Градостроительной концепцией, которая господствовала в Сибири на протяжении почти пятнадцати лет (1916–1930) и сильно влияла не только на архитектурную, но и на общественную жизнь региона, была идея города-сада. Ее выдвинул в самом конце XIX в. британский социальный теоретик Эбенизер Говард, считавший, что современные города непригодны для проживания из-за перенаселенности, и в этом видевший истоки множества несчастий. Предложенная Говардом модель поселения отличалась четким функциональным зонированием, обилием озелененных общественных пространств (парков, скверов, бульваров, площадей), малоэтажной типовой застройкой, автономным принципом организации и самоуправления. Город-сад делился на административно-торговый центр с центральным парком, жилую зону и периферийную промышленную территорию, что позволяло соблюдать хорошие санитарно-гигиенические условия.

Эбенизер Говард. Общее расположение города-сада в системе расселения. Из книги Арнольда Енша «Города-сады. Города будущего» (1910)

Эбенизер Говард. Теоретическая схема города-сада. Из книги Арнольда Енша «Города-сады. Города будущего» (1910)

Свои предложения Говард подробно изложил в нашумевшей книге «Завтра: мирный путь к настоящей реформе» (To-morrow: A Peaceful Path to Real Reform), впоследствии переизданной под названием «Города-сады завтрашнего дня» (Garden Cities of To-morrow). Текстовая часть книги сопровождалась схемами-диаграммами, изображавшими город-сад в виде поселения с идеальной радиально-кольцевой планировкой. Эти диаграммы были восприняты русскими архитекторами буквально, т. е. как готовый градостроительный проект[13]. Именно поэтому многие отечественные планы городов-садов имеют строго геометрическую круговую структуру с лучевыми магистралями, в то время как на Западе, особенно в англо-американском градостроительстве, чаще использовалась более свободная планировка с криволинейными улицами.

В предисловии к русскому изданию своей книги (вышла в 1911 г.) Говард отметил:

«Я твердо надеюсь, что Россия с ее огромными пространствами малозаселенной земли будет долго служить ареной для серии действительно блестящих экспериментов в области планомерного городостроительства»[14].

Надо сказать, что говардовские идеи удачно сочетались с рассуждениями Льва Толстого и Петра Кропоткина (последний, к слову, несколько лет служил офицером в Сибири) о мирном, постепенном преобразовании общества, равно как и со взглядами областников. Неслучайно одна из книг, посвященных идее города-сада, была озаглавлена «Социализм без политики»[15].

В 1910 г. вопросы создания городов-садов вошли в программу Первого Всероссийского съезда деятелей и специалистов по городскому благоустройству в Одессе. Уже в середине десятилетия на всем пространстве Российской империи – от Риги до Владивостока – шел процесс проектирования городов-садов, пригородов-садов, курортов-садов и даже отдельных кварталов-садов. Некоторые из них более или менее соответствовали требованиям Говарда, другие представляли собой примитивные интерпретации.

Что касается Сибири, то здесь идея города-сада получила распространение с незначительным отставанием от Европейской России. Иногда местные специалисты брали ее на вооружение, ссылаясь на отсутствие благоустройства и озеленения. Так, по данным на 1910 г., сады занимали в городах региона менее 1 % городской площади (не считая Ачинска, Тюкалинска и Иркутска, где процент был немного выше)[16]. Другие воспринимали идею города-сада в более широком смысле – как идею социального переустройства, которая позволила бы смягчить жилищную нужду и создать комфортные, безопасные, имеющие эстетически цельный облик поселения. Архитекторы, инженеры и общественные деятели были уверены, что «в России и <в> особенности Сибири, которая, можно сказать, только что обзаводится каменными городами и где горимость велика, вполне возможно заново перестроить и вновь выстроить по плану “городов-садов” целый ряд городов»[17]. Железнодорожный служащий Иван Яницкий, говоря об идее создания пригорода-сада близ Томска, даже отметил, что это будет соответствовать «предначертаниям Державного Строителя Сибирской магистрали», т. е. императора[18].

Настоящим полем экспериментов в области проектирования городов-садов стал Кузнецкий уезд Томской губернии. В 1910-х гг. эта тихая аграрная местность начала превращаться в важный промышленный район благодаря деятельности двух связанных между собой компаний – Общества Кольчугинской железной дороги и Кузнецкого каменноугольного и металлургического акционерного общества («Копикуз»). Формирование новых индустриальных центров Кузнецкого бассейна сопровождалось притоком рабочих – вчерашних крестьян из соседних уездов Томской губернии и других регионов империи. В 1915 г. Общество Кольчугинской железной дороги получило разрешение на постройку линий Кольчугино – Кузнецк и Кузнецк – Тельбесское железорудное месторождение. Столь масштабное строительство не мыслилось без создания жилья для будущего многочисленного персонала. Новые поселения при железнодорожных станциях предполагалось возводить по принципу городов-садов. Главным проектировщиком был назначен гражданский инженер, преподаватель Томского технологического института Андрей Крячков, для которого эта должность стала первым серьезным опытом в области градостроительства.

Андрей Крячков. Проект планировки города-сада Кузнецка. 1916. МИАС им. С.Н. Баландина

Андрей Крячков. Проект здания управления Кольчугинской железной дороги в Кузнецке (перспектива). 1916. МИАС им. С.Н. Баландина

В 1916 г. Крячкову поручили проектирование города-сада при станции Кузнецк, размещенной на противоположном берегу от одноименного уездного города на реке Томи. Крячков спланировал небольшое, компактное поселение по радиально-кольцевой схеме с тремя основными лучами, сходящимися к привокзальной площади. Схема планировки была заимствована из проекта города-сада при станции Прозоровская Московско-Казанской железной дороги (архитектор Владимир Семёнов; 1912 г.), который, в свою очередь, основывался на диаграмме № 3 из книги Говарда[19]. Для жителей города-сада Кузнецка были запроектированы различные типы домов (для семейных и холостых, одно- и двухэтажные). На привокзальной площади отводилось место для монументального здания управления Кольчугинской железной дороги, выдержанного в формах неоклассицизма. Помимо него, в поселке были запроектированы церковь, народный дом, школа, торговые корпуса.

Строительство аналогичного города-сада планировалось и на станции Кольчугино (ныне Ленинск-Кузнецкий). Центром поселения должно было стать здание управления по эксплуатации Кольчугинской железной дороги[20]. Для управляющего Кольчугинским рудником успели возвести двухэтажный каменный дворец с зимним садом, бильярдной и автомобильным гаражом; холостым шахтерам отводились деревянные рабочие казармы примитивной конфигурации, а семейным – небольшие особняки.

Третий пристанционный город-сад – Туштулен (Шушталеп) – проектировался южнее Кузнецка, на правом берегу реки Кондомы. На противоположном, левом берегу предполагался металлургический завод «Копикуза» (должен был заработать к 1920–1922 гг.). Город Туштулен, таким образом, должен был стать поселением и для железнодорожных служащих, и для заводских рабочих. Его планировка имела сложную схему, подчиненную особенностям рельефа. Несколько широких улиц-лучей сходились к главной площади, на которой был намечен комплекс общественных построек (церковь, народный дом, клуб, гостиница, почтамт, училищные здания и др.). На другой, второстепенной площади были запроектированы правление завода, особняки для его директора и заместителей. Железнодорожный мост, перекинутый через Кондому, связывал город с заводом.

Проект планировки города-сада Туштулен и металлургического завода. 1916. Рисунок из книги «Урало-Кузнецкая проблема» (1926)

Несмотря на трудности Первой мировой войны, подготовка к строительству городов-садов на Кольчугинской железной дороге шла нормальным ходом, однако практически сразу после Февральской революции была свернута. Летом 1917 г. газеты объявили о «ликвидации» города-сада Кольчугино[21]. Возведение Туштулена так и не было начато. Прекратилось и строительство поселка при станции Кузнецк, хотя стихийное поселение рабочих на этом месте сохранило имя Сад-Города еще на целое десятилетие. Постепенно проект Крячкова был совсем забыт, и в 1929 г. корреспондент газеты «Советская Сибирь» недоумевал:

«Этот поселок носит громкое название Сад-город. Почему сад – никто не знает: ни одного деревца <ни> в этом “саду”-городе, ни на совершенно лысой горе, у подножия которой он расположился, при всем старании не найти»[22].

Главное отличие кузбасских городов-садов от говардовских образцовых поселений заключалось в том, что в Британии собственником и распорядителем земли выступало городское самоуправление, а в Кузбассе – предприятие. Если бы города Кольчугинской железной дороги были построены, то, скорее всего, стали бы не самостоятельными поселениями, а придатками заводов и станций, всецело от них зависящими. Так случилось, например, с городами Тайга и Боготол, основанными в самом конце XIX в. при одноименных станциях на Транссибе, – на них возлагались большие надежды, но перешагнуть статус «пристанционных» в последующее время они так и не смогли. В целом же ведомственные города-сады наподобие Туштулена и Кольчугина явились своеобразными предтечами «социалистических городов» 1930-х гг.

Идеи Говарда использовались и для реконструкции старых, исторически сложившихся сибирских городов. Так, в Барнауле поводом для этого стал пожар 2 (15) мая 1917 г., уничтоживший центральную часть города (53 квартала). Страшная катастрофа подтолкнула местную общественность к градостроительным исканиям, и уже в июне состоялось первое собрание срочно созданного Барнаульского общества городов-садов. Его председателем стал управляющий Алтайской железной дорогой Алексей Ларионов, товарищем (заместителем) председателя – Александр Петров. В состав общества также вошли гражданский инженер Иван Носович, санитарный врач Георгий Орлов, инженеры Александр Ильин и Владимир Ставровский, председатель строительной комиссии городской думы Михаил Еремеев. Один из лидеров общества, Александр Иванович Петров, был единственным представителем от Сибири на Первом конгрессе Международной ассоциации городов-садов в Лондоне (1914) и не понаслышке знал о говардовской концепции.

Алексей Ларионов и др. Проект планировки Сад-города в Барнауле. 1917. Вестник сибирских инженеров. 1923. Т. V. № 2

Под руководством инженера-путейца Ларионова был создан проект нового района – Сад-города в северной части Барнаула. Он имел децентрализованную структуру с тремя главными площадями: привокзальной, рыночной и административно-деловой. Значительная часть территории отводилась под парки, на шести основных магистралях были запроектированы бульвары. Сложная планировочная схема с криволинейными и ломаными улицами была обусловлена рельефом местности. Для улиц были разработаны поперечные профили с газонами и древонасаждениями. Сад-город был рассчитан приблизительно на 8200 человек, территория делилась на 1640 жилых участков в среднем по 200 кв. саж. (910 кв. м) каждый. На человека приходилось около 40 кв. саж. земли, в то время как в центральной части Барнаула этот показатель составлял 14–16 кв. саж.[23]

Барнаул. Последствия городского пожара. 1917. Алтайский государственный краеведческий музей

Земельные участки Сад-города принадлежали муниципалитету, их предполагалось сдавать исключительно в аренду, причем не отдельным лицам, а строительным товариществам или группам – в целях соблюдения требований благоустройства. Основным типом жилой застройки должен был стать дом-особняк на одну семью, с палисадником перед домом и садом во дворе. Вместо высоких и глухих заборов, к которым привыкли сибиряки, предписывалось устраивать низкие решетчатые ограды[24]. Идейный вдохновитель строительства Александр Петров писал:

«В старых городах можно на одной усадьбе строить несколько домов, много квартир, чтобы потом сдавать их квартирантам и не только возвращать затраты, но и иметь доход, эксплуатировать <людей,> не имущих квартир. В городе-саде этого делать нельзя. Каждая семья получает только одну усадьбу и для постройки дома только для себя, никакой эксплуатации в жилой части города не должно быть».

И далее: «…когда начинают строиться так, как в городе-саде, самые бедные и самые грязные кварталы в больших городах превращались в образцовые поселки, и люди совершенно меняли свою жизнь. Грязь и нечистота в простом человеке – от условий его тяжелой жизни. Хорошие условия совершенно перевоспитывают человека»[25]. Петрову, как и многим другим теоретикам градостроительства в начале XX в., был свойственен искренний, хотя и наивный социальный оптимизм. Впоследствии таким, как он, оппонировал Михаил Булгаков, заявляя устами профессора Преображенского, что «разруха не в клозетах, а в головах». Впрочем, точка в этой дискуссии не поставлена и по сей день.

Бийск. Центральная часть города. Почтовая карточка 1900–1910-х

Новаторским элементом в процессе создания барнаульского Сад-города стало социологическое исследование, проведенное в формате анкетирования среди членов Общества городов-садов осенью 1917 г. Анкета включала 20 вопросов, которые затрагивали такие аспекты, как содержание домашнего скота, размеры и строительный материал жилого дома, количество комнат в доме, возможная сумма расходов на постройку и т. д.[26] Результаты анкетирования дали организаторам города-сада надежду, что в скором времени его удастся застроить хотя бы частично, пусть и деревянными домиками, а не каменными особняками в духе британских городов-садов. Действительно, в 1918–1919 гг. территория Сад-города была распланирована, и на его улицах появились первые дома, о чем свидетельствуют сохранившиеся проекты построек и объявления в местных газетах. Впрочем, это было не комфортабельное жилье, о котором мечтали основатели Общества городов-садов, а обычные сибирские избы с примитивным набором удобств. После Гражданской войны Сад-город превратился в трущобный район, снесенный и полностью перестроенный в 1930–1950-е гг.

Барнаульский город-сад стал образцом для подражания у общественности другого старого алтайского города – Бийска. 14 сентября 1917 г. состоялось организационное собрание Бийского общества городов-садов, инициатором которого выступил местный книготорговец и издатель Василий Сохарев. Девизы общества – «Здоровые условия и красота родного города» и «Здоровое, удобное, красивое жилище – каждому гражданину» – отражали приверженность организаторов идеям Говарда[27]. При обществе были организованы комиссии: планировочная, строительная, путей сообщения, водоснабжения и канализации, садоводства и огородничества, финансовая, агитационная; собирались также открыть народный банк. За короткий промежуток времени в общество вступили не менее 1200 человек. Весной 1918 г. на общем собрании были рассмотрены проект планировки города-сада и пояснительная записка к нему (к настоящему времени не обнаружены). К осени город передал в аренду Обществу городов-садов около 400 десятин земли на окраине Бийска. Первоначально территория была разбита на 700 участков по 600 кв. саж. каждый, несколько участков отводилось под учебные заведения и общественный парк. На каждую семью давался один участок (~27 соток), рассчитанный на один дом. Участки должны были распределяться по жребию между отдельными членами общества или целыми группами, при этом первоочередное право распределения имели лица, прожившие в Бийске не менее трех лет. В первый же весенний сезон (т. е. в 1919 г.) необходимо было занять участок огородом или садом и в течение первых трех лет – постройкой, иначе земля передавалась другому члену общества. Продажа и залог участков запрещались, допускался только обмен[28]. Воплощению проекта бийского города-сада в жизнь помешали события Гражданской войны: советская власть не стала поддерживать это начинание.

Схожая с барнаульским Сад-городом судьба постигла зарождающийся город-сад Щегловск (ныне Кемерово). Он вырос из зажиточного села Усть-Искитимского Кузнецкого уезда Томской губернии, где «Копикуз» начал строить коксохимический завод. Пользуясь политической турбулентностью, местные общественные деятели и коммерсанты предложили преобразовать село в «первый сибирский город, который будет строиться сразу»[29]. Районное собрание, прошедшее 29–30 декабря 1917 г. (11–12 января 1918 г. по новому стилю), поручило Комиссии по организации Щегловского уезда и города создать план нового поселения по типу города-сада. Вскоре был проведен открытый конкурс на составление эскизных проектов, в котором приняли участие профессора и преподаватели Томского технологического института Яков Николин, Павел Земсков, Павел Парамонов и Андрей Крячков (составил два варианта). Рассмотрев пять работ, жюри премировало проект инженера-строителя Парамонова, занимавшего с 1916 г. должность томского городского архитектора. В декабре 1918 г. Парамонов представил в Щегловскую городскую управу свой доработанный проект[30].

Город-сад по плану Парамонова должен был занять территорию на левом берегу Томи, разделенном речкой Искитимкой. Он разбивался на три района: центральный (между линией железной дороги и Искитимкой), восточный (на правом берегу Искитимки) и западный, промышленный (за железной дорогой), где возводился коксохимический завод. На прямоугольную сетку кварталов была наложена радиально-кольцевая система улиц с площадями на пересечениях диагональных магистралей. Центральная площадь была административной, еще четыре – рыночными. Особое внимание Парамонов уделил озеленению города, спроектировав в центральной его части кольцеобразный парк, в котором должны были находиться школы, приюты, богадельни и другие общественные учреждения. По плану Парамонова также предусматривались строительство водопровода и канализации, обеспечение города электричеством и трамвайной сетью. К проекту прилагались детальные чертежи застройки усадеб[31], типовые проекты домов, поперечные профили улиц и т. д.

Застройка Щегловска представляла собой скопление изб, хибар и землянок на практически безлесом пространстве. Конец 1920-х – начало 1930-х. ОГИК музей

Дальнейшее развитие Щегловска (и Кузбасса в целом) показало, что план Павла Парамонова был слабо связан с социально-экономическими условиями и укладом местных жителей. Несмотря на трудности Гражданской войны и восстановительного периода, городским властям удалось осуществить разбивку улиц центрального района в соответствии с проектом. Однако вместо каменных зданий возводились скромные деревянные постройки, а обширные земельные участки использовались застройщиками не под живописные сады, а под огороды, свинарники и пастбища.

Признавая неудачи в реализации города-сада Щегловска, Парамонов тем не менее остался сторонником этой идеи. Свои взгляды он детально изложил в статье, опубликованной в «Вестнике сибирских инженеров» в 1923 г.[32] Парамонов трактовал город-сад как «город-коммуну», в котором доминирующее значение должны иметь общественные интересы, где земля принадлежит не частным собственникам, а «обществу» и где жизнь обитателей регулируется обязательными постановлениями.

Павел Парамонов. Проект планировки города-сада Щегловска. 1918. Вестник сибирских инженеров. 1923. Т. V. № 2. С. 5

Не менее примечательны и источники вдохновения Парамонова, цитаты из которых он приводит в своем тексте. Среди них были не только труды по градостроительству, но и известные литературные произведения утопической направленности: «Предвидения» («Предсказания») Герберта Уэллса, «Будущий век» («Взгляд назад») Эдварда Беллами и «Труд» Эмиля Золя. Из последней книги Парамонову особенно запомнился следующий пассаж:

«Архитекторы воздвигали для народа огромные, великолепные дворцы, созданные по его образу и подобию: целостные и в то же время разнообразные, как человеческая толпа; здания эти причудливо соединяли и отражали в себе тысячи индивидуальностей. Скульпторы населяли сады и музеи трепетавшими жизнью изваяниями из бронзы и мрамора; художники расписывали общественные здания – вокзалы, рынки, библиотеки, залы, предназначенные для зрелищ, научных занятий и развлечений, – картинами на темы повседневной жизни»[33].

Эта модель идеального города была дополнена фрагментом из романа американца Беллами, где детально описывался облик обычных жилищ будущего:

«По всем направлениям на целые мили тянулись широкие улицы, осененные деревьями и окаймленные красивыми зданиями, не сплошными, а большею частью вперемешку с садами. В каждом квартале находился просторный, открытый сквер, наполненный деревьями, сквозь которые мелькали статуи и сверкали струи фонтанов при лучах заходящего солнца»[34].

Города будущего в произведениях Беллами и Золя – просторные, озелененные, с широкими бульварами, многочисленными статуями и исключительно монументальными общественными зданиями; это города, объединяющие все социальные слои в единый дружный народ. Но в одном месте своей статьи Парамонов неосознанно отбрасывает идеологические конструкты и проговаривается, что же действительно привлекает его в идее города-сада.

«Человеческая мысль неустанно работает над созданием условий счастливой жизни. В чем смысл и счастье жизни, вопрос сложный, и полного ответа, приемлемого для всех, еще не дано, – рассуждает автор. – Но не подлежит сомнению, что одним из первых и необходимых условий для счастья является связь человека с природой»[35].

В Омске в 1918 г. было организовано товарищество «Кооперативный хутор», которое приобрело обширный земельный участок (362 десятины, т. е. около 395,5 га) на левом берегу реки Иртыш, у станции Куломзино[36]. На этом участке намечалось строительство хутора-сада, распланированного по традиционной сетке прямоугольных кварталов. Такой вариант подвергся критике как со стороны некоторых членов товарищества, так и со стороны санитарного врача Ксенофонта Гречищева – заведующего отделом народного здравия при Министерстве внутренних дел Временного Сибирского правительства. Он предложил сократить ширину улиц, чтобы облегчить их мощение и содержание, увеличить площадь общественных парков, площадей и садов, а также изменить планировочную схему хутора-сада, придав улицам «направление ломаных и извилистых линий», характерное для «современной архитектуры»[37] (вероятно, имелись в виду британские города-сады)[38]. В новом плане хутора-сада, составленном инженером Ильей Цакни и утвержденном в мае 1919 г., эти прогрессивные рекомендации были учтены: трассировка улиц согласовывалась с направлением господствующих ветров, существующие березовые рощи выделялись в общественные парки и скверы, предусматривались административный центр, торговая площадь, школьный участок и т. д.[39] Крах колчаковского правительства прервал создание хутора-сада – 29 января 1920 г. Омский губревком оценил деятельность товарищества «Кооперативный хутор» как «противоречащую задачам рабоче-крестьянского правительства и недопустимую»[40].

Илья Цакни. Проект планировки Кооперативного хутора-сада в Омске. 1919. Вестник сибирских инженеров. 1923. Т. V. № 2. С. 6

То же произошло и в Томске, где Павел Парамонов выполнил проект пригорода-сада (и даже организовал «Строительный союз по борьбе с жилищной нуждой», члены которого в 1918 г. вошли в городскую думу и добились выделения участка земли). После установления советской власти начинание было прекращено. И хотя в 1920 г. в Томске заложили «рабочий квартал-сад» по проекту архитектора-художника Андрея Шиловского[41], а затем распланировали привокзальный район Томск-II по веерно-лучевой системе с бульварами и садами, полноценного города-сада здесь построено не было.

Забегая вперед, сразу скажу, что советские специалисты более позднего периода весьма скептически относились к проектам, которые выполнялись Парамоновым и его коллегами. Такие поселения, не рассчитанные на форсированное промышленное строительство, представлялись, по-видимому, слишком «буржуазными», упадническими и не соответствующими духу эпохи. «Проектировщику, очевидно, рисовался тихий провинциальный городок, заселенный государственными и торгово-промышленными служащими и рабочими с односменной работой, с темпом жизни, при котором “торопиться некуда”…» – такую оценку дали плану Павла Парамонова авторы нового проекта планировки Щегловска (Кемерово) в 1931 г.[42]

В виде города-сада задумывался и Каракорум – предполагаемая столица национальной алтайской республики (Каракорум-Алтайского округа), во главе которой оказался известный художник Григорий Чорос-Гуркин. Название города отсылало к древней столице Монгольской империи[43], что отражало территориальные претензии молодого алтайского государства на тюркские и монгольские земли, а также стремление к мифологизации и удревлению национальной истории. Учредительный Горно-Алтайский краевой съезд, прошедший весной 1918 г., постановил отвести для столицы участок на бывших землях Кабинета Его Императорского Величества в районе села Соузга (правый берег реки Катунь). Расположенный в живописном месте, между рекой и подножием горы, город-сад Каракорум представлялся подходящим убежищем от «узурпаторов-большевиков», а в перспективе должен был стать центром международной транзитной торговли[44]. «Нет сомнения в том, что Каракорум вырастет со сказочной быстротой и вместит в себе все чудеса современной техники и искусства, а может быть, даже явится крупным рынком на жизненном Сибирском пути, который проходит в Монголию, и оживит дремавшие до сих пор южные части Сибири…» – писал один из идеологов независимого Алтая[45]. Планам по созданию алтайского государства противодействовали как красные, так и белые группировки, и утопическая идея постройки города, затерянного в горах, – своеобразной Шамбалы XX в. – не продвинулась дальше замысла.

В первой половине 1920-х гг. идея строительства городов-садов не утратила своей популярности в Сибири, несмотря на очевидную сложность ее реализации. Так, в 1919–1920 гг. Александр Петров написал и подготовил к печати книгу «Города-сады». В 1922 г. студент инженерно-строительного факультета ТТИ (впоследствии – известный конструктивист) Иван Бурлаков ответил на анкетный вопрос о научных интересах: «Архитектура городов-садов. Города-сады вообще»[46]. В Новониколаевске строительство города-сада отстаивал инженер Журавлёв, который заявлял, что такие поселения «вносят в нашу жизнь гамму утраченных <…> ощущений и переживаний земли, воздуха, солнца». Он предлагал организовать кооперативный пригород-сад под Новониколаевском, в районе линии Алтайской железной дороги и деревни Усть-Иня, где могли быть размещены 300–500 «небольших, благоустроенных, совершенно самостоятельных квартир в домах массового производства»[47].

Городу-саду отныне противопоставлялась идея строительства многоэтажного «города небоскребов». Активное обсуждение этих типов поселений, начавшееся в столичной прессе, дошло и до Сибири. В газетном фельетоне, опубликованном в декабре 1924 г., приводился любопытный монолог студента ТТИ:

Следует отметить, что «советский» город-сад полностью лишился концептуальной основы, предложенной Говардом, – арендного землепользования, автономности и самоуправления. Теперь город-сад рассматривался, по выражению исследовательницы Вигдарии Хазановой, лишь как «романтический тип поселения»[49], якобы приближавший человека к природе.

Эта романтическая составляющая отчетливо видна в проекте перепланировки Новониколаевска, выполненном инженером-строителем Иваном Загривко в 1925 г. Проект заключался в наложении радиально-кольцевой системы на прежнюю прямоугольную сетку кварталов города. Жилые районы окружались широкими кольцами озеленения, через которые проходили новые радиальные магистрали; следующим кольцом являлись рабочие пригороды-сады. Похоже, проект задумывался в полном отрыве от реальной ткани города и был выполнен настолько схематично, что в том виде заведомо не мог быть осуществлен. Схожим образом проектировался и город-сад в Ленинске-Омском[50]: в одной из своих итераций он представлял собой символ Советского государства – гигантскую пятиконечную звезду (от нее сохранились номерные улицы Красной Звезды), а в другой – обступал площадь с парком-звездой.

К раннесоветскому периоду относится замысел самого необычного сибирского города-сада – Евангельска. Он предназначался для компактного проживания христиан баптистского толка, которых советские органы госбезопасности планировали свести в одном месте для лучшего контроля. Созданием города занимался опытный проповедник-утопист и организатор христианских коммун Иван Проханов[51]. Идея постройки религиозного центра, своеобразного «советского Беловодья» в годы воинствующего атеизма может показаться читателю абсурдной мистификацией, но такова была сложная, противоречивая реальность. Символично, что участок для Евангельска выбрали на Алтае, у слияния рек Бии и Катуни (недалеко от того места, где ранее пытались построить бийский город-сад). Как заявлял Проханов, «устроен он будет по типу “солнца”; в центре – круглая площадь диаметром около двух верст, обсаженная деревьями, среди которых будут красоваться здания: молитвенного дома, школы, больницы и т. п.; улицы будут идти по радиусам, как спицы в колесе. Из центра будет светить электрический прожектор – солнце…»[52]. Таким образом, планировка Евангельска отсылала не только к рисункам-диаграммам Говарда, но и к круговой композиции Города Солнца из знаменитой утопии Томмазо Кампанеллы. В 1927 г. Проханов с соратниками даже выехал на место будущей стройки и посадил там деревья. Однако уже в следующем году по указанию Сталина программа переселения баптистов на Алтай была свернута, а главный вдохновитель создания Евангельска уехал из СССР. Слухи о полумифическом городе, где можно будет молиться без опаски, еще несколько лет ходили среди советских крестьян[53].

Итак, в конце 1920-х гг. в градостроительстве Сибири использовались лишь формальные элементы городов-садов, такие как радиально-кольцевая планировочная структура и разнообразие запроектированных зеленых насаждений. Эти элементы заметны в первоначальных проектах соцгородов Новокузнецка и Тыргана. Социально-реформаторская составляющая идеи окончательно ушла в прошлое. Рассматривая развитие говардовской концепции, можно согласиться с мнением Андрея Иконникова:

Именно так этот лозунг трактовался и в Сибири, где городам-садам, в зависимости от цели их создания, придавался и сугубо ведомственный (поселения на Кольчугинской железной дороге), и общинно-кооперативный (Барнаул, Щегловск, омский Хутор-сад), и символико-геополитический (Каракорум), и даже религиозный характер (Евангельск). Вне всякого сомнения, попытки адаптировать предложения Эбенизера Говарда для сибирских условий намного опередили свое время.

В середине 1920-х гг. в архитектурную жизнь Сибири все глубже проникают авангардные направления. Главным центром творческих экспериментов становится бурно растущий Новониколаевск (с 1926 г. – Новосибирск). В 1925 г. Сибирский Чикаго получил статус столицы огромного Сибирского края, территория которого простиралась от Северного Ледовитого океана до северных районов современного Казахстана. Оживление экономической жизни страны, которое пришлось на годы НЭПа, способствовало открытию в регионе многочисленных торговых организаций, трестов, учреждений кооперации, банков.

Немаловажную роль в архитектурном процессе играли конкурсы на проекты различных зданий, которые организовывались Московским архитектурным обществом (МАО). Символично, что в 1925 г. были заложены не только широко известные сооружения – манифесты советского авангарда (здание газеты «Известия» в Москве и Дом культуры Московско-Нарвского района в Ленинграде), но и конструктивистское здание Промбанка в центре Новосибирска, конкурс на проект которого провело МАО. Конкурсная система служила действенным механизмом распространения новых архитектурных веяний. Теперь они не приходили в Сибирь с опозданием – все происходило синхронно со столицами.

В Сибири в той или иной степени проявили себя все ключевые творческие объединения тех лет: конструктивисты (Объединение современных архитекторов, ОСА), рационалисты (Ассоциация новых архитекторов, АСНОВА), урбанисты (Объединение архитекторов-урбанистов, АРУ) и пролетарские архитекторы (Всероссийское общество пролетарских архитекторов, ВОПРА). Наибольшее влияние имели представители конструктивизма. Во второй половине 1920-х гг. филиалы ОСА появились в Томске, Омске и Новосибирске, их деятельность упоминалась на страницах конструктивистского журнала «Современная архитектура» («СА»). Впрочем, в местных реалиях теоретические разногласия между различными группировками неминуемо сглаживались и приводили к мощному творческому результату – к тому, что общественность просто и емко называла «новой архитектурой».

Новосибирск. Авангардная застройка центральной площади и Красного проспекта – результат взаимодействия местных и столичных архитекторов. Слева направо: здание Промбанка, Дом науки и культуры (оперный театр), Дом Ленина. Фото Ивана Моторина из альбома «Новосибирск 1891–1934»

Вслед за крупными общественными зданиями в городах Сибири стали появляться жилые дома в духе конструктивизма. Большие каменные сооружения – с гладкими, полностью лишенными декора фасадами, широкими окнами, длинными полосами балконов, – отражающие в своем облике «функциональный метод», были новым явлением для региона и сильно выделялись среди старой застройки. Кроме того, они выгодно отличались от рядовых жилых домов наличием бытовых удобств и соблюдением санитарных норм жилой площади.

В этом отношении показательны первые конструктивистские жилые здания Новосибирска – «дома-общежития» для служащих Промбанка (1926–1927 гг.; Красный пр-т, 10) и Сибкрайсоюза (1927 г.; ул. Урицкого, 34). Они были спроектированы выпускником ТТИ, инженером-строителем Иваном Бурлаковым как здания с традиционными квартирами, которые можно было заселять покомнатно-посемейно. В трехэтажном доме Промбанка располагалось 18 трехкомнатных квартир (площадью 55 кв. м каждая) с кухнями; четырехэтажный дом на ул. Урицкого имел 25 таких же квартир. Оба здания были оборудованы водопроводом и центральным отоплением[64]. Внешняя архитектура домов отличалась лаконичностью и использованием простых, но выразительных пластических акцентов (эркеры, балконы, парапеты). Учитывая условия проживания в квартирах, эти дома можно было назвать весьма комфортабельными. Впрочем, предназначались они не для рядовых новосибирцев, а для банковских служащих и руководителей торговли.

Иван Бурлаков. Проект жилого дома Промбанка в Новосибирске. 1926. Перспектива. Рисунок из газеты «Советская Сибирь». 15 сентября 1926

Проект жилого дома Сибкрайсоюза вместе с другими работами Ивана Бурлакова был хорошо встречен на Первой Всесибирской выставке живописи, скульптуры, графики и архитектуры в январе 1927 г. О них восторженно отзывался обозреватель томской газеты «Красное знамя»:

«Смотришь на проекты клуба совработников, общежития Сибкрайсоюза, на эти огромные здания, где железобетон чередуется со стеклом, и видишь, как в грузное месиво курных сибирских избенок врезывается железобетон, как банное окошко заменяется огромным зеркальным стеклом, и чуешь рост новой Сибири»[65].

Инженер Дубенецкий, интересовавшийся архитектурой Сибирского Чикаго, выделил жилой дом Промбанка как пример «облагораживания форм и создания ансамбля группировкой масс без применения дорогостоящих, но по существу дешевых эффектов»[66].

В схожей стилистике был возведен дом Сибкрайисполкома в центре Новосибирска, на углу Красного проспекта и улицы Коммунистической. Четырехэтажное здание выделялось среди окружающей краснокирпичной «купеческой» застройки своей массивностью, но в остальном его внешний вид был предельно аскетичен (и очень сильно отличался от помпезных ведомственных жилых зданий, которые появились позднее). Тем не менее в течение ряда лет это был самый статусный жилой дом региона. Здесь обитал первый секретарь краевого комитета ВКП(б) Роберт Индрикович Эйхе, могущественный сталинский наместник, вокруг которого сложился локальный культ личности. Соседями Эйхе и его супруги Евгении Евсеевны стали видные советские и партийные работники Сибири[67]. Писатель Анатолий Никульков, который в юношеские годы жил в квартире на четвертом этаже, сравнил дом Сибкрайисполкома с московским Домом на набережной, увековеченным в одноименном романе Юрия Трифонова. В 1937–1938 гг., когда маховик репрессий среди сибирской политической элиты набрал обороты, аресты в доме Сибкрайисполкома проводились «этаж за этажом, подъезд за подъездом»[68]. К этому времени чета Эйхе уже перебралась из Новосибирска в Москву, в упомянутый Дом Правительства на Берсеневской набережной, который стал их последним домашним адресом перед тюрьмой и расстрелом.

Новосибирск. Жилой дом Сибкрайсоюза. Фото Ивана Моторина из альбома «Новосибирск 1891–1934»

Другими примерами жилищного строительства второй половины 1920-х гг. являются жилые дома в Ленинске-Омском. В 1928–1930 гг. здесь был возведен дом Омской железной дороги на 81 квартиру (ул. Лобкова, 3). Совершенно простой, почти «бесстилевой» облик трехэтажного здания характеризуется укрупненными формами, уступами и выступами объемов; скошенные угловые части акцентированы вытянутыми окнами лестничных клеток. Дом был выстроен из нового материала – шлакобетона[69]. Напротив него в 1929 г. горсовет Ленинска-Омского начал строительство жилого дома также в три этажа (ул. Марченко, 3): нижний этаж предназначался для магазинов, а верхние – для квартир. Преимуществом этой жилищной программы была продуманная инфраструктура: рядом с домами находились школа, рабочий клуб и фабрика-кухня. Так сложилась небольшая, но исправно функционировавшая система общественно-бытового обслуживания.

Новосибирск. Жилой дом Сибкрайисполкома. Фото Ивана Моторина из альбома «Новосибирск 1891–1934»

Ленинск-Омский. Жилой дом со встроенными магазинами на углу улиц Лобкова и Марченко. Почтовая карточка 1940–1950-х

Новосибирск. «Дома квартального строительства» на Вокзальной площади. Фото Ивана Моторина из альбома «Новосибирск 1891–1934»

В 1928–1929 гг. на Вокзальной площади Новосибирска возводятся «коммунальные» (т. е. муниципальные) жилые дома по проекту инженеров-строителей Бориса Александровича Гордеева, Сергея Петровича Тургенева и Ивана Тимофеевича Воронова. Эти здания явились примером комплексного подхода к застройке (отсюда их другое название – «дома квартального строительства»). В каждом из двух четырехэтажных корпусов находилось 44 квартиры, из них: 8 – четырехкомнатных с ванными, 24 – трехкомнатные с ванными и 12 – двухкомнатных без ванн. Соавторы проекта Борис Гордеев и Сергей Тургенев попали в Сибирь не по своей воле – их, молодых выпускников Московского высшего технического училища, сослали сюда за «контрреволюционную деятельность». Не понаслышке знакомые с принципами конструктивизма, они быстро включились в местный архитектурный процесс и привнесли в жилищное строительство Новосибирска модные на тот момент приемы композиции и оформления зданий. Неслучайно эти коммунальные дома так похожи на жилые здания треста «Сокстрой» в Москве и обнаруживают немало общего с проектом жилого дома в Иваново-Вознесенске (архитекторы Андрей Буров и Михаил Парусников), опубликованным в журнале «СА»[70]. Труд проектировщиков был оценен по достоинству. Новые дома произвели на наркома просвещения Анатолия Луначарского, который посетил Новосибирск в 1929 г., впечатление «громадного, занимающего целый квартал» сооружения[71].

Андрей Буров и Михаил Парусников. Проект жилого дома в Иваново-Вознесенске. 1926. Перспектива. Репродукция из журнала «Современная архитектура». 1926. № 2

В 1920-х гг. жилье в СССР возводилось не только по госзаказу (коммунальные органы, государственные предприятия и т. д.). Частники и жилищно-строительные кооперативы также могли стать застройщиками. Постановление ЦИК и СНК СССР от 19 августа 1924 г. «О жилищной кооперации» предоставило гражданам право объединяться в рабочие и общегражданские жилищно-строительные кооперативные товарищества (РЖСКТ и ОЖСКТ). Используя различные методы сбора денежных средств (вступительные и членские взносы, плата за въезд, сдача помещений в аренду и т. д.), кооперативы вполне эффективно возрождали комфортабельное индивидуальное жилье как «норму городской повседневности»[72]. Большим подспорьем были государственные кредиты, выделяемые Центральным банком коммунального хозяйства и жилищного строительства (Цекомбанк). В 1926 г. открылась Сибирская краевая контора Цекомбанка в Новосибирске. Спустя два года новосибирская жилищная кооперация получила от этого банка 350 000 рублей на новое строительство. Затем ставки по жилищным ссудам были понижены с 3,5 до 2 %, а срок кредитования каменного строительства продлен до 60 лет[73].

Пригласительный билет на торжественную закладку первого каменного дома кооператива «Печатник» в Новосибирске (21 мая 1928) – не только исторический документ, но и образец полиграфического дизайна своей эпохи. НГКМ

Строительство каменных кооперативных жилых домов широко развернулось в Сибири в 1928–1930 гг. (до этого кооперативные товарищества возводили преимущественно небольшие деревянные дома).

Эстетика «новой архитектуры» успешно использовалась кооперативами в рекламных целях, хотя функциональное «наполнение» таких домов было вполне традиционным. Ярким образцом является комплекс кооператива работников полиграфической и швейной промышленности «Печатник» в Новосибирске (ул. Трудовая, 1, 3, 7). Авторами проекта выступили московские архитекторы Борис Коршунов и Дмитрий Бабенков совместно с новосибирскими специалистами Рудольфом Петерфреундом и Дмитрием Жилиным. Они задумали комплекс как «сад-квартал», по модели которого должна была застраиваться центральная часть Новосибирска: площадь внутриквартального озеленения достигала 50 %, а площадь застройки – около 30 %[74]. Планировка квартала в соответствии с новейшими тенденциями совмещала в себе строчную и периметральную застройку[75]. На архитектурное решение шести жилых корпусов сильно повлияли принципы конструктивизма.

Борис Коршунов и др. Проект корпуса жилого комплекса «Печатник» в Новосибирске. 1928. Перспектива. Рисунок из газеты «Советская Сибирь». 23 сентября 1928

Строительство началось в 1928 г., уже в следующий сезон возвели первое здание на углу улицы Трудовой и Красного проспекта, о котором газета «Советская Сибирь» писала:

«Дом имеет 35 совершенно изолированных квартир: 16 – по две, 13 – по три и 6 – по четыре комнаты. Кроме того, каждая квартира имеет отдельную, хорошо оборудованную кухню и теплые уборные. При ЖСКТ “Печатник” оборудуется общая ванная комната с душами, во дворе будет построена прачечная»[76].

В этом первом доме также разместились аптека, магазин и столовая. В августе 1929 г. квартиры в одном из новых зданий «Печатника» получили 59 семей швейников и печатников и 15 семей служащих; кроме того, одна большая квартира была передана под коммунальное общежитие рабочей молодежи[77]. Несмотря на резвый старт, амбициозный проект «сада-квартала» воплотился не полностью: к концу 1930 г. построили только три дома из шести запланированных.

Новосибирск. Жилой комплекс «Печатник». Фото Ивана Моторина из альбома «Новосибирск 1891–1934»

Похожий жилой комплекс – «Каменный квартал» – возводился с 1929 г. в Красноярске. По первоначальному замыслу он состоял из десяти жилых зданий на 528 квартир и хозяйственного корпуса. Для жильцов-одиночек предусматривались квартиры в одну комнату с туалетом, для семейных – одно-, двух-, трех- и четырехкомнатные квартиры с кухнями, уборными и ванными (комнаты были изолированными, поэтому могли быть быстро переоборудованы под коммунальную квартиру). Особое внимание уделялось будущему озеленению: планировалось организовать сквер с цветниками во дворе и кольцо насаждений по периметру квартала. Проектирование осуществлял архитектор дореволюционной выучки, гражданский инженер Сергей Дриженко[78]. Но и здесь строительство затянулось, в 1932–1934 гг. завершили лишь два корпуса (пр-т Мира, 105 и 105А), и в дальнейшем территория квартала застраивалась по другим проектам.

В Щегловске, бывшем городе-саде, в 1929–1930 гг. кооператив «Искра» построил четыре жилых дома (на углу современного Кузнецкого проспекта, улиц Красноармейской и Кирова). До них город не знал многоквартирных жилых зданий. Для строительства были привлечены как средства местного бюджета, так и кредиты Цекомбанка[79]. Облик 12-квартирных трехэтажных домов очень скромен. Симметричная композиция зданий отражает их секционную планировку. Секции имели по две квартиры на этаже (двухкомнатную и трехкомнатную) с отдельными кухнями и печным отоплением, каждая квартира была рассчитана на одну семью[80]. Дома «Искры» считались лучшими в Щегловске – городе, испытывавшем жесточайший жилищный кризис (всего за четыре года число жителей удвоилось, по официальным данным, с 21,7 тысячи человек в 1926 г. до 47,4 тысячи в 1930 г.[81]). В основном горожане обитали в старых избах, ютились в бараках и полуземлянках. Правление «Искры» предлагало построить и пятый дом, в котором, помимо квартир, разместились бы детская площадка, красный уголок и магазин, рассчитанные на обслуживание всего кооперативного «каменного городка»[82], однако к его возведению так и не приступили.

Несмотря на попытки стандартизации в сфере жилищного строительства, у сибирских архитекторов еще не было единого мнения по поводу планировочного решения новых домов. Омский архитектор Иванов писал:

«Индивидуальные или общие для нескольких семей квартиры? Ныне мы бедны, скоро будем значительно богаче и не так стеснены жилплощадью. Строимся мы не на один год. Отсюда: надо строить такие квартиры, в которых можно было бы сегодня разместить две-три семьи, завтра – без особых излишеств одну. А это будут квартиры в две-три, максимум в пять комнат при одной кухне»[83].

Автор статьи сослался на реальную практику тех лет: очень часто индивидуальные квартиры заселялись покомнатно-посемейно и превращались в пресловутые коммуналки. Известны случаи, когда члены жилищных кооперативов и вовсе лишались своих квартир в новых зданиях. Например, в 1930 г. один из новых домов «Печатника» в Новосибирске был «добровольно» уступлен «Сибкомбайнстрою» для размещения его специалистов[84], что, конечно же, не могло не отразиться негативным образом на жилищных условиях пайщиков.

В самом конце 1920-х гг. новые сибирские жилые дома стали подвергаться критике. Все чаще радикально настроенная общественность вспоминала прогнозы Маркса и Энгельса о коммунистическом будущем, в котором индивид освободится от материальных забот, домашнее воспитание детей будет заменено общественным, а отдельные жилые дома уступят места коллективным. Вопреки этим суждениям, быт НЭПа культивировал дома с традиционными индивидуальными квартирами – «рассадниками буржуазного образа жизни». Не способствовали они и раскрепощению женщины, освобождению ее от бытовых забот и привлечению к «общественно полезному труду». В дискуссиях вокруг жилищного вопроса «первой и главенствующей стала мысль о том, что нового человека невозможно сформировать в условиях старых архитектурных пространств, а проще – в зданиях привычной планировки»[85].

Следует отметить, что многие архитекторы и инженеры, проектировавшие такие дома в Сибири (Иван Бурлаков, Сергей Дриженко, Дмитрий Жилин, Борис Коршунов и др.), имели либо дореволюционное образование, либо окончили учебные заведения в первой половине 1920-х гг., когда коллективистские идеи еще не получили широкого распространения. Изменение политико-идеологических установок привело к тому, что в Сибири активизировались поиски иного архитектурного решения жилища – не только более экономичного, но и отвечающего потребностям «советского человека». Эти поиски наиболее ярко проявились в творчестве Николая Кузьмина, Дмитрия Агеева, Германа Степанченко и других архитекторов новой формации.

Николай Сергеевич Кузьмин (1905–1985) – один из центральных персонажей сибирских социально-архитектурных экспериментов – не планировал становиться архитектором. Сын рабочего из Прикамья, переехавший с родителями в Новониколаевск после Гражданской войны, он работал в сфере коммунального хозяйства и выполнял обмеры зданий, совмещая с занятиями в вечерней школе. За стихотворение, опубликованное в журнале «Сибирский горнорабочий», Кузьмин получил неожиданную награду: шахтерский профсоюз рекомендовал его к поступлению в Томский технологический институт и предоставил стипендию. Окончив курс рабфака, Кузьмин в 1922 г. успешно сдал испытания на архитектурную специальность инженерно-строительного факультета. Спустя несколько лет он выполнит здесь свою дипломную работу – проект дома-коммуны для рабочих шахты № 5–7 Судженских угольных копей, который станет одним из знаковых проектов авангардного движения и войдет во все фундаментальные работы о советской архитектуре. Чтобы понять истоки замыслов Кузьмина, нужно погрузиться в весьма многослойный исторический контекст.

Инженер-строитель Николай Кузьмин. Фрагмент групповой фотографии студентов Новосибирского инженерно-строительного института им. Куйбышева. 1940. Музей-заповедник «Красная Горка»

В первой половине 1920-х гг. в Томском (Сибирском) технологическом институте сохранялись сильные традиции дореволюционной архитектурной школы, представителями которой были профессора Андрей Крячков и Константин Лыгин. Учебный план не подвергался коренным изменениям, студенты подробно изучали исторические стили, дипломные проекты обычно выполнялись в духе рационалистического модерна, неоклассицизма или других ретроспективных направлений («гвоздем программы» на выставке студенческих работ в 1926 г. стал проект санатория в «восточном стиле»[86]). Факультет совсем не был затронут экспериментами в области художественного и архитектурного образования, которые развернулись тогда в московских и ленинградских вузах, прежде всего во ВХУТЕМАСе. При этом, как отмечает Селим Хан-Магомедов, уже в предреволюционные годы академические методы обучения вступали в противоречие с реальной архитектурной практикой, в которой происходил процесс формирования новых творческих направлений[87].

Ситуация начала меняться, когда во время зимних каникул 1926/27 учебного года СТИ организовал экскурсионную поездку для 40 студентов инженерно-строительного и механического факультетов по маршруту Волховская ГЭС – Ленинград – Москва. Старосте экскурсантов, Александру Савватьевичу Огородникову, поручили написать своеобразный отчет – путевой очерк об увиденном. На страницах томской газеты «Красное знамя» Огородников восторженно отозвался о «новой архитектурной эпохе», воплощенной в эстетике конструктивизма. Большое впечатление на него произвели Дом культуры Московско-Нарвского района и жилой комплекс на Тракторной улице в Ленинграде, Институт Ленина и дом Госторга в Москве. И если в Ленинграде еще сохранялись позиции «старых стилей», то в столичных вузах, как выяснилось, «кроме конструктивизма, ничего не существовало».

«Каждый проект студент исполняет у 2–3 профессоров, чтобы не чувствовалось влияние одного из них. Старым отжившим архитектурным формам места нет. <…> Экскурсия дала нам очень много, особенно архитекторам, познакомившимся с архитектурной жизнью столиц, непосредственно по приезде в своих проектах пытающимся использовать полученные сведения», – отмечал Огородников[88].

После этой экскурсии на инженерно-строительном факультете СТИ сложилась группа студентов, горячо поддерживающих идеи конструктивизма. Уже летом 1927 г. они приняли участие в Первой выставке современной архитектуры РСФСР, которая проходила в залах московского ВХУТЕМАСа. На выставке экспонировались работы четырех студентов СТИ: Дмитрия Агеева (кинотеатр), Леонида Нифонтова (текстильная фабрика), Степана Парыгина (доходный дом) и Германа Степанченко (столовая)[89]. Между томскими и московскими конструктивистами завязались контакты, результатом которых стало создание томской группы ОСА – третьей в СССР (после центрального отделения в Москве и ленинградской группы) и второй региональной. Должность председателя группы занял Огородников, заместителя председателя – Агеев, секретаря – Парыгин. В эту же группу вступил и студент Кузьмин.

Дмитрий Агеев. Учебный проект кинотеатра, который был представлен на Первой выставке современной архитектуры в Москве. Главный фасад. Репродукция из журнала «Современная архитектура». 1927. № 6

Постепенно разногласия между студентами-конструктивистами и преподавателями СТИ приобрели более острый характер. В одном из номеров журнала «СА» был опубликован образцовый проект почтамта, вывешенный в СТИ, – помпезное общественное здание в стиле неоклассицизма. «Рекомендуем студентам не следовать образцу», – гласил редакционный комментарий к перечеркнутому проекту[90].

Проект почтамта в Томске, забракованный московскими конструктивистами. Репродукция из журнала «Современная архитектура». 1928. № 2

В газете «Красное знамя» анонимный студент жаловался:

«У нас всё еще гадают на кофейной гуще, а в центре (МВТУ, ВХУТЕМАС) давно уже эклектизму и беспринципности противопоставлен в архитектуре функциональный метод мышления. Еще хуже с архитектурным оформлением здания: только и заботятся о гармонии фасадов, т. е. о “хорошем” соотношении его частей, нередко выраженном математически. Время изживать разницу между архитектором и инженером, время наитию и вдохновению, отвлеченным канонам противопоставить плановый метод, рациональное оформление, идущее от социальных предпосылок дня. “Искусство своим языком говорит то же самое, что и остальные современные ему голоса”, – пишет Вёльфлин[91]. Товарищи, интересующиеся архитектурой, поменьше заглядывайте в “Зодчий”, “Барановский”[92] и т. п. устаревшие источники, следите внимательно и регулярно за новейшей литературой, в первую голову за журналом “СА”, издающимся в Москве. Современное направление в архитектуре – конструктивизм. “Конструктивизм – шаг к марксизму в искусстве”, – говорят Маца и Фриче»[93].

На Первой конференции ОСА в апреле 1928 г. Александр Огородников заявил, что томским конструктивистам удалось изменить учебную программу на 80 % – во многом благодаря экскурсиям в Москву и Ленинград[94]. В действительности же процесс освоения и закрепления «новой архитектуры» шел с трудностями.

Поистине неожиданный, скандальный виток полемики между студентами и старой профессурой был вызван не кем иным, как студентом Кузьминым. Он уверенно подлил масла в огонь разгорающегося конфликта поколений, опубликовав сразу две статьи в третьем номере журнала «СА» за 1928 г. (под псевдонимами «В. К.» и «В. Кузьмин»). В статье с подзаголовком «Письмо из Томска» содержалась жесткая, идеологически подкрепленная критика Андрея Крячкова. Его творчество, по мнению Кузьмина, являлось «мелкобуржуазным», так как профессор понимал под конструктивизмом не функциональный метод, а лишь очередное стилевое направление, «возникшее с изобретением первой машины»[95]. Это, как отмечал Кузьмин, вносило путаницу в понятие конструктивизма. «Таких подпевал, таких песельников нужно беспощадно клеймить позором и выжигать каленым пером из нашей архитектуры», – продолжал автор[96]. Известно, что Крячков не скрывал своего скептического отношения к архитектуре авангарда. Кузьмин в качестве довода привел его пророческие слова:

«Это явление временное, наподобие последней моды – коротких дамских юбочек; через несколько лет от конструктивизма СА останется одно название, и современные лидеры от многого откажутся»[97].

Студент не обошел стороной и своих коллег – томских конструктивистов: они якобы сомневались в необходимости «марксизма в архитектуре». Обращаясь к анонимной статье из «Красного знамени», цитата из которой была приведена выше, Кузьмин вывел новую формулу конструктивизма:

«По мнению Маца – Фриче: “конструктивизм – шаг к марксизму”. Это было верно в первый, негативный период конструктивизма. Теперь эту формулу нужно написать иначе: конструктивизм – стопроцентный марксизм»[98].

Выпады студента Кузьмина не могли остаться без внимания профессоров СТИ. По меткому наблюдению Селима Хан-Магомедова, «ошарашенные мастера, читая подобную критику, с удивлением узнавали, что они, оказывается, стоят на позициях определенных, неприемлемых советским людям философских школ, о которых многие из них отродясь не слышали»[99].

Другая статья Кузьмина, помещенная в том же номере «СА», называлась «О рабочем жилищном строительстве». В этой теме автор уже имел некоторый опыт. Он проходил студенческие практики в промышленных районах Урала и Сибири, в частности на Анжеро-Судженских каменноугольных копях в Кузбассе. Будущий город Анжеро-Судженск в те годы представлял собой конгломерат поселков, наспех застроенных бревенчатыми, щитовыми и каркасно-засыпными бараками. Понятие «благоустройства» отсутствовало как таковое: постоянными спутниками шахтеров были теснота, антисанитария, плохое питание. Все это произвело на Кузьмина неизгладимое впечатление и подтолкнуло к изучению проблем жилищного строительства. В ходе работы он общался с горняками, изучал их быт, а также консультировался с ведущими конструктивистами – Моисеем Гинзбургом и братьями Весниными. В методологическом плане Кузьмин опирался прежде всего на положения «научной организации труда» Алексея Гастева, сторонника максимальной производительности и эргономичности рабочих процессов.

Анжеро-Судженск. Жилые дома шахтеров. Почтовая карточка начала 1930-х. РГБ

На страницах журнала «СА» Кузьмин резко высказался против индивидуального жилищного строительства – «домиков-клетушек», атавизмов старого быта. По словам студента, нужно было немедленно приступать к возведению больших автономных домов-коммун, воплощавших в себе главные критерии «подлинно социалистического жилья»: раскрепощение женщины (освобождение ее от тягот домашнего хозяйства) и создание единого трудового коллектива. Кузьмин твердо отстаивал уничтожение семьи как «органа угнетения и эксплуатации», трактуя ее в качестве «физиологически необходимого» союза рабочего-мужчины и работницы-женщины[100]. В предлагаемом типе дома-коммуны, рассчитанном на 1500–2000 жителей, холостые рабочие должны были жить в коллективах, по 6–10 человек в комнате, а семейные – в однокомнатных ячейках. Предусматривались широкий набор удобств и собственная инфраструктура: столовая, клуб, спортивный зал, читальня, прачечная и т. д. Весь труд и досуг жителей организовывался «научно», с пользой для всего коллектива. Предварительные расчеты, которые сделал Кузьмин, привели его к выводу, что постройка одного такого дома-коммуны обойдется не дороже целого рабочего поселка с индивидуальными квартирами. «Нет, это не утопия», – подчеркивал студент[101].

В дальнейшем Кузьмин развил эти идеи в своем дипломном проекте дома-коммуны для рабочих реально существовавшей шахты № 5–7 Судженских копей. Научным руководителем студента был Константин Константинович Лыгин – выпускник Академии художеств, маститый представитель эклектики и модерна, отметивший в 1929 г. 75-летний юбилей. Остается лишь гадать, как возрастной профессор относился к прогрессивным идеям своего студента. Записи, оставленные Лыгиным, свидетельствуют о том, что он старался пополнять свои знания о современной архитектуре (возможно, под давлением Кузьмина), и ознакомился с трудами пионеров модернизма Ле Корбюзье, Бруно Таута и Вальтера Гропиуса, а также с работами Моисея Гинзбурга и советского экономиста, теоретика градостроительства Леонида Сабсовича[102]. Помимо этого, влияние Лыгина заметно в детальной проработке и конструктивных характеристиках дипломной работы Кузьмина[103].

Шахтерский дом-коммуна был рассчитан на 5140 жителей (в основу легло число горняков шахты № 5–7 с их семьями) и представлял собой огромный автономный комплекс жилых корпусов, культурно-просветительских и медицинских учреждений, связанных переходами, с общим объемом[104] здания 360 985 куб. м. Принципы конструктивизма ярко отразились как во внешнем облике дома-коммуны, так и в его планировочном решении, но наиболее интересной частью дипломного проекта была его «социальная установка». Все жители разделялись на четыре возрастные группы: дети, подростки, взрослые и пожилые. Что касается воспитания детей и подростков, то оно, по мнению студента, лучше всего осуществлялось в коллективе – в яслях, детских садах и школах, где ребенок жил на постоянной основе. При этом мать, которая являлась прежде всего работницей, а не «женой», могла навещать ребенка после работы. Пожилые люди тоже жили коллективно – в специальных помещениях. За хозяйственную жизнь дома-коммуны (уборку, стирку одежды, приготовление еды и т. д.) отвечал обслуживающий персонал[105]. Управлять домом должен был выборный совет.

Жилые помещения дома-коммуны, которые студент-архитектор отвел взрослым жильцам, служили им только для сна. Кузьминым были запроектированы групповые спальни на шесть и восемь человек (отдельно мужские и женские) и «двуспальни» для сожителей. «В доме-коммуне рабочие спят в спальнях, а живут в культурном центре», – объяснял студент[106]. Это решение позволило уменьшить площадь комнат, и на одного человека приходилось 5,5 кв. м «спальной» площади (при санитарной норме 8 кв. м). Общая жилая площадь составляла 15 кв. м на человека, но Кузьмин при расчете включил в нее общественные помещения – столовую, залы отдыха и т. д.

Николай Кузьмин. Проект дома-коммуны для рабочих шахты № 5–7 Судженских копей. Репродукции из журнала «Современная архитектура». 1930. № 3

Общий план

Аксонометрия

График жизни коммуны на 5140 человек

План центра коммуны с клубом (второй этаж)

План спального корпуса с двуспальнями (первый и верхние этажи)

План спального корпуса с групповыми спальнями (фрагменты)

План южной (детской) части дома-коммуны (второй этаж)

Детально проработанный «график жизни» охватывал весь онтогенез обитателя дома-коммуны – от рождения до смерти. Для каждой возрастной группы было составлено подробное поминутное расписание ежедневного бытового процесса: от пробуждения и утренней гимнастики до ужина и приготовления ко сну. Кузьмин создавал эти расписания не для тотальной регламентации жизни, но «для архитектурной организации коммуны»[107]. Решение дома-коммуны одновременно и зависело от производственно-бытовых процессов его жителей, и как бы задавало эти процессы. Как отметил Иван Невзгодин, «теоретически после рождения житель коммуны будет переходить по часовой стрелке из одного здания в другое, пока не совершит полный оборот»[108].

Интересны и конструктивные характеристики проекта: стены для одноэтажных корпусов выполнялись из теплого бетона[109], в многоэтажных корпусах использовался железобетонный каркас. Применялись сборные железобетонные перекрытия системы инженера-строителя Николая Молотилова (преподавателя СТИ) и плоские кровли системы московского архитектора Бориса Великовского. Сам Кузьмин запроектировал для дома-коммуны механический гардероб на 3000 индивидуальных мест[110].

Оригинальные теоретические идеи Кузьмина, оформленные им в концепцию «научной организации быта», были очень тепло встречены столичными конструктивистами. На их основе Первый съезд ОСА (май 1929 г.) принял «Тезисы по жилью», которые заключались в отказе от квартир как типа жилого помещения, в моделировании производственно-бытовых процессов и установке на максимальную коллективизацию жизни.

Публичная защита дипломного проекта Кузьмина состоялась 1 декабря 1929 г. Профессор Лыгин заявил, что работа удачно характеризует коммунистический быт будущего[111]. Государственная квалификационная комиссия при СТИ единогласно постановила присвоить Кузьмину звание инженера-строителя, но его московские коллеги остались недовольны оценкой работы[112]. Специальная комиссия ОСА в составе Моисея Гинзбурга, Романа Хигера и Ивана Николаева отметила «социальную ценность» дома-коммуны и проработанность методологической основы проекта. В феврале 1930 г. в профкомитет Всероссийского союза строительных рабочих при СТИ было направлено письмо в защиту проекта Кузьмина и против его «неправильной» оценки, подписанное членами комиссии, а также председателем правления ОСА Александром Весниным и секретарем Георгием Орловым[113].

О популярности идей Кузьмина свидетельствует тот факт, что его концепция моделирования жизненных процессов пропагандировалась даже среди детской аудитории. В сибирском детском журнале «Товарищ» был красочно описан гипотетический маршрут школьника в доме-коммуне-интернате: после пробуждения – посещение школы и учебных мастерских, затем занятия в кружках и секциях, просмотр кинофильма или спортивные упражнения, поездка на велосипеде, посещение зверинца, а по желанию – встреча с родителями в «комнате общего назначения»[114].

Все это, впрочем, не помогло воплощению проекта Кузьмина в жизнь. Даже при столь детальных экономических и конструктивных расчетах постройка огромного комплекса с нуля на окраине шахтерского городка требовала колоссальных вложений, на которые государство не могло, да и не хотело идти.

Забегая вперед, добавлю, что после очередного изменения политико-идеологических установок Советского государства в начале 1930-х гг. проект Кузьмина подвергся сокрушительной критике как наиболее показательный пример «вульгарно-упрощенческого понимания» социалистического быта. Против Кузьмина обратились даже его бывшие московские наставники и коллеги Гинзбург и Хигер. Возникла мифологема о «радикале-прожектёре» Кузьмине, которая отчасти сохраняется в историографии по сей день[115]. В действительности же дом-коммуна для анжеро-судженских шахтеров, несмотря на всю неоднозначность, не был самым радикальным вариантом такого типа жилья – подобные идеи развивали и другие сибирские архитекторы. Просто у Кузьмина они были изложены очень ярко, аргументированно и подчеркнуто провокативно, а также сопровождались наглядными «графиками жизни» и расписаниями, что, безусловно, привлекало внимание как сторонников, так и противников обобществления быта.

Важно и то, что социальная установка инженера-строителя не была умозрительной. Студент Кузьмин видел в этом способ преодолеть реальные социальные проблемы, охватившие Судженские копи (домашнее насилие, алкоголизм, неграмотность). Эффектное архитектурное решение и нестандартный, глубокий методологический подход ставят дом-коммуну Кузьмина в один ряд с проектами ведущих представителей архитектуры советского авангарда – братьев Весниных, Ивана Леонидова, Константина Мельникова. Вклад Кузьмина в развитие авангардной архитектуры трудно переоценить. Неслучайно его современник, московский искусствовед Алексей Михайлов, без всякого сарказма назвал молодого инженера-строителя «одним из провинциальных лидеров конструктивизма»[116].

К 1930 г. учебное проектирование в СТИ под влиянием студентов-конструктивистов и реальной архитектурной практики полностью «подчинилось» авангардному направлению. Кузьмин, оставшийся после защиты дипломной работы преподавать в СТИ, возглавил томскую группу ОСА. Под его руководством в марте 1930 г. был выполнен последний крупный проект томских конструктивистов – дом-коммуна СТИ. Кузьмину помогали студенты инженерно-строительного факультета Голованов, Жалман, Кузнецов, Малов, Низовцев и Постников. Выявленные архивные документы свидетельствуют, что проект создавался на основе концепции «научной организации быта» и как логичное продолжение предыдущих наработок Кузьмина[117]. Чертежи проекта не обнаружены, но его можно реконструировать по пояснительной записке.

Необходимость строительства студенческого дома-коммуны была вызвана отсутствием благоустроенных общежитий в городе. Обычная картина быта тех лет: «В трех комнатах, очень небольших, помещается около 30 человек. <…> Все, что можно занять койками, уже занято, и ребята спят по двое и трое»[118]. Такие условия вкупе с проблемами личного характера порождали «разлагающие» настроения.

Студенческий дом-коммуна в Томске задумывался по тому же принципу, что и анжеро-судженский комплекс. Это был конгломерат различных жилых и общественных помещений, рассчитанный на 2320 жителей. Одно- и двухкоечные «спальные кабины», зрительный зал, физкультурный центр, ясли, детский сад, медицинские кабинеты, парикмахерская, почтовое отделение и другие учреждения находились в отдельных корпусах, связанных между собой переходами. Работа проектировщиков началась с социально-экономического анализа, который учитывал «характер и содержание настоящей и будущей производственной учебы студенчества»[120]. Исходя из этого, дом-коммуна трактовался как место культурного развития и восстановления сил, израсходованных на учебе. «Научно-классовая» организация жизни должна была повысить производительность труда студентов. Следующий шаг проектной работы – изучение производственно-бытового процесса – повторял аналогичный раздел дипломного проекта Кузьмина. Изучив студенческую жизнь, авторы подготовили расписание жителя коммуны на каждый день. Получилось 12 пунктов: сон, физкультурная зарядка, умывание, завтрак, путь в институт на учебу, «работа» (учеба), возвращение из института и т. д. Особо отмечалось, что расписание составлено для расчета необходимых помещений, а «регламентация будет установлена самой жизнью»[121].

Если в дипломном проекте Кузьмина присутствовали четыре возрастные группы, то дом-коммуна СТИ предназначался лишь для студентов и их детей. Для последних были запроектированы ясли на 100 человек (до четырех лет) и детский сад на 50 человек (до восьми лет). Все дети разбивались на группы по 25 человек, изолированные друг от друга. Детские спальни (на 12 и 13 мест) могли быть разделены на отдельные раздвижные боксы. Для детей также предусматривались столовая, врачебный кабинет с изолятором, игральная комната, гардероб и прочие помещения, обособленные от спальных корпусов взрослых.

7 апреля 1930 г. общее собрание студентов СТИ поддержало проект, выполненный под руководством Николая Кузьмина. Положительный отзыв оставил даже прежний оппонент Кузьмина, профессор Андрей Дмитриевич Крячков. Сибирские технические и строительные ведомства хорошо отнеслись к проекту, но специалисты московского института «Гипровтуз» потребовали внести ряд изменений и подвергли критике разработанный «график движения» за излишнюю сложность[122]. Тем не менее строительство дома-коммуны было начато. Рабочие вырыли котлован, выполнили кладку фундамента и цокольного этажа. Но как только Кузьмин наконец-то приблизился к реализации своих амбициозных замыслов в области полного обобществления быта, томский дом-коммуна оказался, по сути дела, ненужным. В 1930–1931 гг. СТИ разделили на отдельные отраслевые вузы, часть которых перевели из Томска в другие города Сибири. Строительство дома-коммуны было признано нецелесообразным. Больше Кузьмин не выступал с проектами коллективного жилья.

Новосибирск. Конструктивистские жилые дома СКСНХ (слева) и Запсибкрайсовпрофа (справа, на заднем плане). Фото Ивана Моторина из альбома «Новосибирск 1891–1934»

Резонанс, вызванный проектом шахтерского дома-коммуны Николая Кузьмина, повлиял на широкое распространение коллективистских идей в Сибири. Поиски новых типов жилых домов были официально поддержаны государством и подхвачены рядом местных архитекторов, прежде всего выпускниками СТИ, работавшими в больших городах региона. Они деятельно пытались воплотить в жизнь знаменитый тезис Ле Корбюзье: «Дом – машина для жилья».

Заместитель председателя томской группы ОСА Дмитрий Агеев выполнил в 1929 г. проект жилого дома Сибирского краевого совета народного хозяйства (СКСНХ) в Новосибирске на улице Революции, 36. Это здание задумывалось как дом переходного типа, подходящий как для «старых специалистов», так и для молодежи. На участке располагались два параллельных жилых корпуса, между ними – блок обслуживающих помещений, связанный с корпусами теплыми переходами по второму этажу. Западный жилой корпус, выходящий на улицу Революции, состоял из индивидуальных двух- и трехкомнатных квартир с отдельными санузлами, ванными и кухнями. В восточном корпусе размещались двух- и трехкомнатные, а также одна четырехкомнатная квартира – все с санузлами, но без кухонь[123]. Зона обслуживания дома состояла из кухни, столовой, читальной комнаты и детского сектора.

Омск. Дом-комбинат для рабочих обозостроительного завода. Большой четырехэтажный дом возвели в форме буквы «П». Угловая часть здания, выделенная большими окнами-витринами, была отведена под магазин. 1930-е. ОГИК музей

Агеев, таким образом, не стал сразу внедрять принципы полной коллективизации быта. Впрочем, сложное объемно-планировочное решение и конструктивные особенности жилого дома имели недостатки, и в январе 1930 г. на совещании по обсуждению проекта в адрес архитектора был высказан ряд претензий[124]. Пресса же встретила работу Агеева гораздо благосклоннее. Один из журналистов отметил, что это «первая в Новосибирске попытка строить хоть чуть-чуть, но по-иному, по-новому», и набросился на критиков молодого инженера-строителя, обвинив их в косности[125]. Здание построили по упрощенному проекту, но его общая концепция была сохранена.

Как жилище переходного типа задумывался и «дом-комбинат» обозостроительного завода в Омске (пр-т Карла Маркса, 33), возведенный в 1929–1931 гг. по проекту Сергея Игнатовича и Петра Русинова[126]. Нижний этаж дома занимали столовая, ясли, магазин, прачечная, а верхние – 150 коммунальных квартир. Авторы проекта, которые также являлись основателями местной группы ОСА и преподавателями Сибирского художественно-промышленного техникума (Худпром), продемонстрировали в архитектурном решении дома-комбината хорошее знание конструктивистского метода. Угловые окна, протяженные балконы с тонкими металлическими ограждениями, вертикальное остекление лестниц – все это подчеркивало статус здания как очага нового быта.

Кемерово. Гостиница Притомского участка, заложенная как дом-коммуна. 2024. Фото автора

Рассмотренные выше проекты отличались большой степенью проработанности социальных и технических аспектов. Конечно, понятие дома-коммуны могло трактоваться и упрощенно, в чем-то даже наивно. Наглядным примером служит нереализованный проект четырехэтажного дома-коммуны горкомхоза в Щегловске (1930)[127],[128]. В его основу лег типовой вариант из альбома «Проекты рабочих жилищ» (издан Цекомбанком в 1929 г.). В глаза бросается прежде всего симметричная планировочная схема здания, нехарактерная для конструктивизма. Стремление создать выразительный внешний облик привело к не совсем удачному решению планировки. Большинство жилых ячеек в доме состояли из трех сгруппированных комнат. Кухни, туалеты и ванные комнаты обобществлялись и находились в коридорах рядом с лестничными клетками. Впечатляющий по своему наполнению обобществленный сектор (столовая, ясли и детский сад, кружковые комнаты, читальный зал, парикмахерская) размещался практически без какого-либо обособления от жилых ячеек. Участок для здания выбрали на берегу Томи, по улице Исполкомовской (ныне Николая Островского), но возвести в итоге решили более экономичный вариант – компактный четырехэтажный корпус с примыкающим одноэтажным полукруглым объемом столовой[129]. Достроили щегловский дом-коммуну в 1933 г. уже с другим функциональным назначением – как гостиницу (Притомская наб., 7Б).

В конце 1920-х гг. идея обобществления быта проникла в рабочие коллективы и жилищно-строительные кооперативы, где получила довольно широкое распространение среди радикально настроенных активистов. К примеру, пайщик новосибирского кооператива «Просвещение» предлагал оборудовать в новых кооперативных домах одну коллективную кухню вместо индивидуальных в каждой квартире[130]. В январе 1930 г. целый поток жалоб был излит на собрании уполномоченных Новосибирского городского союза жилищной кооперации (горжилсоюз). Утверждалось, что в городе строятся «не социалистические жилища, а клетушки», к тому же без обслуживающих учреждений[131]. Тогда же, в годовщину смерти Ленина, рабочие будки осмотра новосибирского железнодорожного узла решили продать все свои дома и на вырученные средства построить дом-коммуну на 1000 человек с общей столовой, клубом, библиотекой, детским очагом и школой[132]. Весной того же 1930 г. в Омске была предпринята попытка упразднить часть кухонь в кооперативных домах и переоборудовать их в жилые комнаты, а местный жилсоюз объявил конкурс на лучшее переустройство отдельных кварталов. По условиям конкурса один из домов в квартале должен был стать коллективным общественно-бытовым центром с детским садом, столовой, прачечной и другими помещениями[133].

Павел Лесневский. Проект жилого дома кооператива «Рабочая пятилетка» в Новосибирске. 1930. Перспектива. Рисунок из газеты «Советская Сибирь». 18 мая 1930

Чтобы избежать подобных критических выпадов, архитекторам приходилось приспосабливать новые жилые дома к требованиям нового быта. В новосибирском доме кооператива «Медработник» (1929–1930 гг.; ул. Ленина, 17) архитекторы Федор Рамман и Павел Лесневский запроектировали квартиры как с ванными комнатами, так и без них. Обобществленные душевые и ванные размещались в подвале. В 1930 г. новосибирскими жилищными кооперативами «Рабочая пятилетка» и «Красный кожевник» были заложены два больших четырехэтажных дома-коммуны по типовому проекту, выполненному Павлом Лесневским. Проект отличала установка на раздельное проживание возрастных групп: для престарелых отводились комнаты на первом этаже, а на третьем и четвертом размещались спальни взрослых и детей до 16 лет[135]. В домах также планировались комнаты-читальни, столовая, прачечная, продуктовые склады.

Новосибирск. Жилой дом кооператива «Медработник». Фото Ивана Моторина из альбома «Новосибирск 1891–1934»

Как только в такие дома въезжали жильцы, начинался новый трудный этап – поддержание работы обслуживающих помещений. Для красных уголков требовалось событийное наполнение (лекции, доклады, самодеятельность, книжный клуб и пр.), для читален – постоянно пополняемый запас книг, для столовых – продукты, оборудование и компетентный персонал со стабильным жалованьем. Соблюсти все это было трудно, поэтому, как правило, в скором времени после сдачи дома общественно-бытовые помещения тихо упразднялись и переделывались в жилые комнаты. В некоторых случаях «обобществленный сектор» поддерживался силами ответственных жильцов или ведомств. Так, в новосибирском доме кооператива «Заготзерно» (1933–1935 гг.; ул. Урицкого, 1 и 3) были предусмотрены ванное отделение, детская комната с игрушками и спортивным инвентарем, радиоузел, красный уголок с книгами и роялем – словом, многофункциональный досуговый центр, хорошо оснащенный даже по современным меркам. Он успешно проработал весьма долгий срок – несколько лет, пока директор организации, в ведение которой перешел дом, не приказал закрыть все общественно-бытовые помещения (видимо, в целях экономии средств)[136]. Что стало с накопленным за время работы оборудованием, неизвестно.

Вслед за кооперацией к вопросу строительства коллективных жилищ обратились и местные власти. В Новосибирске в один большой комплекс домов-коммун собирались преобразовать «дома квартального строительства»[137] на Вокзальной площади, которые упоминались ранее. Они были возведены в 1928–1929 гг., а уже в начале 1930 г. Борис Гордеев, Сергей Тургенев и Иван Воронов выполнили проект дома-коммуны, который должен был расположиться рядом с существующими зданиями. Дом-коммуна состоял из двух корпусов – детского и взрослого – и обобществленного центра, соединенного с ними переходами на уровне второго этажа и подземными тоннелями (схожую композицию имел дом СКСНХ Дмитрия Агеева). В трехэтажном детском корпусе предполагались ясли, детский сад и врачебная консультация. Пятиэтажный взрослый корпус возводился со спальными комнатами в 15 кв. м каждая, душевыми и ванными (по две на этаж) и без кухонь. В трехэтажном обобществленном центре, который служил ядром дома-коммуны, проектировались зрительный зал на 300 человек, столовая-кухня, библиотека-читальня, кружковые комнаты, гимнастический зал, комнаты отдыха, прачечная, ванные, душевые и другие помещения[138]. Кроме того, в уже возведенных в 1928–1929 гг. домах квартального строительства предполагалось переделать кухни в жилые комнаты[139]. Строительство дома-коммуны на Вокзальной площади началось в марте 1930 г., к маю здание обобществленного центра было выведено до второго этажа. Окончить постройку планировалось к осени. Изменившаяся политико-идеологическая ситуация повлияла на то, что проект осуществили лишь частично, завершив только один корпус – взрослый (ул. Ленина, 90).

Неожиданность изменений политических и идеологических установок, связанных с идеями обобществления быта и строительства домов-коммун, наглядно иллюстрируют две дискуссии, которые развернулись в 1930 г. в Новосибирске и Томске.

Новосибирским камнем преткновения стал дом для специалистов завода «Сибкомбайн» (ул. Октябрьская, 40)[140]. Проект здания был составлен Борисом Гордеевым, Сергеем Тургеневым и Дмитрием Козьминым и предусматривал строительство двух соединенных переходом корпусов со 100 индивидуальными квартирами. Имелся и «обобществленный сектор», состоявший из столовой, читального зала, красного уголка и некоторых других помещений. Таким образом, жилое здание задумывалось как дом переходного типа. Однако 14 февраля 1930 г. проект был негативно оценен инженерно-технической секцией «Сибкомбайнстроя», которая постановила «считать недопустимым постройку дома с квартирами старого типа»[141].

В марте на рассмотрение инженерно-технической секции поступил альтернативный проект дома, выполненный бывшими участниками томской группы ОСА Дмитрием Агеевым и Германом Степанченко по их собственной инициативе. Их вариант представлял собой дом-коммуну, в котором предусматривались более радикальные меры обобществления быта, чем в проекте Гордеева, Тургенева и Козьмина: отсутствие индивидуальных кухонь и ванных комнат, раздельное проживание детей и родителей. Из технических преимуществ отмечалось использование шлакобетона, значительно удешевляющее строительство.

Возведение дома специалистов «Сибкомбайна» началось по первому проекту Гордеева, Тургенева и Козьмина. Но их оппоненты не сдавались. В апреле 1930 г. дважды обсуждался альтернативный вариант Агеева и Степанченко. Молодые инженеры-строители даже пошли на уступки, включив в свой проект отдельный корпус на 20 индивидуальных квартир. Второе обсуждение посетили представители ударной бригады СТИ, которые разрабатывали проект студенческого дома-коммуны в Томске под руководством Николая Кузьмина. «Советская Сибирь» отмечала, что «все выступавшие в прениях считали бесспорной необходимость строить жилища, обобществляющие быт. Не раздалось ни одного голоса в пользу индивидуальных квартир»[142]. Вместе с тем на диспуте «почти не было рабочих, в особенности работниц», поэтому некоторые «жгучие вопросы нового быта», связанные с ведением домашнего хозяйства, затронуты не были[143].

Ситуация разворачивалась так, что уже нельзя было не придать ей политический характер, ведь она обнажила «существенные пороки в советском аппарате»[144]. Обсуждение проекта Агеева и Степанченко охватило целый ряд ведомств и организаций, в том числе управление окружного инженера, краевую рабоче-крестьянскую инспекцию, межсекционное бюро инженеров и техников. На сторону молодых инженеров-строителей встал председатель Новосибирского окружного исполнительного комитета Иван Зайцев. Наконец, «Советская Сибирь» в номере от 18 мая 1930 г. объявила, что «политическая же окраска дела несомненна»[145].

16 мая – за пару дней до этого заявления – наступила драматичная, для многих внезапная развязка. ЦК ВКП(б) принял постановление «О работе по перестройке быта», в котором жестко критиковались «проекты перепланировки существующих городов и постройки новых исключительно за счет государства, с немедленным и полным обобществлением всех сторон быта трудящихся: питания, жилья, воспитания детей, с отделением их от родителей, с устранением бытовых связей членов семьи и административным запретом приготовления пищи и др.». Партия, еще недавно поддерживавшая коллективистские формы создания и воспитания нового человека, теперь утверждала, что «проведение этих вредных, утопических начинаний <…> привело бы к громадной растрате средств и жестокой дискредитации самой идеи социалистического переустройства быта»[146].

Новосибирск. Дом специалистов «Сибкомбайна», построенный по проекту Бориса Гордеева, Сергея Тургенева и Дмитрия Козьмина после ожесточенных баталий в прессе. Фото Ивана Моторина из альбома «Новосибирск 1891–1934»

В главной советской газете «Правда» постановление было опубликовано не сразу, а только 29 мая. Потому весть о фактическом запрете строительства домов-коммун дошла до Новосибирска с опозданием, и местная общественность не сразу восприняла изменение курса. Судя по бюрократическому замешательству, постановление действительно было неожиданным. 24 мая 1930 г. проект Агеева и Степанченко был поддержан Всесоюзным обществом работников по рационализации строительства и промышленности строительных материалов. Четыре дня спустя коллегия рабоче-крестьянской инспекции обязала организаторов строительства дома пересмотреть первоначальный проект[147]. 29 мая было опубликовано открытое письмо Агеева и Степанченко, в котором они продолжили диктовать свои условия:

«Мы думаем, что сейчас, когда разбиты все возражения, когда доказано преимущество нашей работы перед проектом инж<енера> Гордеева, – можно еще использовать нынешний строительный сезон и начатое дело довести до конца»[148].

Уже на следующий день «Советская Сибирь» поместила заметку о постановлении ЦК ВКП(б)[149]. На нее, правда, мало кто обратил внимания. 1 июня газета заявила, что новосибирская общественность «будет успокоена окончательно лишь после того, как проект т<оварищей> Степанченко и Агеева будет осуществлен»[150].

И только после этого постановление «О работе по перестройке быта» было повторно опубликовано (теперь уже полностью) в той же «Советской Сибири». Оно сопровождалось разгромной критикой проекта дома-коммуны. Агеева и Степанченко обвинили в том, что они, пользуясь покровительством чиновников, «протащили» решение о реализации своего проекта[151]. Автору этой статьи – ответственному редактору газеты Лифшицу – пришлось оправдываться за многочисленные комплиментарные публикации о проекте и продолжить критику Агеева и Степанченко в следующем номере. Описывая «левые заскоки» архитекторов, журналист признавался, что «в сибирской печати можно встретить вполне достаточное количество подобного сорта “прыжков”»[152]. В конце концов жилой дом для специалистов «Сибкомбайна» был возведен по первоначальному проекту Гордеева, Тургенева и Козьмина.

* * *

Дискуссия о строительстве дома-коммуны проходила и в Томске. Здесь в 1930 г. началось возведение пятиэтажного жилого здания – коммунального дома на углу улиц Семашко и Никитинской (современный адрес – ул. Никитина, 4). Архитектурное решение здания, судя по всему, было откровенно скопировано с проекта дома-коммуны в Клинцах (ныне Брянская область), который был выполнен известным архитектором-конструктивистом Александром Гринбергом[153]. В томском коммунальном доме предусматривались традиционные квартиры с индивидуальными кухнями, что сразу же стало объектом острой критики.

«Каждый вновь приехавший в Томск работник изумится, услышав, что новый коммунальный дом стоимостью больше чем в полмиллиона рублей будет строиться летом 1930 года по типу отдельных 3- и 4-комнатных квартирок мещанско-томского стиля. <…> Мы призываем всю рабочую и советскую общественность протестовать против этого типа постройки и добиваться замены его домом-коммуной», – писала в марте 1930 г. газета «Красное знамя»[154].

В апреле состоялись обсуждения проекта дома в окружном совете профсоюзов. По их результатам в проект были внесены изменения, заключавшиеся в замене «системы квартир» на «систему комнат», а также в добавлении общественно-бытовых помещений: торгово-распределительного пункта, зала совещаний, комнаты отдыха и др. Предлагалось также оборудовать помещения для пребывания детей и оставить часть комнат (не более 5 %) смежными[155].

Александр Гринберг. Проект дома-коммуны в Клинцах. 1928. Перспектива и план. Ежегодник МАО. 1928. № 5. С. 44–45

Проект коммунального дома в Томске. Перспектива. Рисунок из томской газеты «Красное знамя». 2 августа 1930

Томск. Общежитие Томского государственного университета – несостоявшийся дом-коммуна. 1930-е. Архив автора

Заголовки сибирских газет, посвященные дискуссиям о «новом быте» («Советская Сибирь» и «Красное знамя», 1930).

Так как строительство дома началось уже после принятия постановления ЦК ВКП(б) «О работе по перестройке быта», шло оно по первоначальному проекту, без учета прошедших обсуждений. Эта проблема была вновь затронута в «Красном знамени» в августе 1930 г., когда здание объявили «скопищем кухонь» и «купеческим домом», не имеющим «никакой общественной ценности».

«Как же отвечает этот строящийся дом на требования, предъявляемые жилищу в настоящее время? Да никак!» – негодовал один из авторов[156]. К этому времени даже сами строители дома запутались и не знали, как его называть: в сметах он был обозначен как «дом-коммуна», а начальство утверждало, что возводится дом с «обобществленным сектором»[157]. Так или иначе, жилое здание на улице Никитина не стало ни домом-коммуной, ни домом с «буржуазными» квартирами. В ходе строительства оно было передано Томскому государственному университету и в 1935 г. сдано в эксплуатацию как студенческое общежитие коридорного типа.

Летом 1930 г. в томском «Красном знамени» появилась статья, посвященная вопросам реконструкции города. Автор, скрывшийся за инициалами «А. К.», описывал перспективы жилищного строительства в Томске словно по инерции, в духе идеи обобществления быта:

«…дальнейшее жилстроительство будет осуществляться по линии постройки крупных домов-коммун. В этих домах должны быть столовые, детясли, красные уголки, физкультурные залы, прачечные и т. д. <…> Выработан проект дома-коммуны квартального типа, т. е. состоящего из нескольких отдельных зданий, всего на 300–400 комнат; все помещения общественного пользования: столовые, ясли, клубы и т. д. – располагаются отдельно».

Но время для таких смелых фантазий безвозвратно ушло. Редакционный комментарий перед статьей предупреждал, что она «заключает в себе много спорных положений»[158].

Кульминацией социально-архитектурных экспериментов, развернувшихся в Сибири в первые десятилетия XX в., стало проектирование и строительство «социалистических городов». Необходимость в их создании появилась в самом конце 1920-х гг., в условиях стремительного перехода от политики НЭПа к суперплановой экономике пятилеток, форсированной индустриализации и коллективизации (Сталин обозначил это «Великим переломом»). Возведение соцгородов, пользуясь терминологией и развивая мысль Владимира Паперного, можно отнести к начавшемуся в 1930-е гг. процессу «затвердевания», т. е. закрепления советского человека в географическом пространстве[159]. Новые города являлись одним из самых действенных средств этого закрепления, часто происходившего насильственным путем. Известно, что на строительстве промышленных гигантов Сибири были задействованы спецпереселенцы, тылоополченцы и заключенные, а также завербованные колхозники[160] и бежавшие от коллективизации крестьяне.

Суть того, каким же должен быть социалистический город, была очень расплывчатой: ни в партийно-государственных директивах, ни в экономических или градостроительных трудах не содержалось четкого определения термина, что давало широкий простор для самых разных архитектурно-художественных интерпретаций. Специалисты, вовлеченные в градостроительные дискуссии тех лет, – архитекторы, инженеры, экономисты, социологи, санитарные врачи, – сходились во мнении, что социалистический город должен противопоставляться старому «буржуазному» городу в отношении не только социального состава жителей (преимущественно рабочий класс), но и планировочной структуры, архитектурного облика, культурно-бытового обслуживания. Базой соцгородов в теории могло являться как промышленное, так и сельскохозяйственное производство[161]. На практике же соцгорода возводились исключительно при крупных промышленных предприятиях. Ближайшими аналогами соцгородов в западном градостроительстве были американские company towns (дословно «города компаний») и итальянские «корпоративные города», которые проектировались при заводах (либо агрокомплексах) и полностью зависели от них[162].

В соответствии с первым пятилетним планом соцгорода появились по всей территории СССР – на Днепре и на Волге, в Средней Азии и на Дальнем Востоке. В Сибири же идея соцгорода стала частью концепции Урало-Кузнецкого комбината (УКК) – промышленно-логистической системы, которая должна была связать уральские массивы железных руд с каменноугольными запасами Кузбасса. В первую пятилетку (1928–1932) развернулось строительство главных узлов УКК. Так, например, в Новосибирске возводились заводы сельскохозяйственной техники и горного оборудования, напротив старинного городка Кузнецка – металлургический комбинат, на Прокопьевском руднике – «шахта-гигант». Каждое из этих предприятий появлялось на неосвоенной территории, где требовалось создать подходящие жилищные условия для строителей.

Политический фактор оказал заметное влияние на развитие идеи соцгорода в Сибири. Строительство новых населенных пунктов упорно отстаивал известный государственный деятель, заместитель председателя Сибирской плановой комиссии (Сибплана) Михаил Соломонович Богуславский. Его, как одного из соратников Троцкого и лидеров левой оппозиции в ВКП(б), в 1928 г. фактически выслали из Москвы. При участии Богуславского специально для рассмотрения проектов соцгородов была создана Сибирская краевая планировочная комиссия в составе пяти секций: экономической, культурно-бытовой, внешнего благоустройства и коммунальных предприятий, архитектурно-строительной, агитационно-популяризаторской. Первый пленум комиссии открылся 28 января 1930 г.[163] Помимо Богуславского, за строительство соцгородов в Сибири выступали председатель Новосибирского окрисполкома Иван Зайцев, инженер Иван Сумин, экономисты Сибплана Борис Тихомиров и Николай Юрцовский.

Панорама Кузнецкстроя. 1931. ГИМ

Конец 1929 – начало 1930 г. ознаменовались широкой дискуссией, посвященной различным аспектам проектирования новых городов. Вновь, как когда-то под влиянием идеи города-сада, местная общественность загорелась желанием в прямом смысле слова «перестроить» свой край. Журналист Мишле, характеризуя это обсуждение, отмечал:

«Сибиряки не без основания считают, что идея социалистического города впервые выдвинута ими. Но и здесь – беззубая “сибирская скромность” выпустила нашу мысль через Урал»[164].

Самые популярные градостроительные идеи тех лет были выдвинуты вовсе не архитекторами, но московскими экономистами и социологами, сотрудниками плановых ведомств – Леонидом Сабсовичем (урбанизм) и Михаилом Охитовичем (дезурбанизм). Представители урбанизма выступали за большие, компактные, централизованные города, застроенные коллективными жилищами на несколько тысяч человек. Дезурбанисты отстаивали создание децентрализованных поселений, в которых допускалась индивидуальная застройка, в том числе в виде мобильных или сборных домов. Обе концепции выделялись своей предельной утопичностью, но обсуждались по всему СССР, в том числе и в Сибири. Нужно было решить, в каких зданиях поселится «новый советский человек» – в отдельных домиках-коттеджах или многоэтажных домах-коммунах.

Михаил Гуревич. Обложка книги «Кузнецкстрой. Социалистический гигант» (1932)

В итоге одержала верх точка зрения Леонида Сабсовича, ставшего консультантом программы строительства сибирских соцгородов. Он уверял, что большие дома-коммуны создадут новую форму семейных отношений, которая обеспечит всестороннее развитие каждому человеку. В таком жилье, оснащенном всем необходимым, постепенно отпадет надобность в покупке мебели, кухонной утвари, книг и прочих вещей, а в конце концов ненужной станет и семья старого типа, которую успешно заменят рабочий коллектив и обслуживающие учреждения. По заявлению Сабсовича, новосибирские работницы, с которыми он общался, охотно поддержали идею коллективного воспитания детей[165]. Замысел столичного экономиста фактически совпал с архитектурными предложениями Николая Кузьмина, Дмитрия Агеева и Германа Степанченко.

Первоначально в Сибири были запроектированы три главных соцгорода. Один из них – Левобережный Новосибирск – располагался на реке Оби при заводе «Сибкомбайн»; два других – Новокузнецк и Тырган – находились в южной части Кузбасса при металлургическом комбинате и угольной шахте соответственно. Эти поселения, заложенные почти одновременно (весной 1930 г.), провозглашались Сибирским крайисполкомом «городами последовательного социалистического типа»[166]. Еще до начала строительства городов было определено, что их жилая застройка будет состоять из домов-коммун или жилых комбинатов. Михаил Богуславский предостерегал от излишне упрощенного понимания такого жилищного строительства:

В перечень второстепенных соцгородов вошли уже существовавшие населенные пункты: Щегловск (с 1932 г. – Кемерово), Ленинск-Кузнецкий и Анжеро-Судженск – центры коксохимической и угольной промышленности Кузбасса, в которых создавались «условия к переходу» к будущему полному обобществлению быта[168].

Проектирование и строительство сибирских соцгородов привлекло архитекторов самого широкого диапазона: отечественных и зарубежных, местных и столичных, авангардистов и традиционалистов. Над проектами новых городов работали представители всех ключевых творческих группировок рубежа 1920–1930-х гг. – ОСА, АСНОВА, АРУ и ВОПРА.

Бригада Эрнста Мая трудится над проектом соцгорода Щегловск (Кемерово). 1931. Из журнала Das neue Frankfurt. 1931. Heft 7

В этом деле проявил себя и германский градостроитель Эрнст Май – выдающийся идеолог и практик западноевропейского функционализма, прибывший со своими единомышленниками в СССР в 1930 г. по приглашению Цекомбанка. Бригада Мая насчитывала более 20 молодых специалистов из Австрии, Венгрии, Швейцарии, Голландии, чья деятельность хорошо освещена исследователями[169]. Метод бригады Мая заключался в разработке типовых планировочных модулей, из которых, словно конструктор, «складывалась» городская территория. Отличительной особенностью проектов являлись полное (либо частичное) игнорирование предшествующей застройки и использование «строчек» домов меридиональной ориентации, расположенных перпендикулярно главным магистралям. «Процесс работы был такой: группа выезжала на место, и после осмотра отведенного под новый соцгород участка Э. Май, натянув на подоснову (ситуационный план) кальку, углем делал первый эскиз планировки. Затем подключались другие члены проектного бюро и совместно размещали на генплане различные типы жилых, коммунально-бытовых и общественных зданий, многие из которых уже были заранее разработаны и только “привязывались” к данному конкретному соцгороду»[170].

Надо сказать, что, в отличие от большинства мастеров советского архитектурного авангарда, Эрнст Май лично побывал в Сибири и составил собственное представление о реальном ходе постройки новых поселений. Деятельность бригады Мая в Сибири, наряду с проектной работой АИК «Кузбасс», – это беспрецедентный для региона пример активного участия европейских специалистов в преобразовании городской среды. Такого в сибирском архитектурном процессе не случалось ни до ни после.

В феврале – марте 1931 г. Эрнст Май посетил Левобережный Новосибирск, Щегловск, Ленинск-Кузнецкий, Тырган и Новокузнецк, а его бригада составила новые проекты планировки этих соцгородов. Сибирское турне знаменитого архитектора превратилось в пропагандистскую кампанию.

«Лишь в малой степени уясняем мы [европейцы], что народ здесь, столетиями задержанный в культурном развитии, теперь в несколько десятилетий героическим напряжением творит буквально сверхчеловеческое, – так местные газеты передавали слова Мая. – Русский народ впервые в мире в тяжелой борьбе и лишениях подводит нас к новой эре в истории человечества»[171].

Однако восторженное настроение довольно быстро сменилось разочарованием, когда проекты бригады Мая стали выбраковываться за схематизм, примитивность и художественную безыдейность, а сам он столкнулся с конкуренцией со стороны местных проектных организаций. В конце 1930-х гг. советская пресса и вовсе заклеймила его как «фашистского агента», хотя он имел еврейские корни; после трехлетней работы в СССР Эрнст Май не стал возвращаться в нацистскую Германию, а уехал в Африку.

Застройка Кемерова в соответствии с проектом бригады Мая («строчный» жилой дом). 2024. Фото автора

1–4 – промышленный район;

5 – кирпичные заводы;

6 – пищевой комбинат;

7 – фабрика-кухня и баня с прачечной;

8 – больничный городок;

9 – вокзал Транссиба;

10 – вокзал магистрали Новосибирск – Ленинск-Кузнецкий;

11 – речной порт;

12 – спортивный парк;

13 – деловой центр;

14 – площадь массовых собраний;

15 – парки;

16 – вузы и техникумы;

17 – складская зона с подъездными путями;

18 – крематорий;

19 – переходы через железнодорожные пути;

20 – линия Новосибирск – Ленинск-Кузнецкий

Бригада ВОПРА. Проект планировки соцгорода Левобережный Новосибирск. 1930. Из справочника «Весь Новосибирск» (1931)

Гипрогор. План типового квартала в Левобережном Новосибирске. 1931. Музей архитектуры им. А.В. Щусева

Несмотря на разные архитектурные концепции и подходы, соцгорода Сибири имели одну общую особенность: на первом месте для властей и промышленных ведомств всегда стояло градообразующее предприятие, а жилищное и культурно-бытовое строительство постоянно оттеснялось на второй план. Причины этого дисбаланса проанализированы исследователем Сергеем Духановым[172]. Главными негативными факторами являлись выбор практически неосвоенных мест для соцгородов, неподготовленность строительной базы, многократное преуменьшение затрат на жилищно-коммунальную сферу.

Трудности в нахождении единого подхода можно рассмотреть на примере Левобережного Новосибирска. Основанный при заводе сельскохозяйственных машин «Сибкомбайн», этот город располагался в местности, о которой гордо заявлялось, что здесь «нет никаких признаков жизни»[173]. Застройка города, по рекомендации Леонида Сабсовича, была ориентирована на полное обобществление быта. «Коттеджи похоронены», – констатировал журналист Мишле[174]. Проект соцгорода, рассчитанный на 120–150 тысяч жителей, был составлен сотрудниками московского проектного института «Гипрогор» Дмитрием Бабенковым, Александром Власовым и Николаем Поляковым («бригада ВОПРА»). Планировочная структура представляла собой прямоугольно-диагональную систему крупных кварталов, прорезанных широкими лентами озеленения. Заметное влияние на авторов оказала градостроительная концепция «Лучезарного города» Ле Корбюзье. Основным типом жилья в Левобережном Новосибирске являлся комбинат на 1000 человек, состоящий из нескольких жилых корпусов, общественного центра и детских учреждений. Предусматривалось возведение как обобществленных жилкомбинатов (70 % застройки соцгорода), так и индивидуальных, с традиционными квартирами (30 %)[175], при этом индивидуальные жилкомбинаты рассматривались сугубо как временное явление и могли быть быстро переоборудованы в обобществленные.

Торжественная закладка первых жилкомбинатов состоялась 31 мая 1930 г. Днем ранее в газете «Советская Сибирь» было перепечатано постановление ЦК ВКП(б) «О работе по перестройке быта», поэтому организаторы стройки были аккуратно предупреждены о его соблюдении[176]. Сложилась парадоксальная ситуация: дома Левобережного Новосибирска подпали под фактический запрет, хотя их уже начали возводить. Процесс шел трудно, рабоче-крестьянской инспекции даже пришлось официально «приравнять» строительство города к строительству самого «Сибкомбайна», чтобы хоть как-то обеспечить финансирование[177].

В 1931 г. за новый генеральный план соцгорода взялся Эрнст Май. Его проект предусматривал отказ от диагональных магистралей («Социалистические города исключают всякую необходимость острых углов в системе улиц…» – категорично заявил мастер[178]) и застройку блоками из «строчек» домов с обычными квартирами. Но и таких зданий построили немного, чуть больше десятка. Во второй половине 1930-х гг. в соцгороде возводились в основном небольшие полубарачные дома. В первое послевоенное десятилетие конструктивистские жилые комбинаты, официально признанные архитектурной ошибкой, были скрыты со стороны улиц несколькими монументальными домами-«ширмами». Андрей Крячков писал: «…левобережный город с разнотипно застроенными или вовсе пустыми кварталами, остающимися уже давно без озеленения и благоустройства, выглядит неуютно и бедно»[179].

Как отмечалось ранее, экономической базой соцгородов теоретически могли быть и сельскохозяйственные предприятия. В годы первой пятилетки иногда высказывались мысли о строительстве «агрогородов», которые должны были укрепить долгожданную «смычку города и деревни». Яркую, зловещую, но вполне логичную картину жизни в городе-колхозе будущего рисовал агроном Иванов из села Ново-Воскресенка Черепановского района Сибирского края:

«Рабочие часы коммунар проводит на производстве, обедает, ужинает и пр. – в столовой, учится в школе, отдыхает и развлекается в клубе и театре, моется в бане, белье отдает стирать в центральную прачечную, его дети-дошкольники – в яслях и детдоме, школьники – в школьных интернатах, нетрудоспособные – в доме стариков и инвалидов. Зачем же коттеджи или квартиры, когда нужна лишь одна комната с кроватью, умывальником, шкафом для одежды и книжной полкой?»[180] (см. приложения)

Однако в условиях ускоренной индустриализации, политического и экономического давления на крестьян, агрогорода так и остались мечтой радикально настроенных сельских интеллигентов.

Левобережный Новосибирск. Первые каменные дома (жилые комбинаты) соцгорода. Фото Ивана Моторина из альбома «Новосибирск 1891–1934»

Левобережный Новосибирск. Строчная жилая застройка по проектам бригад ВОПРА и Эрнста Мая. Фото Ивана Моторина из альбома «Новосибирск 1891–1934»

Левобережный Новосибирск. Строительство жилых комбинатов (современный 1-й пер. Пархоменко). Фото Ивана Моторина из альбома «Новосибирск 1891–1934»

Уже в начале 1930-х гг. понятие социалистического города утрачивает свою уникальность и распространяется не только на целые города, но и на сравнительно небольшие рабочие поселки или даже отдельные кварталы при промышленных предприятиях. В 1932 г. началось возведение соцгорода машиностроительного завода на 104 тысячи человек в нескольких километрах от старой части Красноярска, на правом берегу Енисея[181]. Такие же пригороды (или, как их часто называли, соцгородки) появились при меланжевом комбинате в Барнауле, заводе горного оборудования в Новосибирске, авиационном заводе в Иркутске, паровозоремонтных заводах в Омске и Улан-Удэ. Всех их объединяли масштабная первоначальная программа строительства и крайне скромные результаты. Проектировались многочисленные каменные жилые дома и общежития, ясли, детские сады, школы, учебные комбинаты, дома культуры, но завершить удавалось лишь единичные объекты, а главными типами жилья на долгие годы остались коридорные бараки или «стандартные» дома с коммунальными квартирами и удобствами во дворе.

Ведомственная разобщенность, катастрофическая нехватка финансирования и квалифицированных кадров, отразившиеся на строительстве таких поселений, запечатлены в мемуарах германского архитектора Рудольфа Волтерса, который в начале 1930-х гг. работал в СССР. Ему было поручено проектирование соцгородка при крупнейшей в стране сортировочной станции Эйхе (ныне Инская) в Новосибирске, с расчетной численностью около 25 тысяч жителей. Волтерс, понимая все возможные трудности, поставил себе задачу выполнить максимально экономичный проект, но даже такой вариант был реализован лишь частично:

Ситуация осложнялась низкой квалификацией строителей. «Я был доволен, если мой прораб со своими киргизами с точностью до пяти метров закладывал новые улицы и здания», – вспоминал Волтерс. Когда весной 1933 г. были достроены первые жилые дома, архитектор обрадовался их «отдаленному сходству» с чертежами[183]. Всего же удалось возвести четыре (!) каменных дома, и о благоустроенном соцгородке в европейском стиле благополучно забыли.

В конечном счете судьба идеи соцгорода в Сибири оказалась трагической. Пострадали и люди, имевшие непосредственное отношение к архитектурно-градостроительному процессу. В 1937 г. инициатор масштабных сибирских строек, пропагандист полного обобществления быта Михаил Богуславский был привлечен к сфабрикованному делу «Параллельного антисоветского троцкистского центра». По этому же делу проходили работники угольной промышленности Кузбасса Алексей Шестов и Михаил Строилов, которые участвовали в строительстве соцгорода Тыргана. Богуславского и Шестова приговорили к расстрелу, Строилова – к восьми годам лишения свободы (впоследствии расстреляли и его). Одного из главных апологетов домов-коммун в Сибири, Леонида Сабсовича, репрессировали в 1938 г. Разгромной и во многом несправедливой критике подверглась деятельность Эрнста Мая, к тому времени уже покинувшего СССР.

По мнению Марка Мееровича, «индустриальные города-новостройки 1930-х годов являют поразительное сходство судеб, конфигурации планировки и типологии застройки. Социалистические города, возникшие в Сибири практически на пустом месте в ходе развертывания советской индустриализации, похожи как братья-близнецы – у них одинаковая история, одинаковые признаки, одинаковые проблемы…»[184]. Столь обобщающее утверждение справедливо лишь отчасти. Проектирование и строительство соцгородов представляется более многоаспектным и сложным процессом. Надо отметить, что в дальнейшем соцгорода развивались неравномерно. Если Левобережный Новосибирск (ныне Ленинский и Кировский районы Новосибирска), Новокузнецк и Кемерово стали крупными торгово-деловыми, промышленными и научными центрами, то Прокопьевск, Анжеро-Судженск и Ленинск-Кузнецкий превратились в неблагополучные моногорода. Схожие и различные особенности соцгородов Сибири будут прослежены на примере Новокузнецка (Сталинска), Тыргана и Игарки, история которых началась в годы первой пятилетки.

Новосибирск. Жилые дома в соцгородке станции Эйхе. Фото Ивана Моторина из альбома «Новосибирск 1891–1934»

Новосибирск. Жилые дома в соцгородке станции Эйхе. Фото Ивана Моторина из альбома «Новосибирск 1891–1934»

Кемерово. Вместо больших жилых комбинатов, задуманных бригадой Эрнста Мая, в соцгороде стали возводиться типовые двухсекционные дома и коридорные бараки. Начало 1930-х. ОГИК музей

Проект соцгородка при меланжевом (текстильном) комбинате в Барнауле. План и аксонометрия. Середина 1930-х. Алтайский государственный краеведческий музей

Землянки грабарей на Верхней колонии. 1929. МАУК «Новокузнецкий краеведческий музей»

Идеи обобществления быта и строительства соцгородов, состоящих из домов-коммун, царили в умах сибирских архитекторов совсем недолго. Как уже упоминалось, постановление ЦК ВКП(б) «О работе по перестройке быта» (май 1930 г.) нанесло серьезный удар по позициям сторонников максимальной коллективизации всех сфер жизни. Несмотря на то что в разных городах Сибири[243] уже начали возводить новаторские жилые здания и комплексы, становилось понятно, что эксперимент завершится досрочно.

Одновременно в Советском государстве обозначился отказ от эстетических и ценностных установок архитектурного авангарда. На первых порах он выразился в ликвидации независимых творческих объединений. В 1930 г. перестал выходить журнал «Современная архитектура», а ОСА (вместе с АСНОВА, АРУ и другими архитектурными обществами) формально вошло в состав Московского областного отделения Всесоюзного архитектурно-научного общества (МОВАНО). Через некоторое время ОСА было преобразовано в Сектор архитекторов социалистического строительства, окончательно утратив свое былое влияние[244]. Вслед за этим распались и отделения ОСА в Сибири. Постановление ЦК ВКП(б) от 23 апреля 1932 г. «О перестройке литературно-художественных организаций» провозгласило создание Союза советских писателей и аналогичных объединений по другим видам искусства. Бывшие конструктивисты влились в новый, полностью подконтрольный государству Союз советских архитекторов; год спустя началась работа по созданию его Сибирского отделения.

На некоторое время перспективным направлением архитектурных поисков в области жилищного строительства оставались дома переходного типа, которые сочетали в себе традиционные квартиры и обслуживающие помещения при сохранении отдельных черт обобществления быта. В таких домах «рабочий и работница, с одной стороны, имели бы возможность жить любой группой, в том числе и привычной еще семьей, а с другой – могли бы пользоваться при желании хотя бы самыми элементарными формами обобществленного бытового обслуживания»[245]. Активная разработка этого типа жилых домов велась как столичными архитекторами, так и сибирскими. Правда, предназначались такие здания, вопреки утверждениям теоретиков, не для рабочего класса. В улучшении жилищных условий была заинтересована разраставшаяся партийно-бюрократическая прослойка – номенклатура, а также сотрудники органов госбезопасности, инженерно-технические работники, видные деятели науки и культуры.

Примером дома переходного типа является проект жилого здания Новосибирского окрисполкома, выполненный инженером-строителем Иваном Вороновым в 1930 г. Четырехэтажный дом состоял из пяти секций и примыкающего общественного блока. Четыре секции имели по две индивидуальные квартиры на этаже; пятую секцию занимали коммунальные квартиры. Все квартиры были без кухонь. Через свои лестничные площадки все секции были соединены с протяженной галереей, ведущей в обобществленный сектор, где размещались служебно-бытовые помещения (в полуподвале), столовая (в первом этаже), детские комнаты и помещения культурного обслуживания (в верхних)[246]. Дом возводить так и не начали, а уже в следующем году подобные экспериментальные жилые здания с обобществленной системой питания снова подверглись критике со стороны партии. Резолюция по докладу Лазаря Кагановича «О московском городском хозяйстве и о развитии городского хозяйства СССР», принятая по итогам пленума ЦК ВКП(б) 11–15 июня 1931 г., гласила:

Новосибирск. Строительство жилого дома политкаторжан по проекту команды Бориса Гордеева. Начало 1930-х. Музей архитектуры им. А.В. Щусева

Несмотря на это, в сибирских городах появился ряд зданий, которые можно отнести к домам переходного типа. Несколько таких домов были спроектированы и построены в Новосибирске при участии архитектора-конструктивиста Бориса Гордеева. Характерным образцом стал комплекс Общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев, который возводился с 1930 г. на углу Красного проспекта и улицы Фрунзе. Эта организация не только вела научно-просветительскую деятельность, но и способствовала улучшению бытовых условий членов общества, пострадавших от «чудовищной» ссылки эпохи царизма. Благодаря этим усилиям были построены жилые здания в Москве, Ленинграде, Горьком, Харькове. Многофункциональный комплекс в Новосибирске, спроектированный Борисом Гордеевым, Николаем Никитиным и Борисом Алексеевым, включал в себя пятиэтажный жилой дом и трехэтажное здание Музея каторги и ссылки (с библиотекой, читальным залом, залом заседаний, столовой, распределителем и комнатой выдачи обедов на дом)[248]. Жилой дом имел секционную планировку с двух- и трехкомнатными квартирами, все – с санузлами, ванными и кухнями[249]. При его строительстве была применена уникальная система сборных железобетонных колонн, разработанная выпускником СТИ Николаем Никитиным – будущим автором проекта Останкинской телебашни в Москве. В 1933 г. дом заселили, но строительство музея еще продолжалось. В начале 1935 г. развернулась проектная работа над новым внешним оформлением и интерьерами музейной части комплекса, однако летом того же года Общество бывших политкаторжан, столкнувшись с мощным политическим давлением, объявило о самороспуске, и недостроенный музей передали под учебный корпус медицинского института.

Борис Гордеев и др. Проект комплекса Общества политкаторжан в Новосибирске. ГАНО. Ф. Р-1594. Оп. 1. Д. 28. Л. 12а

Новосибирск. Жилой комплекс «Востуголь» («Кузбассуголь»). Шесть конструктивистских корпусов заняли почти половину городского квартала. Фото Ивана Моторина из альбома «Новосибирск 1891–1934»

Наискосок от комплекса политкаторжан в 1931–1934 гг. возводились жилые дома треста «Востуголь» («Кузбассуголь») по проекту Бориса Гордеева, Дмитрия Агеева и Бориса Биткина. В двух угловых зданиях (Красный пр-т, 49 и 51) были размещены детский сад, магазины и бытовые помещения, внутри квартала находились жилые корпуса строчной застройки (ул. Державина, 4, 6, 8, 10). В домах размещались компактные индивидуальные квартиры, но в качестве эксперимента во многих из них отсутствовали ванные комнаты. Жильцы должны были пользоваться общественными банями, одна из которых находилась в этом же квартале. В архитектурном облике комплекса применен весь арсенал конструктивизма – широкие окна, угловые балконы, высокие парапеты, вертикальное остекление лестниц. Уже в послевоенное время в жилых корпусах «Кузбассугля» появились ванные, не очень удачно встроенные в помещения кухонь.

Новосибирск. Жилой комплекс «Востуголь» («Кузбассуголь»). Фото Ивана Моторина из альбома «Новосибирск 1891–1934»

Новосибирск. Жилой комплекс «Востуголь» («Кузбассуголь»). Фото Ивана Моторина из альбома «Новосибирск 1891–1934»

Борис Гордеев и др. Проект комбината «Динамо» в Новосибирске. 1930. ГАНО. Ф. Р-2208. Оп. 1. Д. 10. Л. 13

Особое место в творчестве архитектора Гордеева занимают жилые дома и комплексы переходного типа, спроектированные для полномочного представительства ОГПУ по Западно-Сибирскому краю и его различных структур (в 1931–1933 гг. Гордеев был заведующим проектным бюро этого органа).

Для общества «Динамо», которое относилось к системе ОГПУ, Борис Гордеев, Сергей Тургенев и Николай Никитин выполнили проект жилого комбината на углу Красного проспекта и улицы Октябрьской (1930–1932), состоявшего из двух частей. В объеме, выходящем на проспект, разместились престижная Гостиница Советов, столовая, магазин и конторские помещения. Здесь на крыше была устроена столь любимая сибирскими конструктивистами открытая терраса для ресторана, впоследствии замененная неизбежной скатной кровлей. По улице Октябрьской располагался жилой корпус на 56 трех- и четырехкомнатных квартир (с ванными комнатами, уборными и без кухонь) и с детским сектором – яслями и детсадом дневного пребывания. Хорошо известно описание этого комплекса, оставленное Ильей Эренбургом:

«Гордостью города была новая гостиница. Ее звали “Динамо”. В номерах расставили громкоговорители и самый лучший из номеров назвали “наркомовским”. В гостиницу как-то приехал настоящий нарком из Москвы. Он смущенно оглядел комнату: в ней не было ни зеркала, ни полотенца. <…> При гостинице имелся большой зал. Там собирались съезды и совещания. Делегаты из глухих сел Алтая слушали доклады об апатитах и о лицемерии Лиги Наций. Имелся при гостинице и ресторан. На двери висел грязный листочек, карандашом было выведено: “Сиводни вужен”. Заведующий не был тверд в правописании, зато он умел достать на ужин рыбу – нельму или муксуна…»[250]

Новосибирск. Гостиница Советов (комбинат «Динамо»). Фото Ивана Моторина из альбома «Новосибирск 1891–1934»

Заслуживает внимания дом-комбинат ОГПУ на улице Серебренниковской, 23, построенный под руководством Гордеева в 1931–1933 гг.[251] В большом семиэтажном здании разместились не только квартиры с кухнями, ванными и санузлами, но и ведомственная гостиница, два магазина, столовая, типография, а также различные вспомогательные помещения. Многообразное функциональное назначение четко отражено во внешнем облике дома-комбината: нижние этажи выделены крупными витринами, а гостиничным номерам и квартирам соответствуют квадратные окна верхних этажей.

Новосибирск. Дом-комбинат ОГПУ (НКВД). 1930-е. Музей архитектуры им. А.В. Щусева

В Томске с 1932 г. возводился комплекс мукомольно-элеваторного учебного комбината на Соляной площади, 2, состоявший из студенческого общежития, столовой и 16-квартирного жилого дома для преподавателей. Проектирование осуществлял выпускник Венского политехникума (Высшей технической школы) Франц Карлович Кресадло; он же являлся и начальником строительства, но был снят с должности по причине крайне неудовлетворительного качества работ[252]. Стройку завершили в 1937–1938 гг. Комплекс был решен в виде четырехэтажного здания из нескольких примыкающих объемов со сложной конфигурацией плана, обусловленной функциональным назначением. В процессе строительства конструктивистское сооружение получило классицистическую оболочку: фасады были «обогащены» штукатуркой под руст, лопатками, горизонтальными тягами, медальонами с профилями студента и студентки. На угловой башенке установили барельеф с изображением снопов и элеватора, а также датой – «1937» (год окончания основных работ).

Томск. Комплекс мукомольно-элеваторного учебного комбината (ныне учебный корпус ТГАСУ). 2019. Фото автора

«Одним из последних смелых экспериментов»[253] в жилищном строительстве Новосибирска, как и в Сибири в целом, стал дом Крайснабсбыта (Красный пр-т, 11), более известный как «Дом с часами». Он был возведен в 1932–1934 гг. по проекту Бориса Гордеева, Сергея Тургенева и Николая Никитина. Для сокращения количества вертикальных коммуникаций авторы проекта спланировали семиэтажное здание по галерейному типу: все квартиры компоновались вдоль двух галерей, которые пересекались в угловой башне с главной лестницей и лифтом. На первом этаже были запроектированы гастрономический магазин, детские комнаты и другие общественные помещения, на втором – контора Крайснабсбыта. Квартиры состояли из одной или двух комнат, санузла и небольшой кухни, которая освещалась через окно, выходившее прямо в галерею. Окна всех жилых комнат были обращены на юг и восток, что обеспечивало благоприятные условия инсоляции. Увенчанное стилизованной бетонной галереей и башенными часами, здание стало ярким визуальным ориентиром, одним из символов Новосибирска. Впрочем, рецепция «Дома с часами» среди сибирских архитекторов не была сугубо положительной. Автор проекта дома-коммуны для анжеро-судженских шахтеров Николай Кузьмин писал: «Стеклянные галереи не только ничем не оправданы, они попросту неудобны для жильцов. Кухни, уборные, душевые комнаты выходят на улицу (т. е. в галерею. – И. А.). К счастью, тип этого дома не получил распространения в Новосибирске»[254]. Кузьмин был прав, подобные здания галерейного типа больше не возводились в городе.

Новосибирск. Жилой дом Крайснабсбыта («Дом с часами»). Фото Ивана Моторина из альбома «Новосибирск 1891–1934»

После проведения конкурса на проект Дворца Советов в Москве (1931–1933) творческая направленность советской архитектуры свелась к «освоению классического наследия» и «борьбе с формализмом»[255]. Вне сомнения, «запрос на традицию» был инициирован властью, но существовал и запрос снизу – со стороны рядовых, не отягощенных архитектурным философствованием обывателей, которые стремились к стабильной, радостной, эстетически насыщенной жизни. Они всё чаще называли авангардную архитектуру «скучной», «мертвой», «холодной». «Было время, когда всякая архитектура, и особенно фасадная, из строительства изгонялась, считалась вредной. Теперь дело обстоит иначе», – писал в 1936 г. томский рабочий[256]. Строчная застройка Новокузнецка по проекту Эрнста Мая сравнивалась со «знаками ассирийского письма», создающими «город однообразно-монотонный, казарменный»[257]. Видный сибирский писатель Вивиан Итин сетовал, что типовые дома германского архитектора – это «клеветническое представление о социализме как о всеобщей нивелировке»[258] (см. приложения). Если для 1920-х гг. действительно была характерна такая уравнительная тенденция, то в первой половине следующего десятилетия формируется четко выраженная иерархическая структура советского общества. В жилищном строительстве 1930-х гг. установился подход, отражавший эту структуру: «Дом – это теперь была не “машина для жилья”, это теперь был почти человек»[259].

Символическим окончанием эпохи конструктивизма в Сибири можно считать 20 ноября 1935 г., когда Новосибирский городской совет принял специальное постановление о «капитальном архитектурно-художественном оформлении» фасадов[260]. В перечень зданий, подлежащих «коренному исправлению» внешнего облика, вошел целый ряд конструктивистских построек сибирской столицы. Нерациональное и дорогостоящее «исправление» было осуществлено далеко не в полной мере. Аналогичные действия происходили и в других больших городах – Кемерове, Сталинске, Томске.

Постконструктивизм – архитектурное направление, переходное от конструктивизма к «сталинскому неоклассицизму» – был весьма неоднородным явлением. Поиски новой архитектуры шли мучительно, методом проб и ошибок, что наглядно демонстрирует история строительства двух знаменитых новосибирских зданий: Дома науки и культуры (оперного театра) и железнодорожного вокзала[261]. Одни мастера подходили к «освоению наследия» нестандартно, интерпретируя старые формы в новом ключе; другие же использовали традиционные архитектурные элементы как обычную бутафорию. При этом требования властей и общественности, которые транслировались через официальные постановления или прессу, звучали предельно расплывчато, никакой конкретной творческой базы под них подведено не было. Отныне архитектура должна была быть «красивой» и «жизнерадостной», определять «лицо города», отражать «культуру социалистического общества» и «сталинскую заботу о человеке», но при этом не содержать «формалистических выкрутасов».

Яркой иллюстрацией сложных, а иногда и опасных архитектурных поисков 1930-х гг. служит история строительства жилого дома командного состава Томской железной дороги на улице Урицкого, 17, в Новосибирске (1934–1936). Автор проекта Аркадий Ширяев был выпускником Ленинградского института инженеров коммунального строительства; в Сибирь его сослали в 1933 г. за «контрреволюционную деятельность». В решении здания Ширяев использовал конструктивистскую композицию и приемы (асимметрия фасадов, широкие окна, вертикальное остекление лестничных клеток), дополненные схематизированными ордерными формами – линейным рустом, карнизами, аттиками, муфтированными полуколоннами. Довольно интересно была оформлена угловая башенная часть дома. Журналист «Советской Сибири» восторженно писал в декабре 1935 г.: «Впервые в Новосибирске жилой дом строится с художественными лепными украшениями». Автор заметки не поленился перечислить все задуманные элементы декора:

Аркадий Ширяев. Проект жилого дома командного состава Томской железной дороги в Новосибирске. 1934. Перспектива. МИАС им. С.Н. Баландина

Ширяев умело и в определенной степени иронично использовал переработанные классические элементы как ответ на требования заказчика (дирекции железной дороги), имевшего свое оригинальное понимание представительности жилого дома.

Но уже через несколько месяцев в адрес этого здания разразился гневной тирадой писатель Вивиан Итин: «В Новосибирске наиболее ярким примером эклектики может служить дом командного состава Томской ж. д., построенный в прошлом году (улица Урицкого). Этот простой сам по себе дом “украшен” тяжеловесной надстройкой, с колоннами и львиными мордами, увенчанной печной трубой (?!). <…> Управление Томской дороги и архитектурный совет должны принять меры, чтобы избавить нас от появления новых “архитектурных уродов”». И далее:

«Прежние конструктивисты выволакивают из архива весь запыленный инвентарь колоннад, капителей, пилястр, масок, ваз и начинают “украшать” ими без толку механически рожденную убогой своей фантазией спичечную коробку, не заботясь о выразительности всего здания»[263].

Новосибирск. Дом Томской железной дороги со строящейся колоннадой. Середина 1930-х. Личный архив автора

Вид дома Томской железной дороги после демонтажа колоннады. 1950-е. Музей архитектуры им. А.В. Щусева

Случилось невиданное: с дома демонтировали уже выстроенную колоннаду и фриз с львиными масками – от которых не осталось и следа. Зданию, однако, повезло гораздо больше, чем другим героям этой истории. В 1937 г. архитектор Ширяев был повторно репрессирован, а в следующем году арестовали и расстреляли писателя Итина, оказавшегося «японским шпионом».