Theodor Kittelsen

Svartedauen

Теодор Киттельсен (1857–1914)

Бредет по дорогам сгорбленная старуха в черном балахоне, заходит и в большие города, и на маленькие хутора. Шаркают шаги: Берген, Туннберг, Осло, селения, затерянные в лесах Телемарка. А вот уже и Нидарос, и долины, укрывшиеся в горах: Тилдал, Гудбрандсдал, Иннердал и необъятный Нурланн. Тихо-тихо становится там, где она проходит. Смерть несет с собой старуха, смерть и болезнь. Люди, заслышав о ее приближении, бегут в лес, в горы, пытаясь скрыться от неизбежной гибели. В одной руке у старухи грабли, в другой — метла: загребать людей, выметать их вон. От граблей старухиных кому-то, может, и удастся спастись; но если примется мести метлой — пустеет место, вымирает город, умолкает деревня. Нет пощады никому.

Это сама «черная смерть», воплощение великой чумы, обрушившейся на Норвегию, — один из самых жутких образов норвежского фольклора. В нем и черпал вдохновение выдающийся норвежский иллюстратор Теодор Киттельсен (1857–1914)[1] при создании книги, которую вы держите в руках. Работал он над ней с 1894 по 1896 год. Источником фольклорных мотивов стало «Собрание норвежских народных преданий» Андреаса Файе[2], а при создании иллюстраций зоркий глаз художника подмечал нужные ему ракурсы и мотивы повсюду. Так, прообразом главной героини стала старуха, жившая по соседству, а в пейзажах мы узнаем места, в которых художник жил и бывал: это Эггдал, где художник жил с семьей, Лофотены, побережье Телемарка и множество других. Удивителен ракурс на многих иллюстрациях к «Черной Смерти» — это взгляд как бы снизу, с высоты детского роста, словно мы смотрим на происходящее глазами ребенка. Таковы, в частности, иллюстрации к балладам «Выметает каждый угол» и «Мышиный хутор».

«Черная Смерть» считается вершиной графического творчества Киттельсена и шедевром норвежской книжной иллюстрации. Однако не менее талантливы и тексты художника — стихи и ритмическая проза, чья свободная рифма, ритмический рисунок, аллитерация погружают нас в мир норвежской народной баллады. Тем удивительнее тот факт, что книга ждала публикации на родине целых четыре года.

Чума знакома человечеству с древних времен. Страшная болезнь, ныне, к счастью, почти побежденная, возникала внезапно и сопровождалась сильнейшей лихорадкой, болью в сердце, сухим кашлем, возникновением на теле огромных волдырей — бубонов (отсюда название «бубонная чума»). У больного шла горлом кровь, через 3–4 суток после начала заболевания он погибал, труп его стремительно чернел, поэтому чуму и прозвали «черной смертью».

Одной из первых эпидемий, о которых сохранились письменные свидетельства, стала так называемая «Юстинианова» чума, разразившаяся в Восточной Римской Империи в 551–580 годах и охватившая почти весь Ближний Восток. Чума 1346–1353 годов, «черная смерть», эпидемия, небывалая по интенсивности и количеству жертв, стала истинным бедствием не только для Норвегии, но и для всей Европы — погибло больше половины населения тогдашней Европы, от 20 до 34 миллионов человек. По всему миру в те годы от чумы умерло 75 миллионов.

Началась эпидемия где-то в Китае в 1334 году, купцы и воины пронесли ее по Великому Шелковому пути на запад. В 1346 году она добралась до Италии, Сирии и Крыма, в 1347-м уже косила Грецию, в 1348-м захватила Испанию, Южную Англию, Рим и Норвегию, в 1349-м от нее вымирали Вена и Франкфурт-на-Майне, Каринтия и Любек. В 1350-м эпидемия разразилась в Польше.

Такие масштабы смертности и опустошения европейских стран объясняются разными причинами, самые важные из которых — череда неурожаев, породивших голод, и нищета большинства населения, приводившая к скученности и невозможности изолировать больных. Кроме того, медицина того времени не могла предложить никакого лечения, кроме молитв-заговоров и прижигания чумных бубонов.

Много страшных предзнаменований сопутствовало появлению «черной смерти». Например, как раз на годы эпидемии пришлось невиданное нашествие птиц — свиристелей. Поэтому они стали символами чумы и беды. В немецких и нидерландских диалектах за ними закрепились названия «Todtvogel» («птица смерти»), «Pestdrossel» («чумной дрозд»), а в голландском языке даже официальное название свиристеля так и осталось «Pestvogel» («птица чумы»). Недаром на иконах, которые должны были предохранить от чумы древние города, Младенец Иисус держал в руках свиристеля — вместо традиционного щегла.

Как «черная смерть» пришла в Норвегию, достоверно неизвестно. По одной версии, ее занесли в страну корабельные мыши и крысы, заразившиеся от своих причерноморских собратьев, ведь в Крыму и Причерноморье чума начала свирепствовать на два года раньше. Некоторые полагают, что чума пришла из Англии. Однажды на рейде в бергенской гавани встали странные тихие корабли. Они не были повреждены бурей, но команды на их палубе не оказалось. Когда жители Бергена подошли к ним на лодках, чтобы посмотреть, что же случилось, они обнаружили в каютах и кубриках тела матросов и купцов, убитых неизвестным недугом, а в трюмах — прекрасную шерсть, которую те везли на продажу. Бергенцы взяли шерсть с собой: не пропадать же добру. Шерсть с зараженных кораблей стали продавать на рынках, развозить по городам и весям — и вместе с товаром по стране начала расползаться смертельная болезнь.

Чума возвращалась снова и снова вплоть до XVIII века (в Москве, например, последняя эпидемия чумы была в 1771 году).

Только в конце XIX века русский ученый Владимир Хавкин изобрел первую в мире противочумную вакцину.

Злобные духи болезней встречаются в фольклоре любого народа. Как и большинство темных, хтонических духов, они ужасны обликом, многие из них криворуки, одноглазы, хромы. Они не только насылают или отзывают болезнь — в определенном смысле они сами являются ею: прогоняя духа, прогонишь заразу. Бороться с ними можно при помощи заклинаний и заговоров — четкой последовательности формул, произносить которые должен особый, посвященный человек — знахарь, шаман или старейшина, обладающий тайным знанием, и в особенной обстановке.

В русских сказках и быличках рассказывается о сестрах с отвратительным характером и не менее жуткими именами: Огнея, которая насылает лихорадку; Трясея, ведающая ознобом; Хрипуша, она же Грынуша, чья специальность — тяжесть и хрипы в груди; Ломея, вызывающая ломоту в теле, и многие другие. Сколько их всего — неизвестно: в фольклорной традиции фигурируют числа 7, 12, 44 или даже 77. Изображали их голыми, крылатыми бабищами с крыльями за спиной; они считались дочерями Лиха, владыки зла и несчастья, а более поздняя традиция, уже испытавшая влияние христианского мифа, записала их в дочери библейскому царю-убийце Ироду.

Свидетельства о скандинавских верованиях, связанных с чумой, появились в XI веке. В 1070 году немецкий хронист Адам Бременский, автор наиболее полного описания народов и обычаев скандинавских и балтийских земель, рассказывает о языческом храме древних свеев в Упсале: «У их богов есть свои жрецы, которые совершают жертвоприношения. В случае чумы или голода они приносят жертву Тору, в случае войны — Одину, а если празднуют свадьбу — то Фрейру»[3].

В Норвегии предания, в которых «черная смерть» является самостоятельным персонажем, возникли в XIV веке, и неспроста. Эпидемия чумы, разразившаяся в 1346–1353 годах, унесла почти две трети населения; именно она уничтожила все, что оставалось от грозного и величественного времени викингов, на многие годы покончила с богатством и силой страны. Норвегия стала другой.

В быличках Чума предстает старухой с толстой книгой в черном переплете. Сверяясь с таинственными записями, она выбирает себе жертв. Многие считают, что это и есть та самая книга, написанная в незапамятные времена святым мучеником Киприаном, который до обращения в христианскую веру был великим колдуном. С помощью этой книги можно вызвать Дьявола или обрести власть над нежитью, что тайком и пытается сделать незадачливый ученик колдуна из европейских преданий. Потом он, правда, не знает, куда девать обрушившуюся на него мощь, готовую пожрать его самого, и выходит из положения, отдавая темным силам бессмысленные и немного смешные приказы, например, поливать цветок на окне или перебирать смешанную крупу в амбаре (как велит мачеха Золушке). Рассказывают и о том, как умирающий чародей пытается передать Черную книгу, а вместе с ней — все свое недоброе волшебство, а иначе смерть никак не берет его к себе.

Уподобление книги о «черной смерти» великой книге колдунов связано с представлением о потусторонней, таинственной природе болезни, о духе зла. С другой стороны, прослеживается связь и с другим преданием, церковным, — о книге жизни, в которой записаны имена всех живущих, и дела их, и час их кончины. «Черная смерть» — одновременно и посланец ада, и исполнитель высшей воли.

Ни в коем случае нельзя идти на сговор с Чумой, учит предание. Об этом говорится, в частности, в быличке о лодочнике, согласившемся переправить старуху на другой берег, если она избавит его от погибели. Правда, смерть его не была мучительной — умер он легко. А Чума продолжила свой путь…

Умершие от чумы — не совсем обычные покойники. Не похороненные по христианскому обряду, их останки лежат в опустевших церквах, в заброшенных домах, в вымерших хуторах. Далеко обходит человек эти проклятые места, и зарастают они густым лесом, и недобрые творятся там дела. Большинство преданий о таких местах рассказывает о том, как заблудившийся путник, потеряв дорогу в лесной чаще, натыкается на опустевшее селение. Удивленный, бродит он по улицам, заглядывает в окна, наконец заходит в разрушенную церковь, и везде видит выбеленные дождями и временем кости жертв «черной смерти». Пугают его шорохи и шепот, ползущие по углам домов и церквей. Но странник преодолевает свой страх, собирает эти кости и хоронит их в освященной земле, а потом зовет людей и показывает им забытое селение.

Но есть и другие истории. В одной из них через несколько сотен лет после эпидемии заблудившиеся в лесу путники заглядывают в заброшенную церковь и видят, как вкруг алтаря расселись скелеты, внимательно глядящие пустыми глазницами в книжки псалмов, открытые на словах «Когда в великой мы беде». Скрипят под невидимой рукой провисшие на петлях двери церкви, в двери заходит и смиренно крадется к скамье медведь, как будто желая принять участие в богослужении мертвецов, и путникам является ангел, предсказывая, что эта беда вновь посетит страну.

Люди, встретившиеся с чумой, даже если они уцелели во время эпидемии, всю последующую жизнь находятся в особых отношениях с потусторонним миром. Бывает, что они старятся, но не могут умереть, пока не исполнится известное условие. В одной из быличек рассказывается о старике и старухе, которые страдают до тех пор, пока их долина вновь не заселится людьми. В другой — точно такая же древняя чета обречена на вечную, дряхлую старость. Но вот однажды, перед Рождеством, жена слышит откуда-то с гор странный голос, предрекающий, что дни ее окончатся на исходе рождественских праздников: радостная, она возвращается к мужу, и они счастливо умирают в один день, встретив святой праздник.

Норвежские предания, в которых говорится о «черной смерти» — пожалуй, самые мрачные, но есть среди них и не столь беспросветные. История о девочке-куропатке из Юстедала внушает надежду. В ней рассказывается, как жители долины Юстедал пали жертвами чумы и пришедшие уже после окончания эпидемии люди из соседней долины нашли там только маленькую, совершенно одичавшую девочку. Она походила скорее на маленькую птичку, чем на человека, — такой она была юркой и пугливой, да и помнила всего несколько слов: «мама» да «маленькая куропаточка». Девочка пережидала эпидемию в гнездышке, выстланном птичьими перьями, и вся была ими покрыта, а еще говорят, что перья у нее были самые настоящие, она покрылась ими, как дикая куропатка. Эта история — родовое предание. Люди забрали девочку с собой, а поскольку своего настоящего имени она не помнила, прозвали ее Юстедалской Куропаткой (Jostedalsrypa). Малышка выросла в приемной семье, а потом вернулась в долину Юстедал, где прожила долгую жизнь. От ее потомков пошел состоятельный и влиятельный род — Рюпеслектен.

А в долине Сетесдал живо другое предание. Девушка, оставшаяся в живых одна из всей долины, сама отправляется на запад в поисках людей. Выйдя из дома, она запирает за собой дверь и выбрасывает ключи в ручей. Если верить легенде, с тех пор и вся местность эта называется Неклебек (nøkler по-норвежски — ключи, а bekk — ручей, мелкая речушка).

Ключи от прошлого упокоились на дне ручья — после эпидемии чумы Норвегия стала другой. Процветающей стране, ее влиянию и независимости пришел конец. Но на смену погибшим приходят новые поколения, рано или поздно настает пора, и времена меняются, жизнь продолжается.

Когда повалят без счету снежные хлопья, мягкие и густые, укроют сугробами землю между темными елями, а их лапы превратятся в чудесных белых существ, тут-то и прилетит волшебная птица. Распушив перья, усядется она тяжело и величаво на верхушку могучей ели.

Сама — черная, блестящая, а брови так и пылают алым. Сидит себе высоко-высоко, и грезятся ей одинокие и печальные сказки леса. Там, внизу, тихонько шуршат они между старых елей, между их ветвей, сплошь в бородах лишайника, тихие и величавые.

Там, где сейчас растет этот лес, было когда-то большое селение. Жили в нем люди, строились. Стояли там дома, высилась церковь, радостно и свежо зеленели поля и угодья, раздавались по всей округе веселые голоса и звон коровьих ботал. Но однажды в селении показалась уродливая старуха в багровых лохмотьях, принесла с собой метлу да грабли. Явилась она из далеких краев — и повсюду, где бы ни пролегал ее путь, умирали люди. Прошлась она по всей Норвегии — карабкалась на скалы и кручи, выметала все углы и закоулки, пока не оставила страну в запустении и забвении. И не осталось в одиноком горном краю никого, кроме нежити. Из моря разносились стенания и вой драугов, а в каждом лесном озерце причитали водяные — некки. Толпами бродил с кургана на курган удивительный скрытый народец, распевая песни, наигрывая мелодии. А когда опускался на землю ночной мрак, бесшумно открывались в высоких горах потайные ворота, и выбирались под свет луны громадные мохнатые тролли.

Черная волшебная птица закрыла глаза и вслушивается в сказочное бормотание. Когда стемнеет, она и вовсе растворится во тьме. А там и весь лес сольется в сгусток мрака, и удивленная рожица луны выглянет из облаков: чей это огромный мохнатый хребет торчит посреди темного сказочного мира?

Но едва первые рассветные лучи коснутся макушек деревьев — встрепенется волшебная птица, встряхнет пушистыми перьями, и дикий ее клекот понесется над лесным безлюдьем и его удивительными сказками.

Это токует глухарь.

Подробнее о Теодоре Киттельсене можно прочитать в статье «Сказка о художнике» // Норвежские волшебные сказки. Художник Теодор Киттельсен. Составитель Е. Рачинская. М.: «АСТ», 2019.

Андреас Файе (1802–869) — норвежский священник, собиратель народного творчества, историк.

Перевод с латинского И. В. Дьяконова, Л. В. Разумовской.

Драуг в норвежских поверьях — оживший мертвец-утопленник, плавает по морю в полузатопленной лодке, вместо головы у него — пук водорослей. Леденящими душу криками предвещает он шторм. Встреча с ним в море грозит рыбакам гибелью.

Хюльдра — в норвежском фольклоре лесовичка, имеющая облик красивой девушки с белокурыми волосами и коровьим хвостом, представитель так называемого скрытого народца. Обитатели параллельного человеческому мира похожи на людей, но хозяйство у них богаче, удается им все лучше, но все же мечтают они воссоединиться с людьми. Человеку, попавшему к ним, грозит опасность — ни в коем случае нельзя принимать от хозяев угощение, иначе не вернуться ему обратно к людям.