. Много лет назад мой старый учитель рассказывал, как легка и безболезненна смерть от утопления — «словно падаешь в зелёное поле ранним летом», — и эти слова промелькнули в голове. Судорожные попытки вдохнуть стали реже, давление казалось невыносимым, но постепенно боль отпустила. Я словно погрузился в приятный сон, хотя ещё достаточно владел собой, чтобы вспомнить друзей дома и горы Грампиан, знакомые мне с детства. Перед тем как потерять сознание, боль в груди исчезла совершенно, и ощущение стало по-настоящему приятным.

Когда сознание вернулось, я обнаружил себя на поверхности и сделал с дюжину полноценных вдохов. Берег был в четырёхстах ярдах, и я добрался до него, цепляясь сначала за тюк шёлка, затем за длинную деревянную доску. Выбравшись на сушу и укрывшись за камнем, я без труда извлёк обильную рвоту. После пережитого потрясения наступил глубокий сон, который продолжался три часа, а затем началась сильнейшая диарея — очевидно, от проглоченной морской воды. До самого рассвета все мои мышцы сотрясала неконтролируемая дрожь. (Несколько недель спустя) я спал в удобной кровати, когда ночной кошмар заставил меня вступить в яростную борьбу с мебелью, завершившуюся «прыжком головой» из кровати и болезненной встречей с полом.

Лоусон предполагает, что ларингоспазм не дал воде проникнуть в лёгкие, пока он был без сознания. Команда «Андреа Гейл» — кто-то с ларингоспазмом, остальные с полностью затопленными лёгкими. Они висят в воде, с открытыми глазами, без сознания, в залитых отсеках судна. Тьма абсолютная, и судно, возможно, уже идёт ко дну. На этом этапе спасти этих людей мог бы только мощный приток кислорода. Они страдали от силы минуту-две. Их тела, принимавшие всё более отчаянные меры, чтобы продолжать работать, наконец начали отключаться. Вода в лёгких вымыла вещество под названием сурфактант, которое позволяет альвеолам извлекать кислород из воздуха. Сами альвеолы — похожие на виноградные грозди мембранные пузырьки на стенках лёгких — спались, потому что кровь не может пройти через лёгочную артерию. Артерия сжалась, пытаясь перенаправить кровь в те участки лёгких, где больше кислорода. К сожалению, таких участков не существует. Сердце работает при критически низком уровне кислорода и начинает биться беспорядочно — «как мешок с червями», по выражению одного врача. Это называется фибрилляция желудочков. Чем хаотичнее бьётся сердце, тем меньше крови оно перекачивает и тем быстрее угасают жизненные функции. Дети — у которых сердце пропорционально сильнее, чем у взрослых — могут поддерживать сердцебиение до пяти минут без воздуха. Взрослые умирают быстрее. Сердце бьётся всё слабее и слабее, пока через несколько минут не замирает совсем. Жив только мозг.

Центральная нервная система не знает, что произошло с телом; она знает лишь, что мозг получает недостаточно кислорода. Приказы всё ещё отдаются — «Дышать! Качать! Циркулировать!» — но тело не в состоянии их выполнить. Если бы в этот момент провели дефибрилляцию, человек мог бы выжить. Ему могли бы сделать искусственное дыхание, подключить к аппарату — и вернуть к жизни. И всё же тело делает всё возможное, чтобы оттянуть неизбежное. Когда холодная вода касается лица, импульс проходит по тройничному и блуждающему нервам к центральной нервной системе и снижает обмен веществ. Пульс замедляется, и кровь устремляется туда, где нужнее всего, — к сердцу и мозгу. Это своего рода временная спячка, резко снижающая потребность организма в кислороде. Медсёстры плещут ледяную воду в лицо пациенту с учащённым сердцебиением, чтобы вызвать ту же реакцию.

Этот нырятельный рефлекс, как его называют, усиливается общим воздействием холода на ткани — он их консервирует. Все химические реакции и метаболические процессы замедляются до тягучей медлительности, и мозг обходится менее чем половиной обычной потребности в кислороде. Известны случаи, когда люди проводили сорок-пятьдесят минут подо льдом озера и выживали. Чем холоднее вода, тем сильнее нырятельный рефлекс, тем медленнее обмен веществ и тем дольше можно прожить. Но команда «Андреа Гейл» оказалась не в особенно холодной воде; это может добавить им пять-десять минут жизни. Да и спасать их всё равно некому. Электрическая активность в их мозге слабеет и слабеет, пока через пятнадцать-двадцать минут не прекращается совсем.

Тело можно уподобить экипажу, который прибегает ко всё более отчаянным мерам, чтобы удержать своё судно на плаву. В конце концов замкнул последний провод, последний кусок палубы ушёл под воду. Тайн, Пьер, Салливан, Моран, Мёрфи и Шатфорд мертвы.

Альберт Джонстон на «Мэри Ти», в пятидесяти милях к югу от оконечности банки, попадает в шторм через несколько часов после «Андреа Гейл» — но удар не слабее. Первый признак — чудовищный треск помех в УКВ-эфире, а потом приходит ветер: тридцать, сорок, пятьдесят узлов, и наконец срывает анемометр с буя №44138. Буй расположен примерно в пятидесяти милях к северо-западу от Джонстона и успевает зафиксировать пятьдесят шесть узлов, прежде чем кривая сваливается в ноль на дне диаграммы. Скорость ветра над гребнями волн, вне зоны помех, вероятно, раза в полтора выше. Центр циклона проходит мимо Джонстона поздно вечером 18-го и продолжает загибаться обратно к побережью весь следующий день. Это смещение избавляет Джонстона от худшего. И, по его собственному убеждению, спасает ему жизнь.

Джонстон идёт малым ходом против ветра и волн, пока не наступает ночь, а потом разворачивается и бежит по ветру. Он не хочет рисковать — напороться на волну-убийцу в темноте и лишиться окон рубки. Ранним утром 29 октября он скользит по ветру вниз по склонам огромных валов, вдоль языка холодного Лабрадорского течения, а на рассвете снова разворачивается и пробивается на север. Ему нужно набрать достаточно морского пространства, чтобы не попасть в Гольфстрим, когда следующей ночью он снова побежит на юг. На второй день экипаж пробирается на палубу — проверить люки рыбного трюма и лазарета, подтянуть крепления якоря. Вышло солнце, тускло блестящее на зелёной поверхности океана, и ветер воет с востока, заставляя ванты стонать и срывая длинные полосы пены, которые несутся по воздуху. Радиоволны настолько увязают в перенасыщенном влагой воздухе, что радар перестаёт работать; в какой-то момент из ниоткуда возникает неопознанный японский ярусник, прожектор шарит в полумраке, и проходит в нескольких сотнях ярдов от «Мэри Ти». На крутых волнах она не успевает задрать нос и пробивает водяную стену насквозь. Над водой видна только рубка, а потом медленно, неудержимо нос снова всплывает. Два судна проходят мимо друг друга без единого слова и знака — не в состоянии связаться, не в силах помочь друг другу, каждое прокладывает свой курс через ад.

За исключением этой единственной вылазки на палубу для проверки рыбного трюма, экипаж не покидает коек, а Джонстон прикован к полу рубки — борется со штурвалом и делает пометки в судовом журнале. Его записи скупы, телеграфны — описания нескончаемого хаоса снаружи. «Ветер СВ 80–100 усилился, когда мы проходили западный край глаза», — записывает он 29-го. «Волны 20–30 футов. Опасный шторм, движение В 15 уз, дрейф стационара ЮЗ, слияние с Грейс». Джонстон — один из самых подкованных в метеорологии капитанов промыслового флота, и он не спускает глаз с урагана «Грейс», который тихо подкрадывался вдоль побережья. В восемь утра 29-го «Грейс» сталкивается с холодным фронтом, как и предсказывалось, и её отбрасывает обратно в открытое море. Она движется очень быстро, несёт ветер в восемьдесят узлов и тридцатифутовые волны. Теперь она — полноценный игрок, важный, пусть и угасающий элемент атмосферной машины, собирающейся к югу от острова Сейбл. «Грейс» пересекает сороковую параллель в тот же день, и в восемь вечера 29 октября ураган «Грейс» врезается в шторм у острова Сейбл.

Эффект мгновенный. Тропический воздух — своего рода метеорологический катализатор, способный вздуть другую штормовую систему до небес, и в считанные часы после встречи с ураганом «Грейс» градиент давления вокруг шторма превращается в подобие обрыва. Синоптические карты изображают барометрическое давление так же, как топографические — высоту, и в обоих случаях чем теснее линии, тем круче перепад. На синоптических картах Большой Ньюфаундлендской банки за ранние часы 30 октября изобары сходятся в одну чёрную массу с северной стороны шторма. Шторм с плотно сжатыми изобарами — это шторм с крутым градиентом давления, и ветер устремляется вниз по этому склону с особенной яростью. В случае шторма у острова Сейбл ветер начинает втягиваться в область низкого давления со скоростью до ста миль в час. Как сухо выразился доклад NOAA о катастрофе год спустя: «Опасный шторм, предсказанный ранее, стал реальностью».

Единственное утешение подобных зимних штормов для жителей побережья — они, как правило, движутся с запада на восток, в открытое море. Это значит, что скорость их перемещения вычитается из скорости ветра: ветер в семьдесят узлов от шторма, уходящего со скоростью двадцать узлов, фактически становится пятидесятиузловым. Верно и обратное — скорость перемещения прибавляется к скорости ветра, — но на Восточном побережье такого почти никогда не происходит. Атмосферное движение в средних широтах целиком направлено с запада на восток, и погодной системе почти невозможно преодолеть его. Штормы могут какое-то время вихлять к северо-востоку или юго-востоку, но идти против струйного течения они не способны. Для этого нужно невероятное совпадение переменных, третья шестерня в грандиозном механизме небесной машины.

Как правило, для этого нужен ураган.

К 30 октября шторм у острова Сейбл прочно зажат между остатками урагана «Грейс» и канадским антициклоном. Как всякое массивное тело, ураган с трудом останавливается, и его вращение против часовой стрелки продолжается ещё долго после того, как внутренние структуры распались. Канадский антициклон тем временем всё ещё вращается по часовой стрелке, нагнетая плотный холодный воздух. Эти две системы работают как гигантские шестерни, которые подхватывают шторм и выдавливают его на запад. Это называется ретроградным движением — акт метеорологического неповиновения, который случается при крупных штормах, возможно, раз в сто лет. Уже 27 октября суперкомпьютеры «Крэй» в Мэриленде показывали, что шторм развернётся обратно к побережью; двумя днями позже Боб Кейс сидел в своём кабинете и наблюдал именно это на спутниковых снимках GOES. Метеорологи видят совершенство в странных вещах, и сцепление трёх совершенно независимых погодных систем, порождающее событие, случающееся раз в столетие, — одна из них. «Боже мой, — подумал Кейс, — это идеальный шторм».

В результате этого чудовищного совпадения основная масса промыслового флота — далеко, у Фламандской шапки — оказывается вне зоны основного удара, зато всем, кто ближе к берегу, приходится несладко. 105-футовый «Мистер Саймон», в ста милях к западу от Альберта Джонстона, получает пробоину в кормовой двери, его рубку заливает, а крепления якоря срывает. Якорь начинает метаться по палубе, и одному из матросов приходится выбраться наружу и обрубить его. «Лори Дон-8» теряет антенны, а потом волна бьёт в дыхательные трубы и глушит один из двигателей. Южнее вдоль побережья ещё хуже. Балкер «Игл» попадает в серьёзную переделку у берегов Каролины, вместе с сухогрузом «Стар Балтик», — оба кое-как добираются до порта с тяжёлыми повреждениями. Девяностофутовая шхуна «Энн Кристин», построенная 123 года назад, тонет у побережья Делавэра, и её экипаж приходится снимать вертолётами Береговой охраны. Балкер «Зара», всего в пятидесяти милях к югу от «Андреа Гейл», получает девяностофутовые волны через палубу, которые срезают стальные болты, крепящие иллюминаторы. Тридцать тонн воды заливают матросскую столовую, прорываются в офицерскую, сносят стальную переборку, прорубают ещё две стены, затапливают матросские кубрики, стекают по трапу и убивают двигатель. Длина «Зара» — 550 футов.

А парусное судно «Сатори» в одиночестве у входа в пролив Грейт-Саут-Ченнел начинает проигрывать борьбу за плавучесть. Карен Стимпсон скорчилась у штурманского стола и слушает утренний прогноз NOAA во вторник: «ОДИН ИЗ ХУДШИХ ШТОРМОВ ПОСЛЕ МЕТЕЛИ 78-ГО, УЖЕ ТРИ ДЕСЯТКА СУДОВ ВЫБРОШЕНЫ НА БЕРЕГ ИЛИ ПОТОПЛЕНЫ У НАУСЕТ-БИЧ. СУДОВЫЕ СВОДКИ О ВОЛНАХ В 63 ФУТА — ВЕРОЯТНО, ЗАВЫШЕНЫ, НО УКАЗЫВАЮТ НА НАДВИГАЮЩИЕСЯ ПРОБЛЕМЫ. ВЫПУЩЕНО ШТОРМОВОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О СИЛЬНОМ ПРИБОЕ, НЕСМОТРЯ НА ВРЕМЕННОЕ ЗАТИШЬЕ В ВЕТРОВОМ ПОЛЕ».

Вместо того чтобы стихать, как уверял Леонард, шторм только усиливается; волны тридцатифутовые, ветер приближается к ураганной силе. Лодку беспомощно валит на борт всякий раз, когда волна бьёт в бок. «Нас так трепало — голова моталась, как на шарнире, — говорит Стимпсон. — Всё летало, каждая волна швыряла нас через всю каюту. Лодка могла начать разваливаться в любую минуту». Байлэндер отказывается выходить на палубу, а Леонард свернулся на койке, мрачный и молчаливый, украдкой прикладываясь к бутылке виски. Стимпсон надевает на себя всю одежду, какая есть, поднимается по узкому трапу и пристёгивается к страховочному тросу.

Что бы она ни делала — привязывала ли румпель, бежала ли по ветру, убирала ли стаксель — ей не удаётся совладать с лодкой. Несколько раз палубные волны рвут её на всю длину страховки. Стимпсон знает: если не держать нос к ветру, их опрокинет, и решает, что другого выхода нет — надо запускать мотор. Она спускается вниз спросить у Леонарда, сколько топлива, но каждый раз он отвечает по-разному. Плохой знак — и для уровня топлива, и для состояния Леонарда. Но топливо — не единственная проблема, замечает Леонард; есть ещё и сам винт. На такой волне винт то и дело вылетает из воды и раскручивается до запредельных оборотов; рано или поздно подшипники сгорят.

Пока Леонард объясняет тонкости кавитации, происходит первый оверкиль. Волна бьёт «Сатори»

в борт и кладёт мачту на воду; весь экипаж летит к дальней стене. Консервные банки как снаряды разлетаются по камбузу, в каюту хлещет вода. Сначала Стимпсон думает, что корпус разошёлся — это смертный приговор, — но воду просто вышибло через главный люк. Обломки и битое стекло усеивают каюту, штурманский стол залит. Коротковолновая рация мертва, УКВ под вопросом.

Почти весь опыт Стимпсон — с деревянными лодками; в непогоду они обычно расходятся по швам и тонут. Стеклопластик намного прочнее, но и у него есть пределы. Стимпсон просто не знает, где эти пределы. Нет никакого способа удержать лодку носом к волнам, никакого способа уменьшить удары. Даже если УКВ может передать сигнал бедствия — а знать наверняка невозможно, — радиус действия всего несколько миль. А они в пятидесяти милях от берега. Между волнами, между ударами Стимпсон кричит: «Надо готовить аварийную сумку! На случай, если придётся покинуть судно!»

Байлэндер, обрадованная хоть какому-то делу, роется в обломках на полу и набивает морской мешок консервами, бутылками воды, одеждой и проволочной нарезкой для сыра. «Сью, нарезка нам не нужна, мы можем зубами откусывать!» — говорит Стимпсон, но Байлэндер только мотает головой. «Я читала об этом — именно мелкие удобства решают всё! Рэй, где подушки с сидений?» Пока они собирают аварийную сумку, их кладёт на борт во второй раз. На этот раз сильнее, и лодка долго не выпрямляется. Стимпсон и Леонард поднимаются с пола, в синяках и оглушённые, а Байлэндер высовывает голову из люка — осмотреть палубу. «Боже мой, Карен! — кричит она. — Спасательного плота нет!»

«Я забилась в угол и обложилась мягкими вещами, — говорит Стимпсон, — и с фонариком минут десять писала прощальные записки, засунула их в пакет с застёжкой и спрятала в одежду. Это была самая нижняя точка. Ни с кем связи, глухая ночь — а ночная темнота несёт свой собственный ужас — и ощущение, что дальше будет только хуже. Но вот что странно. Никакой сентиментальности, времени на страх не было. Для меня страх — это два часа ночи, ты идёшь по городской улице и кто-то крадётся за тобой, — вот это ужас, который не описать словами. А то, что происходило, — это был не такой ужас. Это было мрачное осознание реальности, судорожный поиск, что делать дальше, решимость выжить и не дать погибнуть другим, и сквозь всё это — тёмный, грохочущий, бьющий со всех сторон мрак лодки. Но это не был ужас, который не описать словами. У меня просто было всепоглощающее ощущение: мы не выберемся».

Стимпсон не знает, но Байлэндер приклеивает паспорт скотчем к животу — чтобы тело можно было опознать. Обе женщины к этому моменту готовы к смерти. Закончив прощальные записки, Стимпсон говорит Леонарду, что пора передавать «мэйдей». «Мэйдей» — от французского venez m'aider, «придите на помощь», — и по сути означает, что люди на борту потеряли всякую надежду. Теперь их может спасти только кто-то другой. Леонард неподвижен на койке. «Ладно», — говорит он. Стимпсон выбирается в кокпит, а Байлэндер садится за штурманский стол — попробовать оживить УКВ.

В 23:15 29 октября грузовое судно у Лонг-Айленда ловит в эфире перепуганный женский голос: «Это «Сатори», «Сатори», координаты 39 градусов 49 минут северной, 69 градусов 52 минуты западной, нас трое, это мэйдей. Если кто-нибудь нас слышит, передайте наши координаты Береговой охране. Повторяю, это мэйдей, если кто-нибудь нас слышит, передайте координаты Береговой охране...»

Сухогруз «Голд Бонд Конвейор» передаёт сообщение оперативному центру Береговой охраны в Бостоне, а тот связывается с катером Береговой охраны «Тамароа» в гавани Провинстаун. «Тамароа» только что вернулась с банки Джорджес, где проводила выборочные проверки рыболовного флота, и теперь пережидает непогоду в огромной согнутой руке мыса Код. Маленький реактивный «Фалкон» поднимается с авиабазы мыса Код, а «Тамароа» — 1600 тонн, 205 футов — снимается с якоря в полночь и идёт прямо в глотку шторма.

Экипаж «Сатори» не может знать, работает ли рация, — им остаётся только повторять «мэйдей» и надеяться. И даже если рация работает, сигнал можно услышать только в двух-трёх милях. Немало для такой ночи. Байлэндер, заклинившись за штурманским столом, полчаса передаёт их имя и координаты — без единого ответа; насколько она понимает, они одни. Она продолжает — что ещё остаётся? — а Стимпсон возвращается на палубу, пытаясь удержать «Сатори» носом к волнам. Она там недолго, когда сквозь рёв шторма слышит звук самолёта — то нарастающий, то пропадающий. Она лихорадочно озирается в темноте, и через минуту реактивный «Фалкон», идущий низко под облаками, проносится над головой и выходит на связь с Байлэндер по УКВ. «Сью была так возбуждена, что почти смеялась, — говорит Стимпсон, — а я нет. Помню, я не чувствовала ни восторга, ни облегчения — скорее ощущение, что я мгновенно вернулась в мир живых».

Пилот «Фалкон» кружит чуть ниже кромки облаков и обсуждает по УКВ с Байлэндер дальнейшие действия. «Тамароа» будет ещё через двенадцать часов, и им нужно удержать лодку на плаву до её прихода, даже если придётся угробить мотор. Больше нельзя рисковать оверкилями. Байлэндер, вопреки воле Леонарда, наконец щёлкает стартером, и, к её изумлению, мотор заводится. Со штормовым стакселем и работающим винтом они могут выбирать несколько градусов к ветру. Немного, но достаточно, чтобы волны не разворачивали их бортом.

Всю ночь пилот «Фалкон» кружит над ними, заверяя Байлэндер, что они выберутся живыми. Стимпсон стоит у штурвала, а Леонард лежит на койке, размышляя о неминуемой потере судна. Когда придёт «Тамароа», ему придётся покинуть лодку — для капитана это почти немыслимый шаг. «Сатори» — его дом, его жизнь, и если он позволит Береговой охране снять его, он, скорее всего, никогда больше её не увидит. Во всяком случае, целой. Где-то в ту ночь, лёжа на койке в ожидании рассвета, Рэй Леонард решает, что не сойдёт с лодки. Женщины могут уйти, если хотят, а он доведёт судно до порта.

Всю ночь «Тамароа» пробивается сквозь шторм. Она — бульдог среди кораблей, построена во Вторую мировую для буксировки повреждённых линкоров и способна «утащить всё, что держится на воде», согласно её документации. Но волны так высоки, что больше трёх-четырёх узлов не выжать — примерно скорость пешехода. На больших валах она зарывается носом в гребень, замирает и вылетает с другой стороны — брызги срывает с мостика, а зелёная вода потоком хлещет из шпигатов. Она пересекает залив Кейп-Код, проходит каналом, оставляет острова Элизабет по левому борту и наконец заворачивает за Мартас-Винъярд. Коммандер Лоуренс Брудницки, старший офицер на борту, рассчитывает, что они прибудут на место поздно следующим днём; экипаж «Сатори» должен продержаться до тех пор. У них нет ни спасательного плота, ни спасательных костюмов, а ближайшая вертолётная база — в часе лёта. Если «Сатори» пойдёт ко дну, экипаж погибнет.

Брудницки не может говорить напрямую с «Сатори», но может передавать сообщения через «Фалкон», кружащий над ними. И судно, и самолёт также на связи с командным центром Первого округа в Бостоне — Ди Комсен, как его называют в отчётах Береговой охраны. Ди Комсен отвечает за координацию всех судов и воздушных средств Береговой охраны на спасательной операции и за выработку наиболее безопасной стратегии эвакуации людей с судна. Каждое решение должно быть одобрено ими. Поскольку «Сатори» пока не тонет, они решают, что «Фалкон» будет прикрывать её до прихода «Тамароа», а затем экипаж снимут на плоту. Воздушная эвакуация в таких условиях может быть опаснее, чем оставаться на судне, поэтому к ней прибегают в крайнем случае. С рассветом «Фалкон» сменит спасательный вертолёт H-3, и H-3 будут дежурить посменно до подхода «Тамароа». Время полёта вертолёта ограничено — обычно около четырёх часов, — но в случае необходимости он может поднять людей из воды. Реактивный «Фалкон» для людей в воде почти бесполезен — разве что кружить над ними и смотреть, как они тонут.

Из журнала инцидентов Ди Комсен:

2:30 — у пар. судна кончается топливо, рекомендуем держать «Фалкон» на месте до подхода «Тамароа». 5:29 — «Фалкон» потерял связь с судном, низкий заряд батарей, судно принимает воду. Помпы справляются, но работают от электричества.

7:07 — «Фалкон» на месте, судно обнаружено. Топлива на шесть часов. Люди на борту напуганы.

H-3 прибывает на место около 6:30 и тратит полчаса только на поиски «Сатори». Условия настолько плохи, что она пропала с радара «Фалкон», и пилот H-3 замечает её в полосах пены чуть ли не в упор. «Фалкон» отходит к юго-западу, чтобы подготовить сброс спасательного плота, а H-3 зависает прямо над лодкой. В таких условиях пилот «Фалкон» не сможет прицелиться по такой маленькой цели, как парусник, поэтому H-3 служит ориентиром. «Фалкон» заходит на скорости 140 узлов, радар захватил вертолёт, в последний момент H-3 уходит в сторону и самолёт сбрасывает груз. Пилот проносится над мачтой «Сатори», а второй пилот выталкивает два контейнера с плотами через люк в полу. Плоты связаны длинным нейлоновым фалом, и, падая, они разлетаются в стороны, плюхаясь в воду по обе стороны от «Сатори». Фал, сброшенный с двухсот футов в ураганный ветер, ложится прямо в руки Байлэндер.

H-3 висит над ними, пока экипаж «Сатори» подтягивает контейнеры, но оба плота взорвались при ударе о воду. На концах фала ничего нет. «Тамароа» ещё в пяти часах хода, а шторм развернулся и подошёл на пару сотен миль к побережью; за следующие двадцать четыре часа он пройдёт прямо над «Сатори». Дневная спасательная операция в таких условиях трудна, а ночная исключена. Если экипаж «Сатори» не снимут в ближайшие часы, есть большая вероятность, что их не снимут вообще. Ближе к полудню прибывает второй H-3, и пилот, лейтенант Клоссон, объясняет ситуацию Рэю Леонарду. Леонард передаёт по рации, что не покинет судно.

Неясно, серьёзен ли Леонард или просто пытается сохранить лицо. В любом случае Береговая охрана не намерена с этим мириться. Два вертолёта, два реактивных «Фалкон», катер среднего радиуса действия и сотня лётчиков и моряков уже задействованы в операции; экипаж «Сатори» снимают прямо сейчас. «Владелец отказывается покидать судно, говорит, что раньше ходил через ураганы», — фиксирует журнал инцидентов Комсен в 12:24. «„Тамароа" запрашивает статус „явно небезопасного плавания", чтобы владельца-шкипера можно было снять принудительно».

«Явно небезопасное плавание» означает, что судно признано неприемлемым риском для экипажа и окружающих, и Береговая охрана получает законное право приказать всем покинуть борт. Коммандер Брудницки выходит на связь с Первым округом и запрашивает этот статус для «Сатори»; в 12:47 запрос удовлетворён. «Тамароа» уже в нескольких милях, в зоне действия УКВ, и Брудницки вызывает Леонарда по рации и сообщает, что выбора у него нет. Все покидают судно. В 12:57 дня, через тринадцать часов после снятия с якоря, «Тамароа» выныривает из волн.

Вокруг «Сатори» кружит немало техники. «Фалкон», H-3, «Тамароа» и сухогруз «Голд Бонд Конвейор», который нарезает круги вокруг «Сатори» с первого сигнала бедствия. Техника — не проблема; проблема — время. До темноты три часа, и улетающий пилот H-3 не верит, что «Сатори» переживёт ещё одну ночь. Кончится топливо, лодку начнёт класть на борт, и в конце концов она развалится. Экипаж окажется в воде, и пилот вертолёта откажется спускать спасателя, потому что не сможет гарантировать его возвращение. Останется «Тамароа» — подойти к плавающим людям и втащить их на борт, но в этих волнах это почти невозможно. Сейчас или никогда.

Единственный способ снять их, решает Брудницки, — перебросить на «Тамароа» в одном из маленьких «Эйвонов». «Эйвоны» — двадцатиоднофутовые надувные шлюпки с жёстким днищем и подвесным мотором; одна из них могла бы дойти до «Сатори», передать спасательные костюмы, а потом вернуться за экипажем. Если кто-то окажется в воде, он хотя бы будет в костюме и на плаву. Манёвр не особо сложный, но никто не проделывал его в подобных условиях. Никто таких условий и не видел. В 13:23 команда «Тамароа» собирается у шлюпбалок левого борта, трое садятся в «Эйвон», и шлюпку спускают на воду.

С самого начала всё идёт наперекосяк. То, что считается затишьем между волнами, на деле представляет собой перепад от гребня до подошвы в тридцать-сорок футов. Старший боцман Томас Амидон спускает «Эйвон» до середины, следующая волна подбрасывает его, он не успевает за провалом и падает в свободном полёте до конца троса. Подъёмное ухо вырывает из крепления, Амидона едва не выбрасывает за борт. Он возвращается на место, заканчивает спуск и отходит от «Тамароа».

Волны вдвое выше «Эйвона». С мучительной медлительностью он пробивается к «Сатори», подходит нос к корме, и один из матросов бросает на палубу три спасательных костюма. Стимпсон хватает их и раздаёт, но Амидон не успевает отойти. Парусник взлетает на волне, обрушивается на «Эйвон» и пробивает одну из воздушных камер. Дальше всё происходит очень быстро: нос «Эйвона» складывается, волна заливает шлюпку по планширь, мотор глохнет, и она отстаёт за кормой. Амидон отчаянно пытается завести мотор и наконец ему удаётся, но они по пояс в воде, а шлюпка покалечена. Они не могут вернуться на «Тамароа», не говоря уж о том, чтобы спасти экипаж «Сатори». Теперь спасать нужно шестерых, а не троих.

Экипаж H-3 наблюдает за всем этим с недоверием. Они висят на двух часах, люк открыт, почти над самыми гребнями. Видно, как покалеченная шлюпка тяжело тащится по волнам и «Тамароа» раскачивается с креном под девяносто градусов. Наконец пилот Клод Хессел выходит на связь и говорит Брудницки и Амидону, что, возможно, есть другой способ. Он не может поднять экипаж «Сатори» прямо с палубы — мачта мотается слишком сильно и может захлестнуть подъёмный трос. Это утянет H-3 прямо на лодку. Но он может спустить спасателя-пловца, который будет снимать людей по одному и поднимать на лебёдке. Это лучший шанс, и Брудницки это понимает. Он согласовывает с Первым округом и даёт добро.

Спасатель-пловец на вертолёте Хессела — Дэйв Мур, три года в деле, ни одной крупной операции за плечами. («Настоящие случаи выпадают нечасто — обычно кто-нибудь перехватывает, — говорит он. — Если парусник попадёт в беду далеко в море, обычно достаётся нам, а так — сплошная мелочёвка».) У Мура — мальчишеская красота: квадратная челюсть, голубые глаза, широкая открытая улыбка. Тело плотное, компактное, скорее тюленье, чем атлетическое. Его профессия появилась после того, как в середине 1980-х у Нью-Йорка затонул танкер. Вертолёт Береговой охраны висел над водой, но стояла зима, и экипаж танкера был настолько переохлаждён, что не мог забраться в подъёмную корзину. Все утонули. Конгресс решил, что с этим надо что-то делать, и Береговая охрана переняла программу спасателей-пловцов у флота. Муру двадцать пять лет; он родился в тот год, когда Карен Стимпсон окончила школу.

Мур уже в неопреновом гидрокостюме. Он натягивает носки и капюшон, пристёгивает ласты, опускает маску с трубкой на лицо, потом с трудом влезает в неопреновые перчатки. Застёгивает спасательный жилет и подаёт знак бортинженеру Врисману, что готов. Врисман, перегораживавший рукой проём люка, отступает, и Мур приседает у края. Это значит, что они на «десять и десять» — десять футов высоты, десять узлов скорости. Мур, уже отключённый от переговорного устройства, руками показывает Врисману последние поправки, тот передаёт их пилоту. Вот оно. Мур готовился к этому три года. Час назад он стоял в очереди на обед на базе. Теперь он прыгает в преисподнюю.

Хессел удерживает низкое зависание, лодка — на два часа. Мур видит экипаж, сбившийся в кучку на палубе, и «Сатори», медленно и тяжело режущую волны. Врисман сидит рядом с Муром у лебёдки, авионик Эйрс — за вторым пилотом, с рацией и поисковым оборудованием. Оба в лётных комбинезонах и шлемах, подключены к бортовой связи. Время — 14:07. Мур выбирает просвет между волнами, делает глубокий вдох и прыгает.

Десять футов свободного падения, входит в воду ногами, руки по швам. Выныривает, продувает трубку, поправляет маску и плывёт к «Сатори». Вода тёплая — они в Гольфстриме — и волны так огромны, что кажется, будто плывёшь вверх и вниз по склонам холмов, а не через отдельные валы. Иногда ветер срывает гребень, и приходится нырять под лавину пены, прежде чем плыть дальше. «Сатори» появляется и исчезает за волнами, H-3 грохочет над головой, роторы вдавливают в море плоское пятно воды, похожее на лист кувшинки. Врисман тревожно следит в бинокль из люка, пытаясь оценить, насколько реально вернуть Мура в вертолёт. В конечном счёте именно бортинженер принимает решение о спуске пловца, и именно он отвечает за безопасный подъём всех обратно на борт. Если у него есть сомнения — Мур не прыгает.

Мур отчаянно плывёт несколько минут, потом поднимает глаза на Врисмана и качает головой. Лодка идёт под мотором, и догнать её невозможно, не в таких волнах. Врисман спускает корзину, и Мур забирается обратно. Он уже готов подняться, когда приходит волна.

Огромная, с пенным гребнем, футов пятьдесят-шестьдесят. Она обрушивается на Мура и погребает его вместе с корзиной. Врисман считает до десяти, прежде чем Мур наконец выныривает сквозь пену — всё ещё в корзине. Но она уже не на тросе лебёдки; её сорвало с крюка, и она просто болтается в воде. У Мура такое туннельное зрение, что он не замечает этого; просто сидит и ждёт подъёма. Наконец до него доходит, что никуда он не поднимается, — он подплывает с корзиной к тросу и цепляет её обратно. Забирается внутрь, и Врисман поднимает его наверх.

На этот раз они действуют иначе. Хессел подводит вертолёт на пятьдесят футов к «Сатори» и показывает доску с надписью «Канал 16». Байлэндер спускается вниз, и когда Хессел выходит с ней на связь по УКВ, он объясняет, что они будут снимать людей из воды. Нужно надеть спасательные костюмы, привязать румпель и прыгнуть за борт. Оказавшись в воде, держаться вместе и ждать, пока Мур подплывёт. Он будет сажать их в подъёмную корзину и поднимать по одному.

Байлэндер поднимается на палубу и передаёт инструкции остальным. Мур смотрит в бинокль, как они натягивают костюмы и пытаются заставить себя перешагнуть через борт. Сначала один перекидывает ногу через леер, потом другой, и наконец все трое плюхаются в воду. Проходит четыре-пять минут, пока они решаются. У Леонарда в руке сумка, и в момент прыжка он теряет хватку и оставляет её на палубе. Там все его личные вещи. Он гребёт вдоль корпуса и наконец бьёт себя кулаком по голове, когда понимает, что сумка потеряна навсегда. Мур наблюдает за этим и думает, не будет ли Леонард проблемой в воде.

Мур снимает капюшон и перчатки — вода слишком тёплая — и опускает маску на лицо. Вот оно; если не сейчас, то уже никогда. Хессел выводит «Сатори» на шесть часов, выстраиваясь по маленькому зеркалу заднего вида, и снижается. Тонкая работа. Наконец он даёт Муру отмашку, и Мур делает глубокий вдох и отталкивается. «Они спустили Мура, и он буквально пролетел по воде, скользя к нам, — говорит Стимпсон. — Подплывает и говорит: «Привет, я Дэйв Мур, ваш спасатель-пловец, как дела?» А Сью отвечает: «Спасибо, а у вас?» Очень учтиво. Потом он спрашивает, кто первый, и Сью говорит: «Я». И он схватил её за спинку костюма и полетел обратно по воде».

Мур помогает Байлэндер забраться в корзину, и через двадцать секунд она в вертолёте. От прыжка до подъёма — пять минут (авионик Эйрс записывает всё в журнал лебёдки). Следующий подъём, Стимпсон, занимает две минуты, Леонард — три. Леонард настолько подавлен, что висит в воде мёртвым грузом; Муру приходится запихивать его в корзину и заталкивать ноги. Мур поднимается последним, ступает обратно в вертолёт в 14:29. Они были на месте чуть больше двух часов.[1]

Мур начинает снимать снаряжение и уже стянул гидрокостюм до пояса, когда замечает, что вертолёт никуда не летит. Он висит у левой раковины «Тамароа». Мур надевает лётный шлем и слышит, как «Тамароа» говорит Хесселу подождать — нужно ещё поднять экипаж «Эйвона». «Господи», — думает он. Мур натягивает снаряжение обратно и занимает позицию у люка. Хессел решает снова снимать людей из воды, и Мур наблюдает, как трое береговых охранников берутся за руки и нехотя покидают шлюпку. Даже издалека видно, что они нервничают. Хессел снижается и снова ловит их в зеркало заднего вида — еле различимая цель. Мур получает кивок и прыгает в третий раз; теперь он действует как отлаженный механизм, и вся операция занимает десять минут. Каждый спасённый береговой охранник, попадая в вертолёт, показывает Стимпсон большой палец. Мур поднимается последним — «на голом крюке», как сказано в отчёте, — и Врисман втаскивает его в проём. H-3 закладывает вираж, опускает нос и берёт курс домой.

«Когда меня подняли в вертолёт, помню, все вглядывались в наши лица — мои и Сью — чтобы убедиться, что мы в порядке, — говорит Стимпсон. — Помню эту напряжённость, она поразила меня. Эти ребята были на взводе, но при этом по-человечески тёплые — настоящая человечность. Брали за плечи, смотрели в глаза и говорили: «Я так рад, что вы живы, мы были с вами прошлой ночью, мы молились за вас. Мы за вас переживали». Когда ты на стороне спасающих, ты очень остро чувствуешь жизнь и смерть, а когда тебя спасают — просто какое-то оцепенелое осознание. В какой-то момент я перестала ясно видеть опасность, и всё слилось в поток переживаний и наблюдений».

Стимпсон не спала сорок восемь часов, бо́льшую часть — на палубе. Начинается бред. Она оседает в подвесное сиденье в хвосте вертолёта и смотрит на океан, который чуть не поглотил её. «Я видела удивительные вещи; я видела Египет и знала, что это Египет, — говорит она. — И видела глиняных животных, они стояли на зелёных пастбищах, как в Эдемском саду. Я различала и глиняных животных, и прекрасных живых, жующих траву. И я всё время видела города, которые узнавала как ближневосточные».

Пока Стимпсон то погружается в галлюцинации, то выныривает из них, H-3 пробивается домой сквозь встречный ветер в семьдесят узлов. До базы — час сорок. В трёх милях от Мартас-Винъярд экипаж видит внизу ещё один вертолёт Береговой охраны, садящийся на безлюдный клочок земли — остров Номанс. Флоридский ярусник «Мишель Лейн» сел на мель с грузом меч-рыбы, и его команда провела ночь под перевёрнутым спасательным плотом на берегу. За ними отправили H-3 с авиабазы мыса Код, и Хессел пролетает мимо как раз в момент посадки.

Хессел приземляется в 16:40 на авиабазе мыса Код, второй H-3 — через несколько минут. (При посадке на Номансе, как выяснилось, воздушный поток от винтов перевернул плот и ударил одного из рыбаков, лишив его сознания. Его подняли на носилках Стокса.) Уже почти темно; дождь косо бьёт в лучах прожекторов на лётном поле, и сосновый кустарник темнеет во все стороны, насколько хватает глаз. Шестерых спасённых проводят мимо телекамер и ведут наверх в раздевалки. Стимпсон и Байлэндер стаскивают спасательные костюмы, и Байлэндер сворачивается на диване, а Стимпсон спускается обратно. Сам факт, что она жива, так её взвинтил, что она не может усидеть на месте. Береговые охранники собрались с журналистами в маленькой телевизионной комнате, и Стимпсон заходит туда и находит Леонарда, сидящего на полу, прислонившись к стене. Он не говорит ни слова.

Он не хотел уходить с лодки, объясняет Стимпсон местному репортёру. Это был его дом, и всё, что он имел, было на ней.

Дэйв Кулидж, пилот «Фалкон», летавший прошлой ночью, подходит к Стимпсон и жмёт ей руку. Сверкают вспышки. «Мы так рады вас видеть, — говорит он. — Ночь была длинной, я боялся, что вы не выкарабкаетесь». Стимпсон отвечает с достоинством: «Когда мы услышали вас по рации, мы сказали: да, мы выберемся. Мы не погибнем здесь так, чтобы никто не знал».

Репортёры постепенно расходятся, Леонард уходит наверх. Стимпсон остаётся и отвечает на вопросы спасателей, которых очень интересуют отношения между Леонардом и двумя женщинами. «Его реакции были не совсем такими, как мы ожидали», — признаётся один из охранников. Стимпсон объясняет, что они с Байлэндер плохо знают Леонарда — познакомились через своего начальника.

— Мы с Сью несколько месяцев работали без перерыва, — говорит она. — Этот рейс должен был стать нашим отпуском.

Пока они разговаривают, звонит телефон. Один из пилотов «Фалкон» идёт ответить. «Во сколько это было?» — говорит он, и все в комнате замолкают. «Сколько их было? Координаты?»

Береговые охранники молча поднимаются и выходят, и через минуту Стимпсон слышит, как спускают воду в туалетах. Когда они возвращаются, один из них спрашивает пилота «Фалкон», где упали.

— К югу от Монтока, — отвечает тот.

Охранники застёгивают лётные комбинезоны и один за другим выходят за дверь. Только что спасательный вертолёт рухнул в океан в пятидесяти милях от берега, и теперь пятеро национальных гвардейцев в воде.

«Я не знала, что что-то не так, просто знала, что «Андреа Гейл» должна вот-вот вернуться, — говорит Крис Коттер, подруга Бобби Шатфорда. — Я легла спать, и перед рассветом мне приснился сон. Я на лодке, всё серое и мерзкое, качает и мотает, и я кричу: БОББИ! БОББИ! Никто не отвечает, я обхожу лодку, спускаюсь в рыбный трюм и начинаю копать. Слизь, водоросли, какая-то мерзость, я в истерике, ору, зову Бобби, и наконец добираюсь — и нахожу его руку. Хватаю его и понимаю, что он мёртв. А потом — пробуждение».

Утро 30 октября; от «Андреа Гейл» нет вестей уже больше тридцати шести часов. Шторм сжался так плотно, что мало кто в Глостере — всего в нескольких сотнях миль от центра — представляет, что творится в океане. Крис лежит в постели, пытаясь стряхнуть сон, потом встаёт и плетётся на кухню. Из её квартиры виден залив Ипсвич, и Крис смотрит, как вода — холодная и серая, как гранит, — бьётся о гранитные берега мыса Энн. Воздух тёплый, но дурной ветер заходит по всему компасу, и Крис садится за кухонный стол наблюдать. Никто ничего не говорил о шторме, в новостях ничего не было. Крис курит сигарету за сигаретой, глядя на непогоду, наползающую с моря, — и так и сидит, когда в дверь стучит Сьюзан Браун.

Сьюзан — жена Боба Брауна. Она выписывает зарплатные чеки для «Сигейл Корпорейшн» — так называется компания Брауна — и на прошлой неделе по ошибке выдала Крис чужой чек. Она отдала ей чек Мёрфи, который был больше, чем у Бобби Шатфорда, и теперь пришла исправить ошибку. Крис впускает её и сразу чувствует: что-то не так. Сьюзан неловко ёрзает, оглядывается, не смотрит в глаза.

— Послушай, Крис, — наконец говорит Сьюзан. — У меня плохие новости. Не знаю, как это сказать. Мы не можем выйти на связь с «Андреа Гейл».

Крис сидит в оцепенении. Она ещё в том сне — в тёмной, склизкой вони рыбного трюма — и новость только подтверждает то, что она уже знает: он мёртв. Бобби Шатфорд мёртв.

Сьюзан говорит, что они всё ещё пытаются связаться и что, скорее всего, лодка просто потеряла антенны, но Крис знает; нутром чувствует — это конец. Как только Сьюзан уходит, Крис звонит Мэри-Энн Шатфорд, сестре Бобби. Мэри-Энн подтверждает — да, они не могут выйти на связь с лодкой Бобби, — и Крис мчится в «Воронье гнездо», врывается через тяжёлую дверь. Всего десять утра, но люди уже стоят с пивом в руках, с красными глазами, в шоке. Здесь Этель, и другая сестра Бобби, Сьюзан, и его брат Брайан, и Престон, и десятки рыбаков. Ничего не известно наверняка — лодка может быть ещё на плаву, экипаж может дрейфовать на спасательном плоту или пьянствовать в каком-нибудь ньюфаундлендском баре, — но люди тихо готовятся к худшему.

Крис начинает пить сразу. «Мне не хотели рассказывать подробности, потому что я была совершенно невменяема, — говорит она. — Все напились, потому что мы так делаем, а горе только усилило всё, пьёшь и пьёшь, и ревёшь, и пьёшь, мы просто не могли поверить, что их нет. Это было в газетах и по телевизору, а это мой любимый, мой друг, мой мужчина, мой собутыльник, и этого просто не может быть. У меня в голове были картинки, образы: Бобби и Салли и Мёрф с выпученными глазами, понимают, что это последний миг, смотрят друг на друга, и бутылка пошла по кругу, и быстро, потому что они пытаются отключиться, а потом Бобби уносит, и Салли уходит под воду. Но каков был последний миг? Что было самым последним?»

Единственный, кого нет в «Вороньем гнезде», — Боб Браун. Как владелец судна, он, возможно, не чувствует себя там желанным гостем, но у него и дела есть — ему нужно найти лодку. В спальне наверху у него коротковолновая рация, и он вызывает на частоте 2182 оба своих судна со вчерашнего дня. Ни Билли Тайн, ни Линда Гринло не отвечают. «Ну вот», — думает он. В половине десятого, после ещё нескольких попыток, Браун садится в машину и едет двадцать миль на юг по шоссе 128, через серые скалистые холмы Северного берега. Он паркуется у мотеля «Бэнгз-Грант-Инн» в Дэнверсе и входит в конференц-зал — начинается двухдневное заседание Совета по управлению рыбным промыслом Новой Англии. Ветер тяжело гуляет по верхушкам деревьев, прибивает мёртвые листья к сетчатому забору и стряхивает дождь со стального неба. Шторм ещё не пришёл, но дело идёт к тому.

Браун садится в последнем ряду с блокнотом в руках и терпит долгое неинтересное заседание. Кто-то поднимает тему распада Советского Союза на отдельные государства — нужно менять американские рыболовные законы. Другой ссылается на статью в «Бостон Глоуб», где говорится, что популяции трески, пикши и камбалы так низки, что никакие ограничения не помогут — эти виды уже не спасти. Национальная морская рыболовная служба — не единственное учреждение, обладающее научными знаниями в области пелагических вопросов, возражает третий. Заседание наконец прерывается после часа в таком духе, и Боб Браун встаёт, чтобы поговорить с Гейл Джонсон, чей муж Чарли в данный момент в море на банках. Чарли — владелец «Сенека», которая несколько недель назад заходила в Бей-Буллз, Ньюфаундленд, со сломанным коленвалом.

— Ты что-нибудь слышала от мужа? — спрашивает Браун.

— Да, но еле-еле. Он к востоку от банок, у них там скверная погода.

— Знаю, — говорит Браун. — Знаю.

Браун просит её позвонить, если Чарли что-нибудь услышит о его лодках. И торопится домой. Как только приезжает — поднимается в спальню и снова пробует рацию. На этот раз — слава богу — Линда отвечает. Голос еле пробивается сквозь помехи.

— Я не могу связаться с Билли уже пару дней, — кричит Линда. — Я беспокоюсь за них.

— Я тоже, — говорит Браун. — Продолжай вызывать. Я перезвоню.

В шесть вечера, в обычное время связи со своими лодками, Браун последний раз пытается вызвать «Андреа Гейл». Ни звука. Линда Гринло тоже не смогла до них дозваться, как и никто другой во флоте. В 18:15 30 октября, ровно через двое суток после последнего выхода Билли Тайна на связь, Браун звонит в Береговую охрану в Бостоне и сообщает о пропавшем судне. «Боюсь, моя лодка в беде, и я опасаюсь худшего», — говорит он. И добавляет, что от неё не было ни сигналов бедствия, ни сигналов аварийного радиобуя. Она исчезла бесследно. В каком-то смысле это хорошая новость — возможно, она просто потеряла антенны; сигнал бедствия или сработавший EPIRB означали бы совсем другое. Это бы значило наверняка, что что-то пошло не так.

Тем временем историю подхватывают СМИ. По Глостеру ходят слухи, что вместе с «Андреа Гейл» затонула и «Эллисон», и даже «Ханна Боден» может быть в беде. Репортёр из «Ньюс Ченнел Файв» звонит жене Томми Бэрри, Кимберли, и спрашивает об «Эллисон». Кимберли отвечает, что разговаривала с мужем накануне по коротковолновой рации и, хотя еле его слышала, он, похоже, был в порядке. Пятый канал передаёт это в вечерних новостях, и тут же все рыбацкие жёны на Восточном побережье начинают звонить Кимберли Бэрри с вопросом, нет ли новостей о флоте. Она повторяет одно и то же: что говорила с мужем 29-го и что еле его слышала. «Как только штормы уходят в море, метеослужба перестаёт их отслеживать, — говорит она. — Жёны рыбаков остаются в неведении и начинают паниковать. Жёны всегда паникуют».

На деле восточная группа флота отделалась сравнительно легко; они легли в дрейф под сильным ветром и на длинной океанской зыби и просто переждали. Бэрри даже подумывает выставить снасти той ночью, но решает не рисковать; никто не знает, куда пойдёт шторм, и он не хочет, чтобы его застали с ярусом в воде. Бэрри продолжает вызывать Билли каждые пару часов всю ночь 28-го и следующий день, и к 30 октября думает, что Билли, возможно, вышел из зоны досягаемости. Он вызывает Линду и говорит, что с Билли точно что-то не так, и Бобу Брауну надо начинать поиски. Линда согласна. Вечером, после того как лодки выставили снасти, капитаны выходят на шестнадцатый канал и начинают строить модель дрейфа «Андреа Гейл». Они невысокого мнения о способности Береговой охраны читать океанские течения и потому объединяют свою информацию — как при выслеживании меч-рыбы — чтобы прикинуть, куда могло унести обездвиженное судно или спасательный плот. «Течение огибает оконечность банки и стремится на север, — говорит Бэрри. — Опрашивая лодки в разных точках и сводя данные, можно получить довольно подробную карту того, что делает Гольфстрим».

Поздно вечером 30-го Боб Браун звонит в канадскую Береговую охрану в Галифаксе и сообщает, что «Андреа Гейл», вероятно, идёт домой маршрутом, проходящим чуть южнее острова Сейбл. Он добавляет, что Билли обычно не выходит на связь во время тридцатидневных рейсов. Канадский катер «Эдвард Корнуоллис» — уже находящийся в море для помощи «Эйсин-мару» — начинает вызывать «Андреа Гейл» каждые четверть часа на шестнадцатом канале. «Нет ответа на указанной частоте от «Андреа Гейл»», — сообщает он позже утром. Галифакс инициирует поиск по всему УКВ-диапазону, но тоже безрезультатно. Рыболовное судно «Дженни энд Даг» сообщает о слабом сигнале «Андреа Гейл» на частоте 8294 килогерца, и следующие двенадцать часов Галифакс работает на этой частоте — без ответа. Джудит Ривз на «Эйсин-мару» думает, что слышала, как кто-то с английским акцентом вызывал «Андреа Гейл», сообщая, что идёт на помощь, но не смогла разобрать название судна. Больше этот сигнал она не слышала. Радарный поиск «СпидЭйр» обнаруживает объект, который может быть «Андреа Гейл», — Галифакс пытается установить связь, безуспешно. Как минимум полдюжины судов у острова Сейбл — «Эдвард Корнуоллис», «Леди Хэммонд», Самбро, «Дегеро», «Янки Клипер», «Мелвин Х. Бейкер» и «Мэри Хитчинз» — ведут радиопоиск, но никто не может до них достучаться. Они исчезли с лица земли.

Координационный спасательный центр в Нью-Йорке тем временем всё ещё пытается выяснить, кто именно находится на борту. Боб Браун не знает наверняка — зачастую владельцам это и не нужно, — и даже друзья и родственники не уверены на сто процентов. Наконец Береговой охране звонит рыбак из Флориды по имени Дуглас Коско, который говорит, что раньше ходил на «Андреа Гейл» и знает экипаж. Он перечисляет: капитан Билли Тайн, из Глостера. Багси Моран, тоже из Глостера, но живёт во Флориде. Дэйл Мёрфи из Кортеза, Флорида. Альфред Пьер, единственный чернокожий на борту, с Виргинских островов, но семья в Портленде.

Коско говорит, что пятый член экипажа был с «Хэддит» — предыдущей лодки Тайна — и что его имя есть у «Меррит Сифудз» в Помпано. «Я сам должен был идти в этот рейс, но в последний момент сошёл, — говорит он. — Не знаю почему, просто нехорошее чувство, и я ушёл».

Коско даёт номер телефона во Флориде, куда ему оставляют сообщения. (Он столько времени в море, что своего телефона у него нет.) «Может, они вышли неполным экипажем — надеюсь, что так, — говорит он. — Не думаю, что Билли мог так быстро найти кого-то ещё...»

Напрасные надежды. В то утро, когда Коско ушёл, Билли позвонил Адаму Рэндаллу и спросил, не хочет ли тот поработать. Рэндалл согласился, и Билли велел ему добраться до Глостера как можно скорее. Рэндалл приехал с тестем, осмотрел лодку — и его пробрало точно так же, как Коско. Он сошёл. Тогда Билли позвонил Дэвиду Салливану и случайно застал его дома. Салли нехотя согласился и через час появился на Государственном рыбном причале с морским мешком на плече. «Андреа Гейл» вышла в море с шестью людьми, полным экипажем. Коско этого не знает; всё, что ему известно, — случайное решение пять недель назад, вероятно, спасло ему жизнь.

Примерно в то же время, когда Коско рассказывает Береговой охране о своём везении, Адам Рэндалл усаживается на диван у себя дома в Ист-Бриджуотере, Массачусетс, смотреть вечерние новости. Дождливый Хэллоуин, Рэндалл только что вернулся — водил детей по домам за конфетами. С ним его подруга Кристин Хансен. Красивая, подтянутая блондинка, ездит на спортивной машине, работает в AT&T. Начинаются местные новости, и Пятый канал сообщает, что судно «Андреа Гейл» пропало где-то к востоку от острова Сейбл. Рэндалл подаётся вперёд. «Это моя лодка, милая», — говорит он.

— Что?

— Это лодка, на которую я должен был пойти. Помнишь, когда я ездил в Глостер? Это она. «Андреа Гейл».

ТЕМ ВРЕМЕНЕМ в море разворачивается тяжелейший кризис в истории Воздушной национальной гвардии. В 14:45 — в разгар спасения «Сатори» — командный центр Первого округа в Бостоне принимает сигнал бедствия от японского моряка Микадо Томидзавы, который на парусной яхте в двухстах пятидесяти милях от побережья Нью-Джерси и начинает тонуть. Береговая охрана высылает C-130, а затем извещает Воздушную национальную гвардию, спасательная группа которой базируется на авиабазе Саффолк в Вестхэмптон-Бич, Лонг-Айленд. Гвардия берёт на себя всё, что выходит за рамки морского спасения, а те примерно определяются радиусом действия вертолёта Береговой охраны H-3. Дальше — а Томидзава был намного дальше — нужен гвардейский H-60, который можно заправлять в воздухе. H-60 летит в паре с самолётом-заправщиком C-130, и каждые несколько часов пилот подходит сзади к заправщику и вводит штангу в один из шлангов, тянущихся от каждого крыла. Манёвр нелепо сложный в плохую погоду, но позволяет H-60 оставаться в воздухе практически неограниченно.

Диспетчер гвардии выходит в эфир через считанные минуты после получения сигнала, вызывая спасательную команду к «ОДЦ» — оперативно-диспетчерскому центру. Дэйв Рувола, пилот вертолёта, встречается с вторым пилотом и экипажами C-130 в соседней комнате и раскладывает на столе аэронавигационную карту Восточного побережья. Они изучают прогноз погоды и решают, что выполнят четыре дозаправки в воздухе: одну сразу у побережья, одну перед спасательной операцией и две на обратном пути. Пока пилоты рассчитывают точки заправки, спасатель-парашютист Джон Спиллейн и его напарник Рик Смит бегут по коридору в кладовую снаряжения. Коротко стриженный кладовщик выдаёт им иммерсионные костюмы «Мустанг», гидрокостюмы, надувные спасательные жилеты и тактические жилеты. Тактические жилеты носят американские лётчики по всему миру — в них минимальный набор для выживания в любых условиях: рация, сигнальные ракеты, нож, стробоскоп, спички, компас. Они укладывают снаряжение в баулы и выходят через боковую дверь, где их встречают оба пилота в ожидающем грузовике. Садятся, хлопают дверцами и мчатся через базу.

Техническая команда уже выкатила вертолёт из ангара и заправила его, а бортинженер Джим Миоли проверяет документацию и осматривает двигатель и роторы. Тёплый ветреный день, сосновый кустарник вдоль лётного поля гнётся и пляшет, морские птицы рассекают тяжёлое небо. Спасатели загружают снаряжение через десантный люк и занимают места в хвосте, у топливных баков. Пилоты забираются в наклонные кресла кабины, проходят предполётный чек-лист и запускают двигатели. Лопасти оживают, сбрасывая провисание своего огромного веса, вертолёт покачивается на шасси и вдруг отрывается от земли, скользя носом вниз над кустарником. Рувола берёт курс на юго-восток и через считанные минуты выходит над открытым океаном. Экипаж, глядя вниз через боковые иллюминаторы, видит прибой, бьющий о берега Лонг-Айленда. Вверх и вниз по побережью, насколько хватает глаз, — белая полоса.

ОФИЦИАЛЬНО попытка помочь Томидзаве была классифицирована как «операция повышенного риска»: погодные условия — экстремальные, жизнь терпящего бедствие — под угрозой. Спасатели, соответственно, были готовы принять более высокий уровень опасности ради его спасения. В среде самих экипажей такие задания называются «горячими» — в духе: «Ну и горячо же вчера было». Вообще «горячо» — это хорошо; ради этого вся работа. Парашютист-спасатель Воздушной национальной гвардии — военный аналог спасателя-пловца Береговой охраны — за всю карьеру может получить от силы полдюжины горячих вызовов. О них рассказывают, их разбирают и порой завидуют годами.

Война — это, конечно, самое горячее из возможного, но это редкое и страшное обстоятельство, которого большинство спасателей-парашютистов не переживают. (Воздушная национальная гвардия считается ополчением штата — то есть финансируется штатом — но одновременно является частью ВВС. Поэтому гвардейские прыгуны взаимозаменяемы с прыгунами ВВС.) В мирное время Воздушная национальная гвардия занимается спасением гражданских в «открытом море» — то есть за пределами дальности вертолёта Береговой охраны H-3. Это, в зависимости от погоды, около двухсот миль от берега. Боевая задача гвардии — «спасение жизни американского военнослужащего», что обычно означает прыжок за линию фронта для эвакуации сбитых пилотов. Когда пилоты падают в море, «пи-джеи» — так их называют — прыгают с аквалангом. Когда падают на ледники — с кошками и ледорубами. Когда в джунглях — с двухсотфутовым верёвочным спуском для работы в кронах. Буквально нет места на земле, куда пи-джей не смог бы добраться. «С тем, что у меня в шкафу, я бы поднялся на Эверест», — сказал один из них.

Спасатели-парашютисты есть во всех родах войск, но гвардейские — и их коллеги из ВВС — единственные с постоянной мирной миссией. При каждом запуске шаттла C-130 гвардии из Вестхэмптон-Бич летит во Флориду для обеспечения процедуры. Экипаж ВВС тоже перелетает в Африку — на случай, если шаттл упадёт на остальном участке траектории. Когда любое судно — любой принадлежности — терпит бедствие у берегов Северной Америки, Воздушную национальную гвардию могут поднять по тревоге. Греческий матрос, скажем, на судне под либерийским флагом, упавший в грузовой трюм, может получить гвардейских спасателей, прыгнувших к нему с парашютом за семьсот миль от берега. Гвардейская база на Аляске, часто принимающая стажёров ВВС, постоянно находится в полной готовности, а две другие — в Калифорнии и на Лонг-Айленде — в режиме ожидания. При возникновении кризиса в море экипаж собирают из тех, кто на базе, и тех, кого удаётся обзвонить; как правило, вертолёт может подняться в воздух меньше чем за час.

Подготовка пи-джея занимает полтора года полного обучения, после чего ты должен государству четыре года активной службы, которые настоятельно рекомендуют продлить. (Пи-джеев по стране около 350, но их подготовка — настолько долгий и дорогой процесс, что государству трудно восполнять ежегодные потери.) Первые три месяца кандидатов отсеивают чистым, сырым насилием. Отсев часто превышает девяносто процентов. Одно из упражнений: команда проплывает обычную тренировку в 4000 ярдов, а потом инструктор бросает свисток в бассейн. Десять парней бьются за него, и тот, кто ухитрится свистнуть на поверхности, может выйти из воды. Его тренировка на сегодня окончена. Инструктор бросает свисток снова, и оставшиеся девять дерутся опять. Так продолжается, пока не остаётся один — и его отчисляют. В другом упражнении, «водная травля», двое пловцов делят одну трубку, а инструкторы, по сути, пытаются их утопить. Если кто-то из двоих вынырнет и вдохнёт — отчислен. «Бывало, мы плакали», — признаётся один пи-джей. Но «им нужно как-то отсеивать».

После предварительной подготовки выжившие попадают в «конвейер» — школа акваланга, парашютная школа, школа свободного падения, тренажёр затопления, школа выживания. Пи-джеи учатся прыгать с парашютом, ходить в горы, выживать в пустыне, противостоять вражескому допросу, уходить от преследования, ориентироваться под водой ночью. Школы безжалостно отсеивают; в тренажёре затопления, например, кандидатов пристёгивают к имитации вертолёта и погружают под воду. Если удалось выбраться — погружают вверх ногами. Если и тут выбрались — вверх ногами и с завязанными глазами. Те, кто выбрался и из этого, становятся пи-джеями; остальных вылавливают дежурные водолазы у бортика бассейна.

Эти школы — для всех родов войск, и кандидаты в пи-джеи могут оказаться рядом с «морскими котиками» и «зелёными беретами», которые просто хотят добавить, скажем, водное выживание к своему набору навыков. Если «морской котик» заваливает курс, он просто возвращается к службе; если пи-джей заваливает — он вылетает из программы целиком. Три-четыре месяца подряд пи-джей каждый день рискует быть отчисленным. А если он прошёл «конвейер» — впереди ещё почти целый год: подготовка парамедика, ротации в госпиталях, горная подготовка, пустынное выживание, десантирование на деревья, ещё одна школа акваланга, тактические манёвры, воздушные операции. А поскольку у них есть боевая задача, пи-джеи также отрабатывают военные операции. Они прыгают в океан ночью с надувными катерами. Прыгают в океан ночью с аквалангами и сразу уходят на глубину. Выходят из подводной лодки через шлюз и плывут к пустынному берегу. Тренируются с дробовиками, гранатомётами, М-16 и шестиствольными «мини-ганами». («Мини-ган» делает шесть тысяч выстрелов в минуту и способен валить деревья.) И наконец — освоив каждый мыслимый боевой сценарий — они изучают так называемый прыжок HALO.

HALO расшифровывается как High Altitude Low Opening — «высотный прыжок с поздним раскрытием»; его применяют для заброски пи-джеев в горячие зоны, где более медленное десантирование стоило бы им жизни. С точки зрения нарушения законов физики, HALO — одна из самых безрассудных вещей, которые когда-либо проделывал человек. Пи-джеи прыгают с такой высоты — до 40 000 футов — что им нужен кислород из баллонов. Они покидают самолёт с двумя кислородными баллонами по бокам, парашютом на спине, запасным парашютом на груди, полной медицинской укладкой на бёдрах и М-16 на подвесной системе. Они на вершине тропосферы — слоя, где рождается погода — и слышат только вой собственной скорости. Они так высоко, что падают в свободном полёте две-три минуты и раскрывают парашют на тысяче футов или ниже. Таким образом их почти невозможно сбить.

H-60 летит в относительном спокойствии первые полчаса, а потом Рувола вызывает заправщик и сообщает, что идёт на дозаправку. Чтобы сработал механизм сцепки в заправочном шланге — так называемом «конусе», — нужно давление в сто сорок фунтов, так что вертолёт должен подходить к заправщику на приличной скорости. Рувола попадает в конус с первой попытки, принимает 700 фунтов топлива и продолжает путь на юго-восток. Далеко внизу волны размазаны ветром в бесконечную череду белых гребешков. Экипаж идёт навстречу худшей погоде в своей жизни.

Правила применения H-60 гласят: «Преднамеренный полёт в зону известной или прогнозируемой сильной турбулентности запрещён». Прогноз, присланный авиабазой Макгуайр ранее в тот день, обещал умеренную до сильной турбулентность — ровно столько формальной лазейки, чтобы Рувола мог взлететь. Их учили спасать людей, а сегодня как раз такой день, когда людей придётся спасать. Через час полёта Дэйв Рувола заходит на вторую дозаправку и попадает в конус с четвёртой попытки, приняв 900 фунтов. Два борта расходятся и продолжают пробиваться к Томидзаве.

Через десять минут они на месте — почти полная темнота. Спиллейн провёл полёт, медленно натягивая гидрокостюм, стараясь не потеть, не обезвоживать себя. Теперь он сидит у бокового иллюминатора и смотрит на шторм. C-130 Береговой охраны кружит на пятистах футах, заправщик гвардии — на несколько сотен футов выше. Их огни тускло мерцают в кромешной тьме. Рувола зависает позади парусника и включает прожекторы, бросающие конус света из брюха вертолёта. Спиллейн не верит своим глазам: гигантские валы в полосах пены вздымаются и обрушиваются в круге света, некоторые почти лижут днище вертолёта. Дважды ему приходится кричать «выше!», чтобы вертолёт не сшибло с неба.

Ветер такой, что воздушный поток от винтов, обычно бьющий прямо вниз, отстаёт на сорок футов — как при полёте на скорости восемьдесят узлов. Несмотря на условия, Спиллейн всё ещё думает, что они с Риком Смитом будут спускаться по трёхдюймовому «быстрому тросу» в воду. Вопрос в том, что делать потом. Похоже, лодка идёт слишком быстро, чтобы пловец мог её догнать, а значит, Томидзаву придётся поднимать из воды — как экипаж «Сатори». Но это совсем другой уровень риска; есть грань, за которой рискованная операция становится опаснее тонущего судна. Пока Спиллейн прикидывает шансы Томидзавы, бортинженер Джим Миоли выходит на внутреннюю связь и говорит, что сомневается в возможности подъёма из воды. Волны растут слишком быстро для лебёдки, и на гребнях будет скапливаться слишком много слабины троса вокруг корзины. Если человека захлестнёт петлёй троса и волна уйдёт из-под него — его разрежет пополам.

Следующие двадцать минут Рувола удерживает вертолёт над парусником, а экипаж, глядя из люка, обсуждает, что делать. Наконец они сходятся на том, что лодка выглядит неплохо — сидит высоко, относительно устойчива — и любая попытка спасения подвергнет Томидзаву большей опасности, чем он в данный момент. Ему лучше оставаться на лодке. «Мы не в своей лиге, ребята, — говорит наконец Рувола по интеркому. — Мы это не сделаем». Рувола вызывает пилота C-130 и сообщает решение, а тот передаёт его на парусник. Томидзава, в отчаянии, передаёт по рации, что им не нужно спускать пловцов — просто подведите корзину, он спасётся сам. «Нет, дело не в этом, — отвечает Бушор. — Мы не боимся идти в воду; мы просто считаем, что спасение невозможно».

Рувола отходит, самолёт-заправщик сбрасывает два спасательных плота, связанных восемьюстами футами троса, на случай если лодка Томидзавы начнёт тонуть, — и оба борта берут курс на базу. (Томидзаву в итоге подобрал румынский сухогруз.) Через десять минут обратного пути Рувола в третий раз пристраивается к заправщику, попадает в конус сразу и принимает 1560 фунтов топлива.

Им нужна ещё одна заправка, чтобы дотянуть до берега. Спиллейн устраивается в левом кресле наблюдателя и смотрит на океан в тысяче футов внизу. Если бы Миоли промолчал, они с Риком Смитом сейчас барахтались бы там, пытаясь забраться обратно в корзину. Они бы погибли. В таких условиях в воздух поднимается столько воды, что пловцы захлёбываются, просто пытаясь дышать.

МЕСЯЦЫ спустя, собрав всю картину воедино, Воздушная национальная гвардия установит, что в сети ресурсов, обеспечивающих операции повышенного риска над водой, образовались бреши. В каждый конкретный момент кто-то располагал информацией, необходимой для того, чтобы вертолёт Руволы оставался в воздухе, но эта информация не была правильно передана в последний час полёта. Несколько раз в день, вне зависимости от миссий, авиабаза Макгуайр в Нью-Джерси факсует погодные бюллетени на базу Саффолк для планирования маршрутов. Если Саффолк готовит сложную миссию, они могут также позвонить на Макгуайр за устным обновлением маршрутов, спутниковых данных и т.д. Как только миссия начинается, один человек — обычно пилот заправщика — отвечает за получение и передачу метеоинформации всем задействованным пилотам. Если ему нужны дополнительные данные, он звонит на Саффолк и просит их получить; без этого звонка Саффолк активно метеоданные не ищет. Они, по словам следователей, действовали «реактивно», а не «проактивно».

В случае Руволы авиабаза Макгуайр располагает спутниковыми данными в реальном времени, показывающими мощную дождевую полосу, формирующуюся у Лонг-Айленда между 19:30 и 20:00 — как раз когда Рувола начинает обратный путь к Саффолку. Но Саффолк не звонит на Макгуайр за обновлением, потому что пилот заправщика не просит об этом; а Макгуайр не сообщает сам, потому что не знает, что где-то там летает гвардейский вертолёт. Позвони Саффолк на Макгуайр — они бы узнали, что маршрут Руволы перекрыт тяжёлой непогодой, но что её можно обойти, отклонившись на пятнадцать минут к западу. Вместо этого пилот заправщика запрашивает у Саффолка обновление погоды и получает: облачность 8000 футов, видимость пятнадцать миль, сдвиг ветра на малых высотах. Он передаёт это Руволе, который — оставив худшее позади — логично полагает, что условия будут только улучшаться по мере продвижения на запад. Нужно лишь заправиться до входа в зону сдвига ветра, фиксируемого вблизи аэродрома. Рувола — все они — ошибаются.

Дождевая полоса — это облачная масса пятьдесят миль в ширину, восемьдесят в длину и 10 000 футов в толщину. Её затягивает в область низкого давления с северо-запада шторма; ветер — семьдесят пять узлов, видимость — ноль. Спутниковые снимки показывают, как полоса дождя перехлёстывает маршрут Руволы, словно захлопывающаяся дверь. В 19:55 Рувола по рации подтверждает четвёртую дозаправку, пилот заправщика отвечает согласием. Заправка назначена через пять минут, ровно на 20:00. В 19:56 турбулентность чуть усиливается, в 19:58 достигает умеренной. «Давайте покончим с этим», — передаёт Рувола заправщику. В 19:59 он освобождает штангу, выдвигает её вперёд и выходит на позицию стыковки. И тут его накрывает.

Встречный ветер по переднему краю дождевой полосы так силён, что кажется, будто вертолёт остановили на лету. Рувола не понимает, во что он попал; знает только, что едва управляет машиной. Пилотирование теперь — вопрос не мастерства, а грубой физической силы; он стискивает рычаг «шаг-газ» одной рукой, ручку управления — другой и наклоняется вперёд, вглядываясь сквозь дождь, барабанящий по лобовому стеклу. Полётные справочники мечутся по кабине, второго пилота рвёт в соседнем кресле. Рувола выстраивается на заправщик и пытается попасть в конус, но оба борта швыряет так, что это как кидать дротики в ствол ружья; попадание — чистое везение. В технических терминах, машина Руволы делает вещи «без управляющих воздействий»; по-человечески — её мотает по небу. Рувола пробует на высоте триста футов — «по рваной кромке облаков», как он выражается — и на 4500 футов, но чистого воздуха не находит. Видимость так плоха, что даже в приборах ночного видения он еле различает бортовые огни заправщика перед собой. А они вплотную — несколько раз проскакивают конус, и Спиллейн думает, что сейчас снесут рулевое оперение.

Рувола предпринял двадцать-тридцать попыток — чудовищное усилие концентрации, — когда пилот заправщика сообщает по рации, что вынужден заглушить первый двигатель. Манометр давления масла пляшет, и они рискуют сжечь мотор. Пилот начинает процедуру выключения, и вдруг левый заправочный шланг втягивается; остановка двигателя нарушила обтекание крыла, и механизм намотки принял это за избыточную слабину. Произошла «несанкционированная ретракция». Пилот завершает глушение двигателя, снова подводит Руволу и выпускает шланг. Рувола выходит на него и сразу видит: что-то не так. Конус имеет форму маленького парашюта — обычно он наполняется воздухом и стабилизирует шланг, но сейчас просто бьётся за хвостом заправщика. Сорок пять минут отчаянных попыток заправки разнесли его в клочья.

Рувола сообщает заправщику, что левый конус разбит и нужно переходить на правую сторону. В этих условиях заправка с правого конуса — кошмар, от которого белеют костяшки пальцев, потому что штанга вертолёта тоже выдвигается с правой стороны кабины, и пилоту приходится подходить ещё ближе к фюзеляжу заправщика для стыковки. Рувола заходит на правый конус, промахивается, заходит снова, снова промахивается. Обычная техника — следить за закрылками заправщика и предугадывать, куда пойдёт конус, но видимость так плоха, что Рувола не видит даже настолько далеко; он еле видит нос собственного вертолёта. Ещё несколько заходов, и в последний раз он входит слишком быстро, проскакивает крыло, а когда перестраивается — заправщик исчез. Целый C-130 растворился в облаках. Они на 4000 футах, нулевая видимость, топлива минут на двадцать; после этого они просто упадут с неба. Рувола может либо продолжать бить в конус, либо попытаться спуститься к воде, пока есть топливо.

«Готовимся к управляемому приводнению, — говорит он экипажу. — Садимся, пока можем». И Дэйв Рувола опускает нос вертолёта и начинает гонку с указателем топлива — вниз, к морю.

Джон Спиллейн, молча наблюдающий из кресла наблюдателя, уверен, что только что услышал свой смертный приговор. «За всю карьеру мне всегда удавалось — на грани, но удавалось — сохранять контроль, — говорит Спиллейн. — Но сейчас, внезапно, риск становится абсолютно неуправляемым. Мы не можем заправиться, мы окажемся в этом ревущем океане, и контроля у нас не будет. И я знаю, что шансы на спасение практически нулевые. Я бывал на многих спасательных операциях, и знаю, что в таких условиях едва могут найти человека, не то что поднять. Мы — одни из лучших в деле, лучшее оснащение, лучшая подготовка. Мы сами не смогли никого спасти чуть раньше, а теперь мы в той же ситуации. Перспектива мрачная. Ничего не выйдет».

Пока Рувола вслепую снижается сквозь облака, второй пилот Бушор передаёт «мэйдей» на аварийной частоте гвардии, а затем связывается с «Тамароа», находящейся в пятнадцати милях к северо-востоку. Он сообщает, что они без топлива и готовятся к управляемому приводнению. Капитан Брудницки приказывает направить прожекторы «Тамароа» в небо, чтобы вертолёт мог взять пеленг, но Бушор отвечает, что ничего не видит. «Тогда просто идите к нам», — говорит радист «Тамароа». «Нет времени, мы падаем прямо сейчас», — отвечает Бушор. Джим Макдугалл, дежурящий на связи в ОДЦ Саффолка, одновременно получает сигнал о приводнении и телефонный звонок от жены Спиллейна, которая хочет узнать, где её муж. Она понятия не имела о проблемах и просто случайно позвонила в самый неудачный момент; Макдугалл так потрясён совпадением, что бросает трубку. В 21:08 диспетчер штаба Береговой охраны в Бостоне принимает сообщение, что вертолёт Национальной гвардии падает, и лихорадочно строчит в журнале инцидентов: «Вертолёт и C-130 на пути к Саффолку. Не могут заправить вертолёт из-за видимости. Возможно приводнение. Сколько смогут продержаться? 20–25 мин. ПОДНЯТЬ!» Затем он уведомляет авиабазу мыса Код, где Карен Стимпсон болтает с одним из спасательных экипажей. Пятеро лётчиков молча встают, идут в туалет и являются на дежурство на лётном поле.

Рувола наконец выходит из облаков в 21:28, всего в двухстах футах над океаном. Он зависает и немедленно запрашивает чек-лист приводнения — порядок эвакуации из вертолёта. Они отрабатывали это десятки раз, но всё происходит так быстро, что привычные действия начинают сбиваться. Джим Миоли плохо видит в тусклом освещении кабины, предназначенном для приборов ночного видения, и не может найти ручку девятиместного спасательного плота. Когда наконец находит — времени натянуть спасательный костюм «Мустанг» уже нет. Рувола трижды просит Миоли зачитать чек-лист, но тот слишком занят, и Руволе приходится идти по памяти. Один из важнейших пунктов — пилот должен нагнуться и отстрелить свою дверь, но Рувола работает слишком напряжённо, чтобы отпустить рычаги. На военном языке он стал «перегружен задачами», и дверь остаётся на месте.

Пока Рувола пытается удержать машину в зависании, спасатели судорожно собирают снаряжение. Спиллейн перекидывает через плечо флягу и пристёгивает к ремню одноместный плот. Джим Миоли, наконец-то вытащивший девятиместный плот, подтаскивает его к краю люка и ждёт команды. Рик Смит, обвешанный снаряжением, сидит на корточках у другого люка и смотрит вниз. Под ними — океан, настолько истерзанный ветром, что не отличить гребень от впадины; может, они прыгают с трёхсот футов. Как ни страшно, мысль оставаться на месте ещё страшнее. Вертолёт вот-вот рухнет в воду, и никто из экипажа не хочет быть рядом, когда это случится.

Только Дэйв Рувола останется на борту; как пилот, он обязан убедиться, что машина не упадёт на людей. Шансы выбраться с запертой дверью ничтожны, но это не имеет значения. Чек-лист предусматривает определённый порядок — порядок, обеспечивающий выживание максимального числа людей. То, что Миоли не надел спасательный костюм, тоже в каком-то смысле самоубийственно, но у него нет выбора. Его обязанность — обеспечить безопасный выход экипажа, а если он остановится натягивать костюм, девятиместный плот не будет готов к сбросу. Он прыгает без костюма.

В 21:30 первый двигатель глохнет; Спиллейн слышит, как турбина замолкает. Они в зависании меньше минуты. Рувола кричит по интеркому: «Первый встал! Покинуть машину! Покинуть машину!» Второй работает на парах; по идее, они должны заглохнуть одновременно. Всё. Они падают.

Миоли выталкивает спасательный плот из правого люка и смотрит, как тот падает, по его словам, «в бездну». Они так высоко, что он даже не видит, как плот касается воды, и не может заставить себя прыгнуть следом. Никому не сказав, он решает попытать счастья в вертолёте. По протоколу второй пилот Бушор тоже должен остаться на борту, но Рувола приказывает ему прыгать — решив, что у Бушора больше шансов в воде. Бушор дёргает рычаг сброса двери, но дверь не отстреливается, и он просто держит её рукой и ступает на подножку. Он оглядывается на радиовысотомер, который скачет между десятью и восемьюдесятью футами, и понимает, что от момента прыжка зависит, жить ему или умереть. Рувола повторяет приказ, и Бушор отключает переговорное устройство от шлема и опускает прибор ночного видения. Теперь он видит волны, катящиеся под ним в тусклом зелёном свете. Он ловит огромный гребень, делает вдох и прыгает.

Спиллейн тем временем хватает последнее снаряжение. «Я не был в ужасе, я был напуган, — говорит он. — За сорок минут до того мне было страшнее — когда я думал о возможных исходах, — но к концу я был полностью собран. Пилот принял решение садиться, и это было отличное решение. Сколько пилотов просто израсходовали бы последние двадцать минут топлива, пытаясь попасть в конус? А потом — падение с неба и все мертвы».

Без первого двигателя в вертолёте странно тихо. Океан внизу, по словам другого пилота, напоминает лунный пейзаж — изрытый, изъеденный, изуродованный ветром. Спиллейн замечает Рика Смита у правого люка, готового к прыжку, и двигается к нему. «Я уверен, он оценивал волны, — говорит Спиллейн. — Мне отчаянно хотелось быть рядом с ним. Я только успел сесть и положить руку ему на плечо — и он прыгнул. Мы не успели ничего сказать — хочешь попрощаться, хочешь сделать многое, но времени нет. Рик прыгнул, и через долю секунды — я».

По свидетельствам людей, переживших длительное падение, ускорение свободного полёта настолько стремительно, что это больше похоже на выстрел вниз из пушки. Тело набирает примерно двадцать миль в час за каждую секунду; через секунду — двадцать миль в час, через две — сорок, и так до ста тридцати. В этой точке сопротивление воздуха равно силе тяжести, и тело достигает предельной скорости. Спиллейн пролетает, вероятно, футов шестьдесят-семьдесят, две с половиной секунды разгона. Он несётся сквозь темноту, не представляя, где вода и когда он ударится. Смутно помнит, как выпустил одноместный плот и как тело потеряло положение, и думает: «Боже, как далеко лететь». А потом — пустота.

У ДЖОНА СПИЛЛЕЙНА правильные, красивые черты, какие ожидаешь увидеть у голливудского актёра, играющего спасателя-парашютиста, — играющего, собственно, Джона Спиллейна. Глаза каменно-голубые, без тени суровости или безразличия, волосы коротко стрижены, тронуты сединой. Он производит впечатление дружелюбного, открытого человека, абсолютно уверенного в себе. Улыбка быстрая, говорит непринуждённо, как бы между делом, переходя от детали к детали, от ракурса к ракурсу, пока не сказано всё. Юмор его — мимоходом, почти случайно, и, кажется, удивляет его самого. Среднего роста, среднего сложения, однажды пробежал сорок миль просто так. Он похож на человека, который давно перестал что-то кому-то доказывать.

Спиллейн вырос в Нью-Йорке, в семнадцать пошёл в ВВС. Четыре года прослужил техником по телетайпам, вступил в Воздушную национальную гвардию, год бродяжничал по миру «на гвардейских харчах», а потом записался в школу пи-джеев. После нескольких лет активной службы он сократил обязательства до Национальной гвардии, прошёл полицейскую академию и стал водолазом нью-йоркской полиции. Три года вытаскивал тела из затонувших машин и доставал пистолеты со дна Ист-Ривер, а потом решил вернуться в колледж, пока не истёк срок его военной стипендии. Получил диплом геолога — «хотел побродить по горным вершинам» — но вместо этого влюбился и переехал в Саффолк, на полную ставку в гвардию. Это было в 1989-м. Ему было тридцать два, один из самых опытных пи-джеев в стране.

Когда Джон Спиллейн ударяется об Атлантический океан, его скорость — около пятидесяти миль в час. Вода — единственная стихия, которая сопротивляется тем сильнее, чем сильнее удар, и на пятидесяти милях в час она не мягче бетона. Спиллейн ломает три кости в правой руке, одну — в левой ноге, четыре ребра, разрывает почку и получает ушиб поджелудочной. Ласты, одноместный плот, фляга — всё срывает с тела. Только маска, которую он надел задом наперёд, удерживая ремешок зубами, остаётся на месте. Спиллейн не помнит удара и не помнит момента, когда впервые осознал, что находится в воде. В памяти — провал между падением и плаванием. Когда он понимает, что плывёт, — это всё, что он понимает. Он не знает, кто он, зачем он здесь и как сюда попал. Ни прошлого, ни будущего — просто сознание посреди моря, ночью.

Когда Спиллейн оказывает помощь пострадавшим морякам, одно из первого, что он оценивает, — степень сознания. Высший уровень, «ясное сознание и ориентация по четырём параметрам», описывает практически любого человека в обычной ситуации. Он знает, кто он, где он, какое время и что только что произошло. При ударе по голове первым уходит память о недавних событиях — «ориентация по трём параметрам» — а последним — собственная личность. Человек, потерявший все четыре уровня, включая личность, — «ориентация ноль». Когда Джон Спиллейн приходит в себя в воде, его ориентация — ноль. Его понимание мира сведено к тому, что он существует, — и ничего больше. Почти одновременно он осознаёт, что испытывает чудовищную боль. Какое-то время это — всё, что ему известно. Пока он не видит спасательный плот.

Ориентация у Спиллейна, может, и ноль, но он знает, что к спасательному плоту надо плыть. Плот вытолкнул Джим Миоли, бортинженер, и он автоматически надулся при ударе о воду. Теперь его несёт по гребням, плавучие якоря еле удерживают его в семидесятиузловом ветре. «Я нацелился на него, перехватил и повис на борту, — говорит Спиллейн. — Я знал, что в океане, в отчаянной ситуации, что я ранен. Больше я ничего не знал. Именно когда я висел на плоту, ко мне начало всё возвращаться. Мы были на задании. Кончилось топливо. Я прыгнул. Я не один».

Пока Спиллейн висит на плоту, порыв ветра подхватывает плот и переворачивает его. Секунду назад Спиллейн был в воде и пытался вспомнить, кто он, — а теперь лежит в сухости. Сразу становится легче. Он лежит на упругом нейлоновом полу, оценивая колющую боль в груди — думает, что пробиты лёгкие, — когда слышит вдалеке крики. Встаёт на колени и направляет в ту сторону водолазный фонарь, и только начинает думать, как им помочь — кто бы они ни были, — когда боги шторма снова переворачивают плот. Спиллейн опять в воде. Он хватается за страховочный леер, задыхаясь и отплёвывая морскую воду, и почти сразу ветер переворачивает плот в третий раз. Полтора оборота. Спиллейн снова внутри, распластанный на полу, когда плот переворачивается в четвёртый и последний раз. Спиллейн — опять в воде, но теперь он держится за прорезиненный нейлоновый мешок, в котором, как выяснится позже, полдюжины шерстяных одеял. Мешок держится на воде, и Спиллейн цепляется за него, глядя, как плот уносится по гребням. Он один, и он умирает в океане.

«Потеряв плот, я остался один и понял, что единственный шанс выжить — дотянуть до затишья, — говорит он. — Нас невозможно было подобрать, я только что утопил исправный вертолёт, и я знал, что за нами прилетят наши ребята, если смогут, но они не могли. Им нечем было заправиться. И я думаю об этом и понимаю: я не переживу шторм. Может, к рассвету кого-нибудь пришлют, но до рассвета я не дотяну. Внутри я умираю».

Впервые с начала всего этого у Спиллейна есть время подумать о собственной смерти. Не паника, скорее печаль. Жена на пятом месяце с первым ребёнком, а он в последнее время мало бывал дома — учился на парамедика, готовился к нью-йоркскому марафону. Жалеет, что не проводил больше времени с семьёй. Жалеет — невероятно — что не постриг газон ещё раз перед зимой. Жалеет, что некому рассказать жене и близким, как всё закончилось. Его мучает мысль, что Дэйв Рувола, наверное, погиб, сажая вертолёт. Мучает, что все они погибнут из-за нехватки пятисот фунтов авиатоплива. Какой позор, думает он; у нас вертолёт за восемь миллионов долларов, с ним всё в порядке, никто по нам не стреляет, просто кончилось топливо.

К этому моменту Спиллейн полностью пришёл в себя, и обстоятельства, в которых он оказался, — кошмар за пределами слов. Так темно, что он не видит собственной руки; волны обрушиваются из ниоткуда и погребают его на целую минуту. Ветер не просто гонит воду — швыряет её; невозможно не наглотаться. Каждые несколько минут его выворачивает. Спиллейн потерял одноместный плот, рёбра сломаны, каждый вдох — как раскалённая кочерга, пропущенная сквозь тело. Он кричит от боли, а до рассвета ещё восемь часов.

Через час, попрощавшись с близкими и борясь с водой в желудке, Спиллейн замечает вдалеке два стробоскопа. На костюмах «Мустанг» есть проблесковые огни, и это первое реальное свидетельство, что кто-то ещё пережил крушение. Первый порыв — плыть к ним, но он останавливает себя. Он знает, что не доживёт до утра, так зачем обременять кого-то? Пусть лучше умрёт один. Он не хочет, чтобы они видели, как он уходит. «Я не хотел, чтобы они видели мою боль, — говорит он. — Как с марафоном — не разговаривайте со мной, дайте просто перетерпеть. Что в итоге погнало меня к ним — курсы выживания. Там вдалбливают: в группе сильнее. И я знал, что если буду с ними, буду больше стараться не умереть. Но я не мог показать им боль. Я не мог их подвести».

Решив, что вместе шансы чуть менее ничтожны, Спиллейн медленно плывёт к огням. Его держат на плаву спасжилет и гидрокостюм; он плывёт со сломанной рукой, вытянутой вперёд, цепляясь за мешок с одеялами. Это долго и выматывающе, но огни медленно приближаются. Исчезают в провалах волн, появляются на гребнях, снова исчезают. Наконец, через пару часов, он подплывает достаточно близко, чтобы крикнуть и разглядеть лица. Это Дэйв Рувола и Джим Миоли, связанные парашютной стропой. Рувола выглядит нормально, но Миоли почти невменяем от переохлаждения. На нём только лётный комбинезон «Номекс», и его шансы дотянуть до рассвета ещё ниже, чем у Спиллейна.

Рувола выбрался из вертолёта невредимым — но едва-едва. Он знал, что если винты ударят о воду на полных оборотах, они разнесут и его, и машину, поэтому отвёл вертолёт от своих людей, дождался, когда заглохнет второй двигатель, и выполнил то, что называется авторотацией с зависания. По мере падения мёртвые роторы начали раскручиваться, и Рувола использовал эту энергию для торможения. Как понижение передачи на спуске, авторотация с зависания гасит силу тяжести, возвращая её через двигатель. К моменту удара о воду вертолёт замедлился до приемлемой скорости, и вся вращающая сила ушла из роторов; они просто шлёпнули по набегающей волне и остановились.

Рувола оказался в классической учебной ситуации — только в реальности: выбраться из затопленного вертолёта вверх ногами в полной темноте. Но он — бывший пи-джей и марафонский пловец, и вода для него — привычная среда. Первым делом потянулся за баллоном HEEDS — трёхминутным запасом воздуха, пристёгнутым к левой ноге, — но его сорвало при ударе; в его распоряжении только воздух в лёгких. Он потянулся вверх, дёрнул быстроразъём ремня безопасности, и тут осознал, что так и не выбил дверь. Он должен был это сделать, чтобы её не заклинило при ударе. Нашёл ручку, повернул и толкнул.

К его изумлению, дверь открылась; Рувола вынырнул из-под фюзеляжа, дёрнул пусковой шнур CO2 на жилете и взлетел на десять-пятнадцать футов к поверхности. Он вынырнул в мир воющей темноты и обрушивающихся валов. Один раз гребень загнал его так глубоко, что от перепада давления повредилось внутреннее ухо. Рувола закричал, вызывая остальных, и через несколько минут ему ответил бортинженер Миоли, тоже выбравшийся из тонущего вертолёта. Они поплыли друг к другу, и через пять-десять минут Рувола подплыл достаточно близко, чтобы ухватить Миоли за спасжилет. Он снял капюшон своего костюма, надел на голову Миоли и связал их тела парашютной стропой.

Они в воде уже пару часов, когда наконец подплывает Спиллейн — лицо сведено болью. Первое, что видит Рувола, — блик света на маске, и он думает, что это, может быть, «морской котик», вышедший через шлюз американской подлодки, чтобы их спасти. Нет. Спиллейн подплывает, хватается за ремень жилета Руволы и прижимает другую руку к мешку с одеялами. «Что это?» — кричит Рувола. «Не знаю, утром открою!» — кричит Спиллейн в ответ. «Открой сейчас!» — отвечает Рувола. Спиллейну слишком больно спорить; он открывает мешок и смотрит, как несколько тёмных силуэтов — одеяла — улетают по ветру.

Он отбрасывает мешок и готовится перетерпеть следующие несколько часов.

ДАЖЕ по почерку в журнале инцидентов Первого округа видно, что диспетчер — в данном случае береговой охранник по фамилии Гилл — сам не верит тому, что записывает. Буквы крупные, неровные, усыпанные восклицательными знаками. В одном месте он пишет, без всякой связи: «Они там не одни» — словно убеждая себя, что всё обойдётся. Эта запись сделана в 21:30, через секунды после того, как Бушор сообщил об отказе первого двигателя. Пять минут спустя Гилл записывает: «39-51 с.ш., 72-00 з.д. Приводнение здесь, 5 ч. на борту». Ещё через семь минут заправщик — который будет кружить над районом, пока хватает топлива, — сообщает о пятнадцатисекундном сигнале EPIRB, потом — тишина. Из записей Гилла:

21:30 — «Тамароа» в районе, поднят H-65. 21:48 — Мыс Код — 60!

21:53 — КОА [Командующий Атлантической зоной]/доклад — ВСЁ ЧТО НУЖНО — КОРАБЛЬ ВМФ БЫЛО БЫ ОТЛИЧНО — БУДЕМ ИСКАТЬ.

В считанные минуты после приводнения спасательные средства от Флориды до Массачусетса приводятся в готовность. Реакция — мощная и почти мгновенная. В 21:48, через тринадцать минут, авиабаза мыса Код поднимает реактивный «Фалкон» и вертолёт H-3. Через полчаса на военно-морской авиабазе Брансуик запрашивают и готовят самолёт ВМФ P-3. P-3 оснащён инфракрасными датчиками для обнаружения объектов, излучающих тепло, — например, людей. «Тамароа» изменила курс ещё до падения вертолёта. В 22:23 Бостон запрашивает второй катер Береговой охраны — «Спенсер». Рассматривается даже возможность направить авианосец.

Выживших быстро сносит в чудовищных волнах, и шансы заметить их ничтожны. Вертолёты будут на месте считанные минуты — заправиться негде, вряд ли условия позволят подъём на лебёдке, и неизвестно, работают ли рации гвардейцев. Остаётся «Тамароа», но она не смогла даже спасти экипаж «Сатори» при менее тяжёлых условиях. Шторм несётся на запад, прямо на точку падения, и высота волн превышает всё, что когда-либо фиксировалось в этом районе.

Если дела плохи для экипажа Руволы, то для тех, кто пытается их спасти, — не намного лучше. Вполне возможно, что ещё один вертолёт упадёт в ходе операции, или что матроса смоет с «Тамароа». (Сама «Тамароа», при её 205 футах, не застрахована от катастрофы. Одна шальная волна — и она перевернётся, отправив восемьдесят человек в воду.) Полдюжины самолётов, два корабля и двести спасателей идут к точке 39 северной, 72 западной; чем больше людей, тем выше шанс, что кто-то ещё попадёт в беду. Цепочка катастроф может вытянуть в море все спасательные ресурсы всего Восточного побережья Соединённых Штатов.

Первым на месте — реактивный «Фалкон» с авиабазы мыса Код. Он прибывает через полтора часа после приводнения, и пилот начинает поиск расширяющимися квадратами. Он смещается чуть подветреннее от последнего известного положения — «точки падения» — и летает по всё увеличивающимся квадратам, пока не покроет область в десять миль. Высота двести футов, чуть ниже облаков; он оценивает вероятность обнаружения как один к трём. Ничего. Около 23:30 он расширяет поиск до двадцатимильного квадрата и начинает всё сначала, медленно смещаясь на юго-запад по направлению сноса. P-3 с инфракрасным оборудованием готовится к вылету из Брансуика, вертолёт Береговой охраны пробивается на юг от мыса Код.

И тут, через десять минут второго прохода, он что-то ловит: слабый сигнал на 243 мегагерцах. Эта частота зашита в рации Национальной гвардии. Значит, по крайней мере один из лётчиков жив.

Пилот «Фалкон» берёт пеленг и выходит на точку примерно в двадцати милях от места падения.

Кого бы ни несло — несёт быстро. Пилот снижается, осматривая море через прибор ночного видения, и наконец замечает одинокий стробоскоп, мигающий внизу в темноте. Он появляется и исчезает за огромными валами. Через мгновение — ещё три стробоскопа в полумиле. Все, кроме одного, на счету. Пилот кружит, мигая огнями, и передаёт координаты в Первый округ. Вертолёт H-3 с лебёдкой и спасателем-пловцом — в двадцати минутах. Всё может закончиться меньше чем за час.

«Фалкон» кружит над стробоскопами, пока не прибывает H-3, и уходит на базу с падающим указателем топлива. H-3 — огромная машина, похожая на боевые вертолёты, использовавшиеся во Вьетнаме, с дополнительными топливными баками в кабине. Дозаправка в воздухе невозможна, зато она может висеть четыре-пять часов. Пилот Эд Девитт пытается зависнуть на сорока футах, но сдвиг ветра раз за разом швыряет его вниз. Океан в прожекторах — рваная белая пустыня, ни одного ориентира. В какой-то момент он разворачивается по ветру и едва не влетает в море.

Девитт подводит вертолёт на сотню ярдов к трём спасателям и приказывает бортинженеру спустить корзину. Своего пловца он в воду не отправит, но это опытные спасатели, и они, возможно, смогут выбраться сами. Или ждать, пока стихнет. Бортинженер травит трос и с тревогой наблюдает, как корзину сносит прямо к хвостовому ротору. Она наконец достигает воды, отброшенная назад под углом сорок пять градусов, и Девитт пытается удержать зависание достаточно долго, чтобы пловцы добрались до неё. Почти час, но волны так велики, что корзина задерживается на каждом гребне лишь несколько секунд, а потом повисает на всю длину троса. Даже если бы они забрались в корзину, предохранительный штифт в лебёдке рассчитан на отказ при нагрузке свыше 600 фунтов, а трое мужчин в промокшей одежде определённо перегрузили бы механизм. Вся сборка — трос, корзина, всё — рухнула бы в море.

Девитт наконец оставляет попытки и поднимается на двести футов. Вдалеке он видит «Тамароа» — прожекторы в небо, корабль мотает в волнах. Он наводит его на одинокий стробоскоп — Грэм Бушор — потом сбрасывает осветительную ракету возле остальных троих и поворачивает к Саффолку. До «бинго» — точки, за которой не хватит топлива до берега — считанные минуты.

Двумястами футами ниже Джон Спиллейн смотрит, как его последняя надежда громыхает прочь, на север. Он не ждал спасения, и всё же — тяжело смотреть. Единственное утешение: семья наверняка узнает, что он погиб. Это избавит их от недель ложных надежд. Вдалеке Спиллейн видит огни, поднимающиеся и опускающиеся в темноте. Он думает, что это «Фалкон» ищет остальных, но огни движутся странно; не как самолёт. Как корабль.

«ТАМАРОА» потратила четыре часа, чтобы пройти пятнадцать миль до точки падения; винты работают на двенадцать узлов, а дают три. Коммандер Брудницки не знает, какой ветер, — его анемометр сорвало с мачты, — но пилот Эд Девитт докладывает, что его указатель воздушной скорости показал восемьдесят семь узлов — сто миль в час — в неподвижном зависании. Курс «Тамароа» к лётчикам ставит корабль лагом к волне, и его начинает раскачивать с амплитудой в сто десять градусов; при таком крене по переборкам ходить удобнее, чем по полу. В рубке коммандер Брудницки с удивлением обнаруживает, что смотрит вверх на гребни волн, а когда отдаёт команду «руль на борт, полный ход» — проходит секунд тридцать-сорок, прежде чем появляется хоть какой-то эффект. Позже, сойдя на берег, он скажет: «Я искренне надеюсь, что это был пик моей карьеры».

Первый, кого они обнаруживают, — Грэм Бушор, плывущий в одиночестве в полумиле от остальных троих. На нём спасательный костюм «Мустанг», при нём сигнальная ракетница и единственный работающий радиомаяк из всего экипажа. Брудницки приказывает вахтенному офицеру, лейтенанту Кристоферу Фёртни, вывести «Тамароа» на ветер от Бушора и дрейфовать к нему. Крупные объекты дрейфуют быстрее мелких, и если корабль будет наветреннее Бушора, волны не расшибут его о борт. Комендор начинает палить ракетами из мортирок на ходовом мостике, группа матросов пригибается на баке с бросательными концами, ожидая момента. Они еле стоят на ногах.

Машины останавливаются, и «Тамароа» раскачивается лагом к огромным волнам. Положение опасное; «Тамароа» теряет восстанавливающий момент при крене семьдесят два градуса, а её уже кладёт на пятьдесят пять. Дрейф к плавающим — стандартная процедура, но волны так яростны, что Бушора раз за разом отбрасывает. Бывает, он на тридцать футов выше людей, пытающихся его спасти. Матросы на баке не могут добросить конец, а Брудницки не решается спустить своего пловца — боится, что не сможет поднять его обратно. Люди на палубе наконец понимают: если корабль не идёт к Бушору, Бушор должен идти к кораблю. «ПЛЫВИ!» — орут они через леер. «ПЛЫВИ!» Бушор срывает перчатки и капюшон и плывёт что есть сил.

Он плывёт до полного изнеможения. Добирается до корабля, его сносит вокруг носа, он борется, подплывает снова и наконец хватается за грузовую сеть, которую команда сбросила за борт. Сеть похожа на гигантскую верёвочную лестницу; её держат шесть-семь человек у борта. Бушор вцепляется в ячейки, и его медленно тянут вверх по корпусу. Одна волна не вовремя — и сметёт всех. Палубная команда вытаскивает Бушора как крупную рыбу и несёт в надстройку. Его выворачивает морской водой, он еле стоит; температура тела упала до тридцати четырёх с половиной градусов. Он пробыл в воде четыре часа двадцать пять минут. Ещё несколько часов — и, возможно, не смог бы удержаться на сетке.

На одного человека ушло полчаса, а их ещё четверо, и одного до сих пор не нашли. Дела невесёлые. К тому же у Брудницки всё больше сомнений — стоит ли посылать людей на палубу. Крупные волны перехлёстывают бак и полностью накрывают команду; приходится постоянно пересчитывать головы — не смыло ли кого. «Это было самое трудное решение в моей жизни — выпустить своих людей и спасать тот экипаж, — говорит Брудницки. — Потому что я знал: есть шанс потерять своих. Если бы я решил не спасать — дома никто бы слова не сказал. Все понимали, что это почти невозможно. Но можно ли сознательно решить: я просто буду смотреть, как эти люди тонут?»

Брудницки решает продолжать; через двадцать минут «Тамароа» стоит лагом к волне в ста ярдах наветреннее троих гвардейцев. Матросы жгут ракеты, светят прожекторами, старший рулевой на ходовом мостике командует Фёртни, когда давать ход. Им нужно не только управлять дрейфом, но и поймать момент, когда борт наклонится к воде, чтобы люди в воде могли ухватиться за сеть. Как есть, борт скачет от уровня воды до двадцати футов практически на каждой волне. Спиллейн ранен, Миоли невменяем, Рувола поддерживает обоих. Плыть, как Бушор, они не смогут.

Спиллейн смотрит на корабль, пробивающийся сквозь волны с обрушивающимися гребнями, и не может представить, как это возможно. Вполне вероятный исход, по его мнению, — все трое утонут на глазах у корабля, потому что подъём невозможен. «Мышцы деревенели, боль была невыносимая, — говорит он. — «Тамароа» подошла и повернулась бортом к волнам, и я не мог поверить, что они это сделали — они ставили себя под страшный удар. Мы слышали, как они кричат на палубе, и видели химические огни, летящие к нам, привязанные к концам верёвок».

Верёвки трудно поймать, и палубная команда сбрасывает грузовую сеть. Лейтенант Фёртни снова пытается подвести корабль к плавающим, но это 1600 тонн, и контроль почти невозможен. Наконец, с третьей попытки, они хватаются за сеть. Мышцы сведены холодом, Джим Миоли на грани финального погружения в гипотермию. Люди на палубе рывком тянут — шестьсот фунтов мёртвого веса — и в тот же миг волна уходит из-под плавающих. Они измотаны и в отчаянии, и сеть вырывается у них из рук.

Следующее, что помнит Спиллейн, — он под водой. Он выбирается на поверхность, как раз когда корабль кренится к ним, и хватает сеть снова. Сейчас или никогда; если не сейчас — смерть. Палубная команда рывком тянет, и Спиллейн чувствует, как его тащит вверх по стальному борту. Он лезет чуть выше, чувствует чьи-то руки — и вот его уже перетаскивают через борт на палубу. Боль такая, что он не может стоять. Матросы прижимают его к переборке, режут спасательный костюм, потом несут внутрь, шатаясь от качки. Спиллейн не видит Руволу и Миоли. Они не смогли удержаться на сетке.

Волны сносят обоих вдоль борта к корме, где двенадцатифутовый гребной винт взбивает кипящий котёл воды. Фёртни глушит двигатели, и двоих проносит мимо кормы и вдоль левого борта. Рувола хватает сеть во второй раз и одной рукой вцепляется в ячейку. Другой он сжимает Миоли и орёт ему в лицо: «Ты должен это сделать, Джим! Второй шанс бывает не часто! Давай всё, что есть!»

Миоли кивает и впивается руками в сеть. Рувола находит опору для ноги и держится изо всех сил сводящимися мышцами. Их тащат вверх, их мотает к борту и от борта с каждым креном, пока наконец матросы у борта не дотягиваются. Они хватают Руволу и Миоли за волосы, за костюм «Мустанг», за тактический жилет — за всё, до чего могут дотянуться, — и перетаскивают через стальной леер. Как и Спиллейн, оба отплёвываются морской водой и еле стоят. Температура тела Джима Миоли — 32,4 градуса, на восемь градусов ниже нормы; ещё пара часов — и он бы умер.

Обоих лётчиков заносят внутрь, срезают одежду, укладывают на койки. Спиллейна помещают в каюту старпома, ставят капельницу и катетер, осматривает корабельный парамедик. Давление 140/90, пульс сто, небольшая температура. «Зрачки ПЕРЛА, болезненность живота и груди, боль в бедре, — передаёт парамедик в штаб поисково-спасательных операций в Бостоне. — Перелом запястья, возможно рёбер, подозрение на внутреннее повреждение. Принимает тайленол-3 и пластырь от укачивания». Бостон передаёт данные лётному хирургу гвардии, который говорит, что его беспокоит внутреннее кровотечение, и просит следить за животом. Если живот становится всё более болезненным при пальпации — кровотечение, и нужна эвакуация вертолётом. Спиллейн представляет себе подъём в спасательных носилках над океаном и говорит, что лучше не надо. На рассвете старпом заходит побриться и переодеться, и Спиллейн извиняется за кровь и рвоту на его постели. «Не бери в голову, — говорит офицер. — Что нужно, то нужно». Он открывает иллюминатор, и Спиллейн видит воющее серое небо и растерзанный океан. «Закрой, пожалуйста, — говорит он. — Я не выдержу».

Команда, небритая и вымотанная после тридцати шести часов на палубе, шатается по кораблю как пьяная. А задача ещё не выполнена: Рик Смит по-прежнему в океане. Он — один из самых подготовленных спасателей-парашютистов в стране, и ни у кого нет сомнений, что он жив. Нужно только найти его. «Пи-джей в чёрном гидрокостюме 1/4 дюйма, покинул вертолёт с одноместным плотом и брызгозащитой, двумя 12-унциевыми банками воды, зеркалом, ракетницей, гранолой и свистком, — записывает диспетчер Береговой охраны в Бостоне. — Отличная физическая форма — может продержаться долго, пять-семь дней».

На поиски выделено девять бортов, включая самолёт наблюдения E2 для координации воздушного движения. Джим Доэрти, пи-джей, учившийся вместе со Смитом и Спиллейном, кладёт в своё снаряжение банку жевательного табака «Скоул», чтобы отдать Смиту, когда его найдут. «Этот парень настолько хорош, — говорят гвардейцы, — что просто придёт через парадный вход на базу Саффолк и спросит, куда мы все подевались».

К тому моменту, как по Глостеру расползается весть о том, что флот в беде, шторм уже отступил обратно на расстояние трёхсот пятидесяти миль от мыса Код и создал такой крутой градиент давления, что начал формироваться глаз. Спутниковые снимки показывают циклонический вихрь шириной две тысячи миль у Восточного побережья: южный край достигает Ямайки, северный — берегов Лабрадора. В общей сложности три четверти миллиона квадратных миль океана охвачены штормовыми ветрами, а площадь, косвенно затронутая бурей, в три-четыре раза больше. На спутниковых снимках влажный воздух, втягиваемый в область низкого давления, выглядит как завиток сливок в чашке чёрного кофе. Плотные полосы белой облачности и тёмного арктического воздуха делают полтора оборота вокруг центра, прежде чем проникнуть внутрь. Циклон неумолимо ползёт к берегу, усиливаясь на ходу, и к утру 30 октября застревает в двухстах милях к югу от Монтока, Лонг-Айленд. Самые свирепые ветра — в северо-восточном квадранте — бьют прямо по Глостерской гавани и Массачусетскому заливу.

Первые ласки шторма обрушиваются на побережье так внезапно и яростно, что в местных сводках погоды проскальзывает нотка истерики: ПОЛУЧЕНЫ НЕПОДТВЕРЖДЁННЫЕ СООБЩЕНИЯ О РАЗРУШЕНИИ ДВУХ ДОМОВ В РАЙОНЕ ГЛОСТЕРА... ДРУГИЕ НАСЕЛЁННЫЕ ПУНКТЫ МАССАЧУСЕТСА ПОД УДАРОМ... СЕГОДНЯ ОТ БАНКИ ДЖОРДЖЕС И ВОСТОЧНЕЕ НАБЛЮДАЛИСЬ ВОЛНЫ ОТ 25 ДО 45 ФУТОВ... ОПАСНЫЙ ШТОРМ, СОПРОВОЖДАЕМЫЙ ВЫСОКИМИ ВОЛНАМИ, ПРИБЛИЖАЕТСЯ К НОВОЙ АНГЛИИ.

Первые предупреждения о прибрежном затоплении выпускают в 3:15 ночи 29-го — в основном по данным с Нантакета, где зафиксирован устойчивый ветер до сорока пяти узлов. Прогнозы компьютеров Метеослужбы систематически перекрывают почти все атмосферные модели для этого региона, а приливы обещают быть на два-три фута выше нормы. (Как выяснится, эти прогнозы окажутся сильно занижены.) Предупреждения уходят через спутниковый канал по так называемому метеопроводу NOAA, который питает местные СМИ и службы экстренного реагирования. К рассвету радио- и телеведущие сообщают населению о надвигающемся шторме, а Агентство по чрезвычайным ситуациям штата связывается с местными властями вдоль побережья, чтобы убедиться в принятии мер предосторожности. Агентство базируется во Фрамингеме, штат Массачусетс, под Бостоном, и имеет прямые линии связи с канцелярией губернатора Уэлда, Национальной гвардией, казармами полиции штата и Национальной метеослужбой. Любая угроза общественному здоровью проходит через Агентство. Если у местных общин не хватает ресурсов, подключаются государственные службы; если не справляются они — вызывают федеральное правительство. Агентство готово ко всему, от сильных гроз до ядерной войны.

На суше 30 октября начинается обманчиво тихо и мягко: дубовые листья шуршат по мостовой, а полуденное солнце дарит тонкое тепло, которого люди больше не почувствуют до весны. Единственный признак надвигающейся беды — побережье, где на берег начинают накатывать огромные серые валы, грохот которых слышен за мили в глубине суши. Зыбь — это передовой дозор морской непогоды, и если валы продолжают расти — значит, буря приближается. Полиция Глостера перекрывает подъезды к берегу, но люди всё равно идут: бросают машины за полмили и пробираются сквозь усиливающийся ветер и дождь на вершины холмов, откуда можно смотреть в открытое море. Перед ними — океан, изменившийся до неузнаваемости. Валы маршируют к берегу от горизонта ровными полосами, белые гребни сносит ветром вбок, а ряды волн ломаются, выстраиваются заново и снова ломаются, подступая к мысу Энн. На мелководье волны вздымаются, на мгновение замирают, а потом обрушиваются на скалы с такой силой, что кажется — содрогается весь полуостров. Воздух, запертый в серых бочках волн, выбивается сквозь их тыльные стены гейзерами выше самих волн. Тридцатифутовые валы катятся из Северной Атлантики и обрушиваются на город Глостер с холодной, тяжёлой яростью.

К середине дня ветер достигает ураганной силы — людям трудно идти, трудно стоять, трудно расслышать друг друга. Провода линий электропередач издают стоны, которые до сих пор слышали только рыбаки в открытом море. Волны заливают Гуд-Харбор-Бич и парковку перед «Стоп-н-Шоп». Они вырывают целые участки Атлантик-роуд. Они наваливают пятнадцатифутовую груду ловушек для лобстеров и морской грязи в конце Грейпвайн-роуд. Они заполняют бассейн одного особняка на Бэк-Шор океанским донным хламом. Они подхватывают береговую гальку своими гигантскими фасадами и швыряют её вглубь суши, разбивая окна, засыпая газоны. Они перехлёстывают через волнолом у Брейс-Коув, заливают Найлс-Понд и несутся дальше, в лес за ним. Какое-то время по людским лужайкам можно буквально кататься на доске. В Найлс-Понд накачивается столько солёной воды, что он выходит из берегов и рассекает Истерн-Пойнт надвое. Истерн-Пойнт — место, где живут богачи, и к ночи в некоторых из самых шикарных гостиных штата стоит два фута воды.

В нескольких местах по штату дома сносит с фундаментов и уносит в море. Волны пробивают тридцатифутовую песчаную дюну на Боллстон-Бич в Труро и затапливают верховья реки Памет. Шеститысячефунтовые швартовные якоря тащит по дну Чатемской гавани. Ядерная электростанция «Пилигрим» в Плимуте останавливается — морские водоросли забивают водозаборники конденсаторов. Пилот «Дельта Эйрлайнз» в аэропорту Логан с удивлением видит, как брызги от разбивающихся волн перелетают двухсотфутовые краны на Дир-Айленд; просто стоя на взлётной полосе, его указатель воздушной скорости показывает восемьдесят миль в час. Дома смывает в море в Глостере, Суомпскотте и на мысе Код. Наступающая вода затапливает половину города Нантакет. Человека смывает со скал в Пойнт-Джудит, Род-Айленд, и больше его никто не видит. Сёрфер погибает, пытаясь оседлать двадцатифутовую волну у берегов Массачусетса. Волны перерезают надвое остров Плам-Айленд, а также Хоуз-Нек и Скуонтум в Куинси. Более ста домов разрушено в городе Ситуэйт, и для эвакуации жителей приходится вызывать Национальную гвардию. Одну пожилую женщину вывозят из дома на ковше экскаватора, пока прибой крушит её входную дверь.

Ветры привели в движение столько воды, что океан наваливается на континент и начинает подпирать реки. Гудзон встаёт на сто миль вверх до Олбани и вызывает затопления; Потомак делает то же самое. Приливы в Бостонской гавани на пять футов выше нормы — всего на дюйм ниже абсолютного бостонского рекорда. Случись шторм неделей раньше, когда приливы были на месячном пике, уровень воды поднялся бы ещё на полтора фута, и тогда затопило бы центр Бостона. Штормовой нагон и гигантские волны гасят маяки Айл-оф-Шоулз и Бунз-Айленд у побережья Мэна. Некоторые демократы с удовольствием наблюдают, как волны сносят фасад летней резиденции президента Буша в Кеннебанкпорте. Ущерб по всему Восточному побережью превышает полтора миллиарда долларов, включая миллионы долларов в ловушках для лобстеров и прочем стационарном рыболовном снаряжении.

— Единственное, что могу сказать о силе этого шторма: до тех пор у нас ни разу — ни разу — ни одну ловушку для лобстеров не сдвинуло с места, — говорит Боб Браун. — Некоторые утащило на тринадцать миль к западу. Это был худший шторм, о котором я когда-либо слышал или который пережил.

К НОЧИ 30-го — когда волны на пике, а Восточное побережье принимает на себя всю мощь шторма — Береговая охрана оказывается втянута в две крупные поисково-спасательные операции одновременно. В Бостоне офицер Береговой охраны начинает обзванивать каждого портового начальника в Новой Англии, спрашивая, не стоит ли «Андреа Гейл» в их порту. Если город слишком мал, чтобы иметь портового начальника, просят местного выборного пройти до набережной и посмотреть. Катера Береговой охраны тоже пробираются вдоль побережья, проверяя каждую гавань и бухту. В районе Джоунспорта, штат Мэн, катер обследует бухту Сойерз, гавань Рок, бухту Блэк, маяк Мус-Пик, заливы Чандлер и Инглишмен, бухту Литтл-Макиас, восточный и западный берега залива Макиас и Мистейкен-Харбор — всё без результата. Всё побережье от Любека, штат Мэн, до восточного Лонг-Айленда прочёсано, но никаких следов «Андреа Гейл» не обнаружено.

Поиски Рика Смита в каком-то смысле проще, чем поиски «Андреа Гейл», — пилоты точно знают, где он упал в воду. Но одного человека — даже со стробоскопом — в таких условиях крайне трудно заметить. (Один пилот во время поисков не увидел пятисотфутовый грузовоз — тот скрывался за волнами.) Поэтому в операцию бросают все силы полудюжины авиабаз Восточного побережья. У Смита дома жена и три дочери, и он лично знает значительную часть тех, кто его ищет. Он один из самых подготовленных пловцов-спасателей в мире, и если он попал в воду живым, то, скорее всего, живым и останется. Он может в конце концов умереть от жажды, но утонуть не должен.

Первым делом Береговая охрана сбрасывает радиомаркерный буй туда, где подобрали остальных. Буй дрейфует так же, как дрейфовал бы человек, и зона поиска непрерывно смещается к юго-западу. Самолёты летают тридцатимильными поисковыми галсами на высоте пятисот футов, но в таких условиях шанс заметить человека — один из трёх, поэтому некоторые участки прочёсывают снова и снова. В воздухе столько самолётов, а зона поиска настолько ограничена, что найти его — практически вопрос времени. И действительно, находят почти всё. Находят девятиместный спасательный плот, который Джим Миоли вытолкнул из вертолёта. С вертолёта спускают водолаза Береговой охраны, который протыкает плот ножом, чтобы тот не сбивал с толку других поисковиков. Находят надувной плот «Эйвон», брошенный «Тамароа», и плоты с других судов, о которых даже не знали. И вот, незадолго до заката 31-го, самолёт Береговой охраны замечает на воде пятно флуоресцентно-зелёного красителя.

Парашютисты-спасатели, как известно, носят с собой красящий порошок именно для таких случаев, и этот краситель почти наверняка от Рика Смита. Пилот снижается по кругу и различает тёмный силуэт в центре пятна — вероятно, самого Рика Смита. Экипаж поискового самолёта сбрасывает маркерный буй, спасательный плот и набор сигнальных ракет, а пилот передаёт координаты в Бостон. К месту перенаправляют вертолёт, а катер «Тамароа», находящийся в двух с половиной часах хода, меняет курс и идёт к точке. С базы Элизабет-Сити поднимается вертолёт H-60 в сопровождении самолёта-заправщика, и к вылету готовят военно-морской реактивный самолёт с инфракрасной системой переднего обзора. Если спасатели не смогут достать Смита вертолётом — достанут кораблём; если не кораблём — сбросят спасательный плот; если он слишком ослаб, чтобы забраться в плот, — десантируют спасательного пловца. Смит — свой, и они заберут его так или иначе.

Уже совсем темно, когда первый вертолёт, наведённый маркерным буем, прибывает на место. Смита нет. Пилот Береговой охраны, обнаруживший пятно, на разборе полётов на базе говорит, что краситель был свежим и он «почти уверен», что в центре был человек. Но из-за волн невозможно было разобрать, доплыл ли Смит до сброшенного ему спасательного плота. Три часа спустя один из вертолётчиков передаёт по рации, что заметил Смита возле радиомаркерного буя. С базы Саффолк готовятся к вылету ещё один H-60 и самолёт-заправщик, но едва отдан приказ, пилот на месте поправляется: он заметил не человека, а спасательный плот. Вероятно, тот же, что Береговая охрана сбросила раньше в тот день. Вылет из Саффолка отменяется.

На протяжении ночи шторм сползает к югу вдоль побережья, а затем разворачивается и идёт обратно, к Новой Шотландии, слабея с каждым часом. Конвективный двигатель бури, всасывающий тёплый влажный воздух с поверхности океана, наконец начинает глохнуть в холодных северных водах. К утру 1 ноября условия достаточно стабильны, чтобы эвакуировать Джона Спиллейна: его укладывают на спасательные носилки и выносят из каюты на кормовую палубу «Тамароа». Его поднимают в брюхо вертолёта H-3 и доставляют в Атлантик-Сити, где его экстренно помещают в реанимацию и переливают две дозы крови. Несколько часов спустя офицер Береговой охраны разыскивает поискового пилота, который говорит, что сбросил зелёный краситель в воду, чтобы отметить замеченную линию. Это объясняет краситель, но не человека в центре пятна. Специалист Береговой охраны по выживанию по имени Майк Хайд утверждает, что в четвертьдюймовом гидрокостюме Смит может сохранять тепло практически бесконечно, но может захлебнуться, вдохнув воду. Графиков и таблиц по времени выживания в тех условиях, в которых оказался Смит, просто не существует, говорит Хайд.

Но если Смит пережил шторм, то, по личной оценке Хайда, он продержится ещё четверо суток. В конце концов он умрёт от обезвоживания. Море сейчас куда спокойнее, но поиски идут на полную мощность уже семьдесят два часа и ничего не дали; шансы на то, что Смит жив, практически нулевые. Утром 2 ноября — шторм к этому моменту уже над островом Принца Эдуарда и быстро угасает — катер «Тамароа» входит в порт Шиннекок-Инлет на Лонг-Айленде, и Рувола, Бушор и Миоли забирают моторным катером. Жена Рика Смита, Мэрианн, находится на авиабазе Саффолк, и некоторые выражают беспокойство, что ей придётся смотреть, как лётчики воссоединяются с семьями.

Что они думают, что я хочу, чтобы эти женщины тоже потеряли мужей? — думает она. Она отводит в сторону Джона Брема, старшего инструктора парашютистов-спасателей, и говорит: «Послушай, Джон, если они не нашли Рика до сих пор, значит, не найдут. Я считаю себя вдовой, и мне нужно знать, что будет дальше».

Брем выражает надежду, что его ещё могут найти, но Мэрианн только качает головой. Если бы он был жив, он бы подал сигнал, говорит она. Его нет в живых.

Мэрианн Смит, кормящая трёхнедельного ребёнка, почти не спала с момента крушения. Она узнала о нём поздно в первую ночь, когда кто-то с авиабазы позвонил и разбудил её. Ей понадобилась минута, чтобы понять, о чём говорит звонящий, а когда поняла, он заверил её, что это было управляемое приводнение и всё будет хорошо. Но хорошо не было. Сначала ей не сказали, кого именно из четырёх членов экипажа подобрала «Тамароа» (она, естественно, решила, что среди них её муж), потом сказали, что его заметили в центре какого-то зелёного пятна, а потом снова потеряли. Теперь она между двух миров: на базе все обращаются с ней как с вдовой, но продолжают заверять, что мужа найдут живым. Никто, похоже, не может открыто признать, что Рик Смит мёртв. Самолёты продолжают вылетать, квадраты продолжают прочёсывать.

Наконец, после девяти суток круглосуточных полётов, Береговая охрана прекращает поиски Рика Смита. Общее мнение: он, должно быть, ударился о воду так сильно, что потерял сознание и утонул. Другие версии: в него попал Спиллейн при приводнении, или на него упал спасательный плот, или он прыгнул, не отстегнув страховочный ремень стрелка. Этот ремень не даёт членам экипажа выпасть из вертолёта, и если Смит прыгнул, не отстегнув его, то просто болтался бы под вертолётом, пока Рувола не посадил его на воду.

Джон Спиллейн предпочитает верить, что Смита вырубило при ударе. На нём было много снаряжения, и он, должно быть, потерял положение тела во время падения и ударился о воду плашмя. Единственное воспоминание Спиллейна о собственном падении — именно это: он начинает беспорядочно махать руками и думает: «Боже мой, как далеко лететь». Эти слова, или очень похожие, вероятно, были последним, что пронеслось в голове Рика Смита.

ПОКА авиация прочёсывает воды у побережья Мэриленда, ещё более масштабные поиски продолжаются — ищут «Андреа Гейл». Пятнадцать самолётов, включая военно-морской P-3, переброшенный с поисков Смита, летают сетками к юго-западу от острова Сейбл — туда, куда скорее всего отнесло бы спасательный плот. По Глостеру проносится слух, что Билли Тайн позвонил кому-то по спутниковому телефону в ночь 29-го, но Боб Браун проверяет слух и сообщает Береговой охране, что это утка. Половина промыслового флота — «Лори Дон-8», «Мистер Саймон», «Мэри Ти» и «Эйсин-мару» — получает серьёзные повреждения и прерывает рейсы. Восточная половина флота не попадает под самый удар шторма («Ну, у нас было всего-то около семидесяти узлов», — вспоминает Линда Гринло), но такая экстремальная погода обычно портит рыбалку на несколько дней, и большинство восточных судов тоже поворачивают домой.

Никаких вестей об «Андреа Гейл» нет до 1 ноября, когда Альберт Джонстон, идущий домой, врезается прямо в скопление синих топливных бочек. Они в сотне миль к юго-западу от острова Сейбл, и на каждой нанесены буквы AG. «Бочки шли по обе стороны корпуса, мне даже курс менять не пришлось, — рассказывает Джонстон. — Жуткое зрелище. Знаете, всего несколько топливных бочек — и это всё, что осталось».

Часом позже Джонстон проходит ещё одно скопление, затем третье и передаёт их координаты Береговой охране. Бочки сами по себе не означают, что «Андреа Гейл» затонула — их могло просто смыть с палубы, — но хорошего знака в этом мало. Канадская и американская Береговые охраны всё расширяют зону поиска, но безрезультатно; наконец, 4 ноября начинают всплывать вещи. Береговой охранник, патрулирующий пляж вокруг острова Сейбл, находит газовый баллон и радиомаяк с надписью «Андреа Гейл». Маяк предназначен для поиска рыболовных снастей и включён, что могло быть отчаянной попыткой окружить терпящее бедствие судно как можно большим числом работающих радиоисточников. Обычно их хранят в выключенном положении.

А потом, во второй половине дня 5 ноября, на остров Сейбл выбрасывает аварийный радиобуй. Это оранжевая модель на частоте 406 мегагерц, производства американской компании «Коден», и кольцевой переключатель на ней повёрнут в положение «выкл.». Это значит, что буй не может подать сигнал, даже попав в воду. Серийный номер 986. Он с «Андреа Гейл».

Как и записка в бутылке, которую столетие назад выбросили за борт со шхуны «Фалкон», шансы на то, что предмет размером с аварийный радиобуй попадёт в руки человека, ничтожно малы. А шансы на то, что Билли Тайн намеренно отключил свой буй — для этого нет никаких причин, это даже не экономит батарею, — ещё меньше. Боб Браун, Линда Гринло, Чарли Рид — никто из знавших Билли не может этого объяснить. В четырнадцатистраничном журнале происшествий, который вела канадская Береговая охрана, зафиксировано обнаружение газового баллона и радиомаяка, но не аварийного радиобуя. Весь день, когда был найден буй, — 5 ноября 1991 года — отсутствует в журнале. По Глостеру начинают ползти слухи, что Береговая охрана всё-таки поймала сигнал буя, когда «Андреа Гейл» была в беде, но условия были слишком суровы, чтобы выйти на помощь. А когда, вопреки всему, буй выбросило на остров Сейбл, Береговая охрана выключила его, чтобы замести следы.

Справедливы слухи или нет, в каком-то смысле это не имеет значения. Условия, достаточно страшные для Береговой охраны, достаточно страшны, чтобы сделать спасение невозможным, и к тому моменту, когда буй начал подавать сигнал — если он вообще подавал, — экипаж «Андреа Гейл», вероятно, был уже обречён. Судя по спасательным операциям у Лонг-Айленда, даже вертолёт, зависший прямо над экипажем «Андреа Гейл», был бы бессилен им помочь. Как бы то ни было, буй отправляют обратно в Соединённые Штаты для проверки Федеральной комиссией по связи.

6 ноября канадский пилот замечает нераскрытый спасательный плот у побережья Новой Шотландии, но внутри никого, и пилот теряет его из виду прежде, чем плот удаётся подобрать. Два дня спустя «Ханна Боден», идущая домой после трёх недель в море, замечает ещё одно скопление топливных бочек с надписью AG, но самого судна по-прежнему нет. Наконец, за полчаса до полуночи 8 ноября поиски «Андреа Гейл» прекращаются окончательно. Она числится пропавшей почти две недели, и самолёты прочесали 116 000 квадратных миль океана, не обнаружив ни одного выжившего. Всё, что удалось найти, — несколько предметов палубного оборудования.

— Я потом много ходила на рыбный причал, когда поиски закончились, — рассказывает Крис Коттер. — Ходила часто, ходила одна, и у меня в голове прокручивалось — ну, знаете, что стало с их телами, всякие ужасы. Я гнала эти мысли прочь из головы и из души, как только они налетали, а потом вспоминала хорошее, он возвращался ко мне, и всё становилось нормально. Но мне его чудовищно не хватает, я борюсь с этим всё время. «Потом, — говорю я себе. — Увижу его потом».

Поминальную службу проводят через несколько дней в церкви Святой Анны, чуть вверх по холму от «Вороньего гнезда». Это первая за тринадцать лет служба по глостерским рыбакам, погибшим в море, и она приводит в церковь людей, которые даже не знали этих мужчин. «Море было их стихией, они знали его хорошо, — тихо говорит преподобный Кейси тысяче человек, набившихся в его церковь. — Я призываю вас оплакивать не только этих троих мужчин, но и всех храбрых людей, отдавших жизнь за Глостер и его рыболовную промышленность».

Мэри-Энн и Расти Шатфорд читают стихи о рыбалке, выступает брат Салли, выступают родственники Тайна. Боб и Сьюзан Браун присутствуют на службе, но почти не говорят и уходят сразу после её окончания. Это третий раз, когда люди гибнут на судне Боба Брауна, и независимо от того, чья здесь вина, горожане не склонны это забывать. После службы скорбящие спускаются пешком и на машинах с крутого холма на Роджерс-стрит и набиваются в «Воронье гнездо» и «Айриш Маринер», где следующие пару дней идут поминки. Приносят еду, люди ходят в квартиру брата Салли, оттуда обратно в «Воронье гнездо», потом к Тайнам, и снова в «Гнездо» — бесконечно, все выходные напролёт.

Если бы люди с «Андреа Гейл» просто умерли и их тела лежали где-то в зале прощания, близкие могли бы попрощаться и жить дальше. Но они не умерли — они исчезли с лица земли, и, строго говоря, то, что эти мужчины никогда не вернутся, остаётся лишь вопросом веры. А вера требует усилий, требует работы. Жители Глостера должны усилием воли вырвать этих мужчин из своей жизни и отправить их в иной мир.

— В ночь перед тем, как я узнала о судне, мне приснился сон, — рассказывает Дебра Мёрфи, бывшая жена Мёрфа. — Мёрф должен был вернуться к моему дню рождения, и вот во сне — не знаю, стоит он передо мной или звонит — он говорит: «Прости, в этот раз я не смогу приехать». А потом я просыпаюсь, и раздаётся телефонный звонок. Звонит новая девушка Билли и говорит, что был сильный шторм и от «Андреа Гейл» нет вестей уже пару дней.

Первое, что делает Дебра, — едет к родителям Мёрфа, чтобы сообщить плохие новости. Им никогда особо не нравилось, что он рыбачит, — отец занимается недвижимостью, они живут тихой пригородной жизнью, — и они сидят в оцепенении, пока Дебра рассказывает, что судно пропало. Она знает ненамного больше этого одного факта, а когда звонит Бобу Брауну, тот может лишь сказать, что последний раз выходили на связь 28-го и что начаты поиски. После этого Браун перестаёт отвечать на её звонки, и она начинает каждый день звонить в Береговую охрану, спрашивая, сколько вылетов было, видели ли что-нибудь, что планируют делать дальше. Наконец, после десяти дней ада, Дебра сажает перед собой трёхлетнего сына, Дэйла-младшего, и объясняет, что папа не вернётся. Сын не понимает и хочет знать, где он.

— Он рыбачит, милый, — отвечает она. — Он рыбачит на небесах.

Дэйл знает, что отец рыбачит в разных местах — на Гавайях, в Пуэрто-Рико, в Массачусетсе. Небеса — это просто ещё одно место, где папа ловит рыбу. «А когда он вернётся с рыбалки на небесах?» — спрашивает он.

Через пару месяцев, по мнению маленького Дэйла, отец и правда возвращается с рыбалки на небесах. Дэйл просыпается с криком среди ночи, и Дебра вбегает к нему в комнату в панике. «Что случилось, малыш, что случилось?» — говорит она.

— Папа был в комнате, — отвечает Дэйл. — Папа только что был здесь.

— Как это — папа только что был здесь? — спрашивает Дебра.

— Папа приходил и рассказал мне, что случилось на лодке.

Трёхлетний Дэйл, путаясь в словах, пересказывает то, что рассказал ему отец. Судно перевернулось, и отца зацепило «крючком» — одним из багров, которыми подхватывают рыбу. Багор зацепился за рубашку, и Мёрф не успел освободиться. Его затянуло под воду — и всё.

— У моего сына много злости из-за того, что он потерял отца, — говорит Дебра. — Бывают дни, когда он просто очень подавлен, и я спрашиваю: «Что с тобой, Дэйл?» А он отвечает: «Ничего, мам, я просто думаю о папе». Господи, он смотрит на меня этими большими карими глазами, слёзы катятся по щекам, и меня это убивает, потому что я ничего не могу сделать. Ни единой вещи.

Приходят и к другим. Мать Мёрфа как-то выглядывает из окна спальни и видит, как Мёрф идёт по их улице в огромных палубных сапогах. Кто-то другой замечает его в потоке машин в центре Брейдентона. Время от времени Дебре снится, что она видит его, подбегает и говорит: «Дэйл, где ты был?» А он не отвечает, и она просыпается в холодном поту, вспоминая.

В Глостере Крис Коттер видит похожий сон. Перед ней появляется Бобби, весь сияющий, и она говорит ему: «Эй, Бобби, ты где был?» Он не отвечает, только улыбается и говорит: «Помни, Кристина, я всегда буду тебя любить», — и растворяется. «Когда он уходит, он всегда счастлив, и поэтому я знаю, что с ним всё хорошо, — говорит Крис. — С ним точно всё хорошо».

А вот с самой Крис — нет. Иногда по ночам она обнаруживает себя на Государственном рыбном причале, ожидая, что «Андреа Гейл» войдёт в порт; в другие разы она говорит друзьям: «Бобби сегодня вернётся домой, я знаю». Она встречается с другими мужчинами, продолжает жить, но не может принять, что его нет. Тело так и не нашли, ни одного обломка судна не нашли, и она цепляется за это как за доказательство того, что, может быть, весь экипаж сидит на каком-то острове, пьёт маргариту и любуется закатом. Однажды Крис снится, что Бобби живёт под водой с красивой блондинкой. Женщина — русалка, и теперь Бобби с ней. Крис просыпается и идёт в «Воронье гнездо».

ЧЕРЕЗ несколько недель после трагедии семьи погибших получают от Боба Брауна письмо с просьбой снять с него ответственность. Письмо вежливое и по существу: «Андреа Гейл» была «надёжной, крепкой, полностью укомплектованной экипажем, оборудованием и запасами, и во всех отношениях мореходной и пригодной для того промысла, которым занималась». К несчастью, её одолело море. Для нескольких убитых горем — Джоди Тайн, Дебры Мёрфи — это единственное письмо, которое они получают от Боба Брауна. Он не пишет соболезнования, не предлагает материальной помощи — только присылает письмо, защищающее его от будущих судебных претензий. Возможно, он слишком застенчив или смущён, чтобы лично общаться с родственниками погибших, но те видят это иначе. Для них Боб «Самоубийца» Браун — бизнесмен, заработавший сотни тысяч долларов на таких мужчинах, как их мужья. И все они как одна решают подать в суд.

Гибель шести членов экипажа «Андреа Гейл» подпадает под Закон о смерти в открытом море, принятый Конгрессом в начале 1970-х и впоследствии дополненный Верховным судом в 1990 году. Иск о противоправной гибели в открытом море ограничивается «имущественными» потерями — то есть суммой, которую погибший зарабатывал для своих иждивенцев. Бобби Шатфорд, к примеру, платил $325 в месяц на содержание ребёнка. По этому закону его бывшая жена могла — и подала — иск к Бобу Брауну на эту сумму, но Этель Шатфорд подать иск не может. Она потеряла сына, а не кормильца в юридическом смысле, и не понесла имущественного ущерба.

Закон о смерти в открытом море — пережиток сурового английского общего права: оно рассматривало гибель в море как божью волю, снимавшую ответственность с судовладельцев. Где тогда провести черту? Как вообще вести дело? Погибни эти мужчины, скажем, на лесоповале — их родные могли бы подать в суд на работодателя за потерю близкого человека. Но не в открытом море. В открытом море — то есть на расстоянии свыше морской лиги, или трёх миль, от берега, — всё дозволено. Единственный способ для Этель Шатфорд получить компенсацию за потерю сына — доказать, что смерть Бобби была мучительной до крайности, или что Боб Браун проявил халатность в обслуживании судна. Страдания, разумеется, невозможно доказать, когда судно исчезает бесследно, но халатность — можно. Халатность доказывается ремонтными записями, экспертными заключениями и показаниями бывших членов экипажа.

Через несколько недель после гибели «Андреа Гейл» бостонский адвокат по имени Дэвид Энсел соглашается представлять интересы наследников Мёрфи, Морана и Пьера в иске о противоправной гибели к Бобу Брауну. Остальные дела, включая иск Этель Шатфорд, ведёт другой бостонский адвокат, тоже специализирующийся на морском праве. Имя Брауна уже знакомо Энселу: десятью годами ранее его юридическая фирма представляла вдову человека, которого смыло за борт с «Си Фивер» на банке Джорджес. Теперь Энселу нужно снова доказать халатность Брауна. Того обстоятельства, что Браун поступал как все остальные владельцы промыслового флота — утверждал конструктивные изменения на глаз, перегружал надстройку, не проводил испытаний остойчивости, — не обязательно достаточно для выигрыша дела. Энсел собирает чемоданы и едет в Сент-Огастин, штат Флорида, где пятью годами ранее Боб Браун изменил обводы «Андреа Гейл».

Верфь, «Сент-Огастин Тролерз», к тому времени закрыта и продана налоговой службой, но Энсел находит бывшего управляющего по имени Дон Капо и просит дать показания под присягой. Капо соглашается. В присутствии нотариуса и адвоката Боба Брауна Дэвид Энсел задаёт Капо вопросы о переделках «Андреа Гейл»:

— Насколько вам известно, сэр, был ли на борту судна морской архитектор, нанятый мистером Брауном?

— Не помню такого.

— Производились ли какие-либо замеры, испытания или оценки для определения количества веса, добавляемого к судну?

— Нет, сэр.

— Проводились ли испытания остойчивости — гидравлические или кренования?

— Нет, сэр.

Показания Капо пока что убийственны для защиты. Браун переделал судно, не посоветовавшись с морским архитектором, а затем спустил его на воду без единого испытания остойчивости. Любому, кроме рыбака или судового сварщика, это покажется из ряда вон выходящим — халатностью, по сути, — но это не так. В рыбной промышленности это обычное дело, как пьянка в баре.

— Как бы вы охарактеризовали «Андреа Гейл» в сравнении с другими судами? — наконец спрашивает Энсел, надеясь забить последний гвоздь. Капо отвечает не задумываясь.

— Лучше не бывает.

Этот ответ выбил у Энсела козырь, но у него есть другие ходы. Для начала он может поговорить с Дугом Коско, который сошёл с судна за шесть часов до отхода, потому что у него возникло дурное предчувствие. Что знал Коско? Случилось ли что-нибудь в предыдущем рейсе? Коско работает на рыбоперерабатывающей компании «Эй-Пи Белл Фиш» в Кортезе, штат Флорида, а когда не в море — обычно ночует то у одного приятеля, то у другого. Найти его непросто. «Это — как бы сказать — кочевой образ жизни, — говорит Энсел. — Эти парни не приходят домой к ужину в пять. Они пропадают по три-четыре месяца».

Энсел в конце концов находит Коско в доме его родителей в Брейдентоне, но тот не идёт на контакт и ведёт себя агрессивно. Он говорит, что когда услышал об «Андреа Гейл», впал в трёхмесячную депрессию, из-за которой потерял работу и чуть не попал в больницу. Однажды родители Дэйла Мёрфи пригласили его на ужин, но он не смог — не пришёл. Он знал Мёрфа так же хорошо, как Багси и Билли, и единственное, о чём он мог думать: «Это должен был быть я». Если бы Коско пошёл в тот рейс, возможно, свои последние мгновения он провёл бы, умоляя о пощаде — о жизни, которую теперь ведёт. Его желание, в каком-то смысле, было исполнено, и это его уничтожает.

Дело Энсела трещит по швам. Показания Коско он использовать не может — тот слишком сломлен; Береговая охрана утверждает, что аварийный радиобуй при проверке работал безупречно — хотя отчёт не предоставляют, — и никаких убедительных доказательств того, что «Андреа Гейл» была неостойчивой, нет. По меркам отрасли это было мореходное судно, пригодное для своих задач, и затонуло оно по воле стихии, а не из-за халатности Боба Брауна. Переделки корпуса, возможно, и помогли судну перевернуться, но не стали причиной опрокидывания. «Андреа Гейл» перевернулась потому, что оказалась в эпицентре шторма века, и ни один судья не решит иначе. Клиенты Энсела это понимают и решают пойти на мировую. Они, скорее всего, получат немного — тысяч восемьдесят-девяносто, — но не рискуют полным оправданием Боба Брауна.

Энсел начинает переговоры о мировом соглашении; остальные иски тоже улаживаются в частном порядке. Вопрос об остойчивости «Андреа Гейл» так никогда и не будет рассмотрен в суде.

ПРИМЕРНО через год после гибели судна в «Воронье гнездо» заходит человек, как две капли воды похожий на Бобби Шатфорда, и заказывает пиво. Вся шеренга завсегдатаев у стойки разворачивается и смотрит на него. Одна из барменш не может вымолвить ни слова. Этель, только что сдавшая смену, видела этого человека раньше, в городе, и объясняет ему, почему все уставились. «Ты — вылитый мой сын, который погиб в прошлом году, — говорит она. — Вон его фотография на стене».

Мужчина подходит и рассматривает снимок. На фото Бобби в футболке, кепке и тёмных очках на рыбацкой пристани. Руки скрещены, он чуть отклонился набок и улыбается в камеру. Снимок сделан в тот день, когда он гулял по городу с Крис, и он выглядит очень счастливым. Через три месяца его не станет.

— Боже, если я пошлю это фото домой маме, она решит, что это я, — говорит мужчина. — Она ни за что не отличит.

К счастью, этот человек — плотник, а не рыбак. Будь он рыбаком, он бы допил пиво, уселся на барный табурет и крепко задумался. Люди, работающие на судах, с трудом отделываются от мысли, что кое-кто из них отмечен и рано или поздно море заберёт своё. Двойник утопленника — первый кандидат; его товарищи по плаванию — тоже. Иона, конечно, был отмечен, и его спутники это знали. Мёрф был отмечен и сказал об этом матери. Адам Рэндалл был отмечен, но не подозревал об этом; по его собственному мнению, ему просто пару раз повезло. После гибели «Андреа Гейл» он рассказал своей подруге, Крис Хансен, что пока ходил по палубе, почувствовал холодный ветер на коже и понял, что никто из экипажа не вернётся. Но он им ничего не сказал, потому что на набережной так не делают — не подходишь к шестерым мужикам и не говоришь им, что, по-твоему, они утонут. Каждый принимает свои риски, и либо тонешь, либо нет.

А ещё есть те, кто почти умер. Коско, Хэзард, Ривз — эти люди живут жизнями, которые при малейшей другой случайности уже бы закончились. Каждый, кто пережил жестокий шторм в море, в той или иной степени побывал на краю гибели, и этот факт продолжает менять человека ещё долго после того, как стихнет ветер и улягутся волны. Как война или великий пожар, последствия шторма расходятся кругами по паутине человеческих связей годами, даже поколениями. Он прорывает жизни, как береговые линии, и после ничто уже не будет прежним.

— Мой начальник отвёз меня в гостиницу, и первое, что я сделала, — выпила три стопки водки залпом, — рассказывает Джудит Ривз, сойдя с «Эйсин-мару-78» в Галифаксе 31 октября. (Механик собрал в трюме систему тросов, которыми вручную поворачивали руль. Капитан кричал команды сверху, с мостика, механик тянул тросы — так они и пережили шторм.) — Я позвонила маме, потом соседке по квартире, и в первую ночь не спала, потому что комната в гостинице не качалась. На следующее утро я выступила в «Мидди», новостной программе CBS, а потом поехала на студию CBC на ещё одно интервью, и вот тогда меня впервые по-настоящему накрыло страхом. Я начала курить и пить, и к третьему интервью была уже изрядно пьяна. Они хотели прямой эфир, и я сказала: «Вы уверены?» Меня рвали на части журналисты недели две-три, за меня молилась вся страна, это было что-то вроде эйфории. А потом в декабре я поехала домой к маме с папой, и как только вернулась — провалилась в депрессию. Сильно похудела, начала рыдать часами. Такой эмоциональный подъём невозможно удерживать долго — рано или поздно ломаешься, снова становишься обычным человеком.

Ривз продолжает работать рыболовным наблюдателем и со временем знакомится на одном из судов с русским рыбаком и выходит за него замуж. Карен Стимпсон, тоже проведшая несколько дней в море в уверенности, что умрёт, ломается быстрее, чем Ривз, но не так тяжело. После спасения она останавливается у подруги в Бостоне, избегая журналистов, а на следующий день решает выйти за капучино. Заходит в кафе за углом, делает заказ, а потом достаёт из кармана пачку купюр, чтобы расплатиться. Купюры мокрые от морской воды. Человек за кассой переводит взгляд с её лица на мокрые деньги и обратно и говорит: «Я вас знаю! Вы та женщина, которую сняли с того судна!»

Стимпсон в ужасе; она суёт ему деньги, но он только отмахивается. «Нет-нет, за счёт заведения. Просто благодарите Бога, что живы».

Благодарите Бога, что живы... Она не думала об этом так, но — да, она вполне могла бы сейчас кружить в ледяной чёрной глубине у банки Джорджес. Она хватает кофе и выбегает за дверь, рыдая.

ЧЕРЕЗ две недели после того, как поиски Рика Смита прекращены, Мэрианн получает телефонный звонок от некоего Джона Монте из Уэстхемптон-Бич, Лонг-Айленд. Он говорит, что он экстрасенс и что Рик Смит ещё жив. Он утверждает, что связался с авиабазой Саффолк и что там готовы возобновить поиски.

У Мэрианн обрывается сердце. Ей потребовалось две недели, чтобы принять гибель мужа, и вот теперь ей снова предлагают надеяться. Рик никак не может быть жив, но она боится, что о ней подумают, если она воспротивится поискам, поэтому даёт согласие. Парашютисты-спасатели на базе боятся того же — что подумает Мэрианн, — и тоже дают добро. Монте привлекает к делу местного адвоката по имени Джон Джайрас, и тот составляет письмо конгрессмену от штата Нью-Йорк Джорджу Хохбрюкнеру с требованием возобновить поиски. Хохбрюкнер передаёт письмо адмиралу Биллу Кайму, коменданту Береговой охраны, и дело по инстанциям спускается обратно в оперативный центр в Бостоне. Составляют ответ, разъясняющий, насколько тщательными были поиски и насколько маловероятно, что человек может продержаться двадцать шесть дней в море, и отправляют его обратно наверх, к Кайму. Тем временем Монте даёт Мэрианн список контактов в прессе, чтобы предать дело огласке — а заодно и себя. «Это единственный раз в жизни, когда я подумала, что схожу с ума, — говорит она. — В конце концов я послала его куда подальше. Больше не могла это выносить».

Почти через месяц Мэрианн Смит начинает постепенно осознавать потерю мужа. Пока самолёты продолжают вылетать, она цепляется за обрывки надежды, и это удерживает её в чудовищном подвешенном состоянии. Через несколько недель после гибели Рика ей снится, что он подходит к ней с печальным лицом и говорит: «Прости», — а потом обнимает. Это единственный сон о нём, который ей когда-либо приснится, и он становится чем-то вроде прощания. Мэрианн везёт детей на поминальную службу в родной город Рика в Пенсильвании, но не на ту, что на Лонг-Айленде, — потому что знает, что там будет много телекамер. («Дети не горюют перед толпой — они горюют в кровати, прося: „Хочу, чтобы папа почитал мне книжку"», — говорит она.) Джордж Буш присылает ей письмо с соболезнованиями, как и губернатор Марио Куомо. Мэрианн обнаруживает, что вдовы приводят людей в ужасное замешательство: её либо сторонятся, либо обращаются с ней как с калекой. Мэрианн Смит, начинавшая как авиатехник в эскадрилье F-16, решает встретить вдовство лицом — идёт в юридическую школу и становится адвокатом.

Джон Спиллейн устраивается пожарным в Нью-Йорке, сохраняя при этом статус парашютиста-спасателя. Однажды ночью его будит сигнал пожарной тревоги, и почему-то свет в помещении не включается. Его охватывает ужас. Он оказывается у пожарного шеста и думает: «Всё нормально, ты через это уже проходил, не теряй голову». Он знает только одно: темно, времени мало, и надо двигаться вниз — в точности как в вертолёте. К тому моменту, когда он наконец понимает, где находится, на нём уже вся пожарная экипировка. Он полностью собран и готов к выезду.

Но шторм ещё не закончил с людьми, не перестал отдаваться эхом в их жизнях. Через полтора года после крушений вдоль побережья проносится норд-ост, который метеорологи ещё до полного формирования называют «матерью всех штормов». У него есть чётко выраженный глаз, совсем как у урагана, и отчаянно низкое давление в центре. Одно судно на его пути наблюдает, как высота волн за неполных два часа подскакивает с трёх футов до двадцати. Шторм обрушивает пятьдесят дюймов снега на горы Северной Каролины и бьёт исторические барометрические рекорды от Делавэра до Бостона. В Мексиканском заливе ветер достигает ста десяти миль в час, а Береговая охрана за первые двое суток снимает с судов двести тридцать пять человек. Высота волн у большей части Восточного побережья превышает шестьдесят футов и подбирается к ста футам у Новой Шотландии. Буи регистрируют значительную высоту волн — среднюю по верхней трети — лишь на несколько футов ниже, чем в шторме, потопившем «Андреа Гейл». С минимальным перевесом «Хэллоуинский шторм», как его стали называть, сохраняет рекорд самого мощного норд-оста столетия.

В самом пекле оказывается 584-футовый сухогруз «Голд Бонд Конвейор» — тот самый, что двумя годами ранее ретранслировал сигнал бедствия с «Сатори» в Бостон. «Голд Бонд Конвейор» регулярно ходит между Галифаксом и Тампой с грузом гипса, и 14 марта, примерно в ста милях к юго-востоку от места, где погиб Билли Тайн, он попадает в «мать всех штормов». Это единственное судно любого класса, которому довелось встретить оба шторма на пике их мощи, а они оказались двумя из самых свирепых норд-остов столетия. Можно сказать, что судно было отмечено. Вечером капитан передаёт в Галифакс, что волны захлёстывают верхние палубы, а вскоре после полуночи выходит на связь снова и сообщает, что экипаж покидает судно. Волны стофутовые, снег бьёт горизонтально в темноте. Тридцать три человека уходят за борт, и больше их никто не видит.

Но это ещё не конец; у Хэллоуинского шторма осталось ещё одно плечо, которого ему нужно коснуться. Адам Рэндалл всё это время стабильно работал на «Мэри Ти», но в феврале Альберт Джонстон ставит её на ремонт, и Рэндаллу приходится искать другую работу. Он находит место на «Терри Ли», тунцовом ярусолове из Джорджтауна, Южная Каролина. «Терри Ли» — большое, крепко построенное судно с очень опытным экипажем, и выход намечен на конец марта. Крис Хансен, подруга Рэндалла, везёт его в аэропорт Логан, но все рейсы отменены из-за бурана — «матери всех штормов». Он улетает на следующий день, но когда звонит Крис из Южной Каролины, та говорит, что волнуется за него. «Ты в порядке? У тебя какой-то странный голос», — говорит она.

— Да, всё нормально, — отвечает он. — Просто не хочется идти в этот рейс. Но ничего, может, денег заработаю.

Накануне выхода команда «Терри Ли» идёт в местный бар и ввязывается в драку с экипажем другого судна. Несколько человек попадают в больницу, но на следующий день, побитые и ноющие, парни с «Терри Ли» отдают швартовы и выходят в море. Они будут работать на глубокой воде у самой кромки континентального шельфа, прямо на восток от Чарлстона. Весна, рыба идёт по Гольфстриму на север, и при удаче они закроют рейс за десять-двенадцать постановок. Вечером 6 апреля, закончив выставлять снасти, Рэндалл звонит Крис Хансен по судовой радиосвязи. Они разговаривают больше получаса — связь «судно — берег» недешёвая, счёт Рэндалла за телефон стабильно под пятьсот долларов, — и он рассказывает, что погода была плохая, но уже прошло, и все снасти в воде. Говорит, что скоро позвонит.

Рэндалла трудно причислить к какой-то одной категории. Он опытный рыбак и судовой сварщик, но в разное время подумывал о карьере парикмахера или медбрата. На одной руке у него татуировка клипера, на другой — якорь, а на кисти — шрам от раны, которую он однажды зашил сам, иголкой с ниткой. У него длинные светлые волосы, с какими обычно ассоциируют английских рок-звёзд, но при этом мускулатура человека, привыкшего к тяжёлому труду. («Его можно бить молотком — синяка не будет», — говорит Крис Хансен.) Рэндалл рассказывает, что иногда чувствует, как вокруг судна кружат призраки — духи тех, кто погиб в море. Они не обрели покоя. Они хотят вернуться.

На следующее утро экипаж «Терри Ли» начинает выбирать снасти в неспокойном море при порывистом ветре. Они в ста тридцати пяти милях от берега, вокруг много судов, в том числе грузовоз, идущий из Южной Америки в Делавэр. В 8:45 утра Береговая охрана Чарлстона принимает сигнал бедствия от аварийного радиобуя и немедленно отправляет два самолёта и катер на проверку. Может быть, ложная тревога — погода умеренная, ни одно судно не сообщало о проблемах, — но реагировать обязаны. Они выходят на радиосигнал и тут же замечают аварийный буй посреди разбросанного палубного оборудования. Неподалёку дрейфует спасательный плот с поднятым тентом и надписью «Терри Ли» на борту.

Само судно исчезло, и из плота никто не подаёт сигналов. Спасательный пловец прыгает в воду. Подплывает, хватается за леер и подтягивается на борт. Плот пуст. С «Терри Ли» не спасся никто.

— Простите, что я так вёл себя при нашей первой встрече, — сказал мне Рики Шатфорд в одном глостерском баре не так давно. Книга была в продаже уже около трёх месяцев, и семья Шатфордов — и весь Глостер — переживала волну публичного внимания. Дачники заглядывали на «Кейп Понд Айс», туристы бронировали номера в «Вороньем гнезде», Шатфордов останавливали на улице. — Вы писали о моём младшем брате, и я не мог с этим справиться, — продолжил Рики. — Я говорил людям, что убью вас.

Когда я впервые вошёл в «Воронье гнездо», мне потребовалось полчаса, чтобы набраться духу. Меня пугал не бар — я бывал в злачных местах и раньше, — а цель визита. Я шёл спрашивать женщину о гибели её сына. Я не был рыбаком, не был из Глостера и не был журналистом — по крайней мере, в своём понимании этого слова. Я был просто парнем с ручкой, блокнотом и идеей книги. Я засунул стенографический блокнот за ремень на пояснице, спрятав его под курткой. В карман джинсов положил диктофон и блокнот поменьше — на случай, если понадобятся. Потом глубоко вздохнул, вышел из машины и перешёл через улицу.

Входная дверь оказалась тяжелее, чем я думал, внутри было темно, и дюжина мужчин с пивом в руках сидели в полумраке. Каждый повернулся и посмотрел на меня, когда я вошёл. Я проигнорировал их взгляды, прошёл через весь зал и сел за стойку. Подошла Этель, и, заказав пиво, я сказал ей, что пишу об опасных профессиях, в первую очередь о рыбалке, и хочу с ней поговорить. «Я знаю, что вы потеряли сына пару лет назад, — сказал я. — Я тогда жил в Глостере и помню тот шторм. Это, должно быть, было очень тяжело для вас. Не представляю, как это тяжело».

Чего я не знал — так это что шёл судебный процесс, и первая мысль Этель была, что я работаю под прикрытием на страховую компанию Боба Брауна. Сама она в суд на него не подавала, но после гибели судна всегда появляются люди, которые задают вопросы и ищут свой интерес. В первые же недели после катастрофы в «Гнездо» проскользнули пара адвокатов, пытавшихся втянуть её в иск. Они были настолько настойчивы, что завсегдатаям пришлось помочь им выйти.

Этель была со мной приветлива, но осторожна. Она рассказала, как смотрела местные новости, ожидая вестей об «Андреа Гейл». Рассказала о поминальной службе и о том, как люди поддержали её после трагедии. Угостила меня пивом и дала имена других рыбаков, которые могли бы помочь. А потом я вышел из бара. Был тёплый день ранней весны, снег ещё лежал на северных склонах, и густой земляной запах смешивался с солёным воздухом с океана. Рефрижераторы ползли по Мейн-стрит, а пикапы въезжали и выезжали с парковки «Роузиз», шурша гравием. Мужчины в пикапах не улыбались.

«Этот город не больно-то просится, чтобы о нём писали, — помню, подумал я. — Эти мужчины не особо хотят, чтобы их расспрашивали о жизни».

И в какой-то степени я был прав. Парни в тех пикапах — и на табуретах в «Вороньем гнезде», и на Мейн-стрит в палубных сапогах и робах — не имели никаких причин со мной разговаривать. В рабочих городках люди вырабатывают трезвый прагматизм, который отсекает сентиментальные поступки вроде разговоров с писателями, и вытащить их из этой скорлупы обычно непросто. Если бы я был глостерским, или работал рыбаком, возможно, всё было бы иначе.

Но я не был, и единственным козырем — не считая того, что Этель, похоже, прониклась ко мне симпатией, а это значило больше, чем я тогда понимал, — было то, что я работал внештатным арбористом. Я жил на Кейп-Коде, но иногда брал подряды в Бостоне и часто совмещал поездки в город с вылазками в Глостер за материалом. Я заходил в «Воронье гнездо» под конец рабочего дня, усталый и грязный после целого дня на деревьях, и садился у стойки. «Слушайте, я ничего не понимаю в рыбалке, — говорил я. — Так что если вы мне не расскажете, я всё переврy».

Это, похоже, работало; постепенно рыбаки начали разговаривать. Они рассказывали о дедах, которые ловили треску на дори на Большой Ньюфаундлендской банке. О зимних штормах на банке Джорджес. О том, как подруга вышвырнула их из дома — по разным причинам, обычно уважительным. И о море. «Красивая дама, — сказал один, мотнув головой в сторону океана за дверью бара, — но убьёт тебя, не задумавшись».

Обычно передо мной во время этих разговоров стояло только пиво, хотя иногда, если беседа обещала быть интересной и я успевал наладить контакт, я вытаскивал из-под куртки стенографический блокнот. В остальных случаях я периодически отлучался в туалет — что при вечерних обстоятельствах было обычно и так необходимо. Там я наскоро записывал пару историй и возвращался в зал. Когда я сближался с кем-то — как с Крис Коттер, — я спрашивал, можно ли записать их на диктофон где-нибудь вне бара, в спокойном месте. Обычно соглашались. Один согласился, но попытался оторваться от меня, пока я ехал за ним по городу. Я всё-таки выследил его в «Грин Таверн», и в итоге мы проговорили три часа. А некоторые — как Рики Шатфорд — не хотели иметь со мной ничего общего.

Рики злился из-за смерти брата, рассказал он мне потом, и я стал мишенью для этой злости. Ему не нравилось, что я пишу о его семье, и не нравилось, что я пишу о том, чего не могу знать наверняка. «Андреа Гейл» пропала без следа. Почему бы не оставить всё как есть?

К несчастью, Рики выражал именно те сомнения, которые мучили меня самого. Каждый раз, заходя в «Воронье гнездо», я чувствовал себя чужаком, и мне снилось несколько мучительных снов о гибели «Андреа Гейл». В одном я видел, как перед последним рейсом просверлил крошечные дырки в корпусе, чтобы проверить, останется ли судно на плаву; в другом — оказался в рулевой рубке с Билли Тайном, когда она шла ко дну. Мне, правда, не нужно было умирать, потому что я был журналист, и я лишь виновато наблюдал, как мы проваливались в ложбину очередной чудовищной волны. «Боже мой, ты ведь так и не задумался по-настоящему, как страшно было этим парням, — помню, подумал я. — Это были шесть настоящих мужчин, а не просто имена из газеты. Никогда не забывай об этом».

Единственный обнадёживающий сон приснился мне в 1994 году, когда я написал журнальную статью об «Андреа Гейл». Большинству жителей Глостера статья понравилась, но неизбежно нашлись несогласные, и их голоса терзали меня месяцами. Мысль о том, что можно сделать работу как можно лучше и добросовестнее — и всё равно оставить людей в злости, — разрушила какие-то давние иллюзии насчёт журналистики. Во сне я шёл по пустынному пляжу, и навстречу мне по дюнам шагала фигура. Это был Бобби Шатфорд. Он подошёл и протянул руку. «Так вы Себастьян Джангер, — сказал он. — Давно хотел с вами познакомиться. Мне понравилась ваша статья».

— Спасибо, Бобби, — сказал я. — Это очень много значит, особенно от тебя.

Мы так и не разжали рукопожатие и стояли, держась за руки. Дальше по пляжу семья Шатфордов устроила пикник. Я шёл туда, но Бобби не мог. Ему нужно было оставаться в стороне.

Когда я наконец поговорил с Рики, это было ближе к рукопожатию с Бобби Шатфордом, чем что-либо иное в моей жизни. Рики был рыбаком, старшим братом Бобби, и он хотел меня убить. Через такие барьеры непросто перешагнуть. Но однажды летним вечером в глостерском баре мы разговорились, и он рассказал, каково это — потерять младшего брата. Для меня Рики всегда был страшным старшим братом, который носился по городу в поисках неприятностей; и вот он сидит передо мной и говорит о самом больном в своей жизни. Слушать это было нелегко.

— Когда мы были детьми, мы были очень дружной семьёй, — говорит Рики. — Мы с Бобби и Расти спали в одной кровати. Бобби работал на пристани. Боб Браун построил «Мисс Пенни», Лупер был капитаном, и я помню, однажды мы были на причале у Рози, занимались последними приготовлениями, и на выходе я крикнул Бобби на Государственном рыбном причале: ПРИВЕТ, БРО! В тот рейс мы попали в один из первых штормов в моей жизни, это был 83-й, декабрь, юго-восточная часть банки Джорджес, и вода была ещё тёплая. «Раш» стоял рядом с нами и потерял все иллюминаторы. Мы отдали им свой LORAN, чтобы они могли вернуться домой.

Несколько лет спустя Рики уехал во Флориду управлять акулобойным судном — «Я тогда был передовиком, — говорит он, — чертовски хорошо управлялся с акулами». Когда Бобби расстался с женой, Рики позвал его во Флориду на рыбалку и устроил на другое судно. Однажды капитан не явился в рейс, и владелец передал судно Бобби. Рики и Бобби какое-то время рыбачили бок о бок, хорошо зарабатывая, а потом у Бобби начались свои проблемы, и он вернулся в Глостер. «Я всегда считал, что тридцать дней на Большой Ньюфаундлендской банке безопаснее, чем тридцать дней на берегу, — говорит Рики. — У нас с Бобби были серьёзные разборки во Флориде, один на один. Мы зашли в клуб и разнесли его вдвоём — столы, стулья, людей».

Из Флориды Рики отправился на Гавайи. На Тихом океане было много промысла меч-рыбы, и Рики получил девяностофутовое судно последнего поколения и двух филиппинских матросов на зарплате. В сентябре 1991-го он позвонил в «Воронье гнездо» и попросил Бобби к телефону. «Бро, — сказал он, — у меня тут здоровенная красивая лодка, приезжай ко мне рыбачить».

Владелец даже предложил оплатить Бобби авиабилет. Бобби отказался. «Он сказал, что по уши влюблён в одну девчонку, — говорит Рики. — Ну я и сказал: „Ладно, люблю тебя, бро", а он ответил: „Я тебя тоже". И это были последние слова, которые мы друг другу сказали».

Через месяц Рики узнал новость. Он был в двух днях пути от Гавайев, все снасти в воде, и он вызвал оператора дальней связи, чтобы через спутник связаться с владельцем судна, который рыбачил у Самоа. Оператор сказала, что для него есть «ожидающий вызов», а потом соединила с боссом. Тот сказал, что Боб Браун оставлял сообщения на автоответчике его помощника в Калифорнии. «Ох», — подумал Рики, — «ожидающий вызов, звонок от Боба Брауна... что-то случилось с Бобби».

Так и вышло — ожидающий звонок был от сестры, Мэри-Энн. «Рики, я тебя люблю», — начала она, а потом сказала, что судно Бобби пропало. «Я сразу понял, что они погибли, — рассказывает Рики. — Вышел на палубу и сказал ребятам: „Судно моего брата пропало, и я думаю, мы просто выберем ярус и пойдём домой". Я выбирал с рубашкой, мокрой от слёз, я был в бешенстве на Бога за то, что такое могло произойти. Мы пришли в порт, напились, а потом я просто полетел домой».

На поминальной службе Рики увидел людей, которых не видел двадцать лет — друзей детства, старых рыбацких приятелей, матерей из их района. Он провёл в Глостере пару недель и тут же уехал обратно на Гавайи, вышибив два стекла из рулевой рубки в шторм в первом же рейсе. Он не мог отделаться от мысли, что почувствует его мать, если потеряет двоих сыновей вместо одного, и решил снизить риски. На Большую Ньюфаундлендскую банку — не позже октября, да и то с одобрения Этель. «Решать будешь ты», — сказал он ей. Впрочем, риска было трудно избежать, и временами он даже искал его. Ещё несколько лет на Гавайях — потом он вернулся в Глостер с женой и стал рыбачить с человеком, чей отец тоже погиб в море. Вдвоём, говорит он, они вытворяли безумные вещи — выходили поздно в сезон, работали в самую жестокую погоду.

— Мы чувствовали себя неуязвимыми, — объяснял он. — Мы были уверены, что Бог не может сотворить такое с одними и теми же семьями дважды.

К тому времени, когда я наконец поговорил с Рики, книга — вопреки всем ожиданиям — стала бестселлером, и я проводил много времени в Глостере, останавливаясь в «Вороньем гнезде» и водя телевизионщиков по городу. Ощущение было странное: я помнил Глостер как серый, каменистый город, где я зарабатывал на жизнь обрезкой деревьев и думал, в свои тридцать, куда вообще катится моя жизнь. И вот я стою перед камерами в «Гнезде», а завсегдатаи пытаются не замечать осветительных приборов и продолжают пить пиво. Когда мне говорили, что я поставил Глостер на карту, я отвечал, что это скорее Глостер поставил на карту меня. Было множество людей — Крис, Этель, местные рыбаки, — без которых я не смог бы написать эту книгу. Не живи они той жизнью, которой жили, и не согласись говорить со мной — книги бы не было. В этом смысле я перед ними в долгу; в этом смысле книга столько же их работа, сколько и моя. Писатели часто мало знают о мире, который пытаются описать, но им это и не обязательно. Нужно просто задавать много вопросов. А потом — отойти в сторону и дать истории говорить самой за себя.

НЬЮ-ЙОРК

11 января 1998

ОДНОЙ из самых трудных задач при работе над этой книгой было узнать — насколько это вообще возможно — людей, погибших в море во время Хэллоуинского шторма. Для этого пришлось связаться с их друзьями и родными и разбередить раны, которые только начали затягиваться. Имея это в виду, я хочу поблагодарить семью Шатфордов, Крис Коттер, Тэмми Кэбрал, Дебру Мёрфи, Милдред Мёрфи, Джоди Тайн, Крис Хансен и Мэрианн Смит за готовность говорить о столь болезненном эпизоде своей жизни.

Выжившим тоже было нелегко рассказывать свои истории, и я признателен Джудит Ривз, Карен Стимпсон, Джону Спиллейну и Дэйву Руволе за то, что они так открыто поделились пережитым. Я также хочу поблагодарить всех, кто отвечал на мои вопросы о рыбалке, угощал меня пивом в «Вороньем гнезде», устраивал мне выходы на промысловых судах и в целом учил меня морю. Это — в произвольном порядке — Линда Гринло, Альберт Джонстон, Чарли Рид, Томми Бэрри, Алекс Буэно, Джон Дэвис, Крис Руни, «Жёсткий» Миллард, Майк Секкаречча, Саскуотч, Тони Джэкетт и Чарли Джонсон. Кроме того, Боб Браун любезно согласился поговорить со мной, несмотря на очевидную деликатность вопросов, связанных с гибелью его судна.

Этот материал впервые появился как статья в журнале «Аутсайд», и я должен поблагодарить тамошних редакторов за их помощь. А также Хауи Сандерса и Ричарда Грина в Лос-Анджелесе.

Наконец, я благодарю своих друзей и семью за чтение черновика за черновиком этой рукописи, а также моего редактора, Старлинга Лоренса, его ассистентку, Патрицию Чуи, и моего агента, Стюарта Кричевски.

Фонд «Идеальный шторм», основанный Себастьяном Джангером и друзьями, предоставляет образовательные возможности детям глостерских рыбаков и другим молодым людям. Чтобы сделать вклад, отправьте ваше не облагаемое налогом пожертвование по адресу:

The Perfect Storm Foundation

P.O. Box 1941, Gloucester, MA 01931-1941

http://www.perfectstorm.org

СЕБАСТЬЯН ДЖАНГЕР — независимый журналист, публикующийся во многих изданиях, включая «Аутсайд», «Американ Херитидж», «Менз Джорнал» и «Нью-Йорк Таймс Мэгэзин». Большую часть жизни он провёл на побережье Массачусетса, а сейчас живёт в Нью-Йорке.