Наконец, солнце стало садиться.
С приближением сумерек с неба сползли маленькие невесомые облака – они превратились в серые тучи, осели низко над землёй и заморосили. Мистер Трелони прятался на небольшой площадке среди прибрежных скал, откуда его взору открывалась вся саванна.
Сезон дождей был в разгаре, и зелёные островки травы приятно дополняли унылую буро-красную палитру земли. В деревне уже все жители, казалось, спали – в той стороне не было видно ни огней, ни костров. Зато огни зажглись в немногочисленных окнах крепости Ле-Костель. Потом, с наступлением ночи, эти огни стали гаснуть. Когда они погасли почти все, сквайр услышал плеск вёсел и выглянул вниз.
Внизу, перекрывая дыхание моря, кто-то голосом Платона сказал из темноты:
– Мистер Трелони, спускайтесь… Пора!
Сквайр, как мог осторожно, спустился вниз по тропинке, осмотренной им ещё засветло, и сел в одну из шлюпок. Шлюпки почти бесшумно пошли к острову Ндьян. Дождь, моросивший всё это время, стих, и как по заказу выглянула луна.
Высадившийся на острове со стороны моря отряд пошёл цепью вдоль крепости, прячась в глухих тенях больших деревьев, вросших в камни крепостных стен. Платон шёл первым. Несколько раз из-под его ног с характерным свистом уползали змеи, но доктор Легг, идущий за ним, не обращал на них внимания. Сквайр, оступаясь в темноте, тихо чертыхался у доктора за спиной. Остальные бесшумными тенями скользили за сквайром.
Крепостные ворота были уже приоткрыты. Из них выглянула тёмная фигура и замахала призывно рукой. Платон первым приблизился к воротам, и тёмная фигура прошептала ему голосом Марианны:
– Штурман Линч?.. Заходите, всё спокойно.
– А где маллам Ламин? – спросил Платон, вглядываясь в её лицо.
– Не знаю… Какая разница, где этот негр, – нетерпеливо ответила Марианна. – Где-то здесь, наверное… Нам надо торопиться!
Отряд по одному проник через ворота внутрь и в полной тишине рассыпался по внутреннему двору форта, прячась в густых тенях между различными дворовыми строениями. Платон, сквайр и доктор Легг быстро прошли за Марианной в само здание форта.
У дверей в здание Платон сказал:
– Мистер Трелони, вы остаётесь здесь и держите для нас выход … Во что бы то ни стало он должен оставаться открытым… Понятно?
– Да, конечно, – ответил тот.
– Доктор Легг пойдёт со мной, – добавил Платон. – Он нам может понадобиться.
Мистер Трелони кивнул и встал, притаившись с пистолетом, за распахнутым к стене дверным полотном. Оттуда он какое-то время настороженно смотрел, как Платон и доктор Легг идут за Марианной по галерее, освещённой кое-где горящими настенными факелами. Скоро звук их удаляющихся шагов стих за поворотом.
Пройдя немного, Марианна остановилась и сказала Платону:
– Я не знаю, где камера капитана… Но я сейчас вызову стражника, который это знает. Только прошу не убивать моего осведомителя. Он мне ещё нужен здесь, в этой крепости. Мне здесь ещё работать! И стойте там, за углом. Мы с ним там обычно встречаемся.
Платон кивнул и повернулся к доктору.
– Доктор, вы остаётесь пока здесь… Потом сразу за мной, – тихо сказал Платон.
Доктор Легг молча отступил в темноту и прижался к стене. Марианна скрылась за поворотом коридора. Платон встал за выступом стены на указанное место.
Скоро в гулком пространстве галереи послышались тяжёлые, явно мужские, шаги – кто-то торопливо шёл к тому месту за выступом, где стоял затаившийся Платон. Когда стражник приблизился, Платон быстро выставил руку и несильно хлопнул его по кадыку. Стражник застыл на месте, захватав воздух ртом. Платон мгновенно всунул в этот зияющий рот дуло своего пистолета.
– То, что ты держишь сейчас во рту – это не мундштук кальяна. Это ствол моего пистолета, – тихо сказал Платон стражнику. – И этот пистолет выстрелит, если я нажму на спусковой крючок… Но ты же не будешь кричать?
Стражник дёрнулся, было, чтобы помотать головой в согласии, и тут же замер, его глаза с ужасом смотрели на Платона.
– Теперь надо взять факел, – сказал ему Платон. – Не пойдём же мы в темноте.
Стражник скосил глаза на стену, на которой в держателе горел и дымился совсем свежий факел. Платон чуть двинулся к факелу. Стражник пошёл за рукой Платона мелкими шажками. Подойдя таким манером к стене, стражник, всё так же не спуская глаз с Платона, потянулся и вытащил факел из держателя.
– Теперь мы быстро пойдём к камере белого пленника, – сказал Платон.
Они пошли. Платон время от времени косился глазами в конец коридора, ожидая появление доктора Легга, но доктора всё не было. Зато несколько раз Платону показалось, что он слышит в той стороне какие-то глухие крики, которые беспокоили его. Они пришли к камере капитана. Когда стражник открыл замок, Платон ударил его рукоятью пистолета по голове. Стражник упал. Платон за ноги оттащил его в сторону и распахнул дверь.
– Это я, – сказал Платон в полумрак камеры. – Я пришёл за тобой!
Он вошёл в камеру, отыскал взглядом капитана и воткнул горящий факел в держатель на стене, освобождая руку.
– Мне очень жаль, что ты подверг свою жизнь опасности… Но я же ясно писал, что никуда не пойду отсюда, – сказал капитан, вставая.
Он прислонился к стене и замер так, упрямо отвернув голову от Платона в сторону.
– Другой возможности для побега может и не быть, – напомнил ему Платон.
– Ну и пусть, – ответил капитан, по-прежнему не глядя на него. – Я никуда не пойду… Ты меня знаешь!
– Да, знаю, – сказал Платон.
Он поднял пистолет и выстрелил в капитана, не целясь. Капитан упал. Платон подошёл к нему и присел, вглядываясь в него.
В камеру влетел доктор Легг.
– Что вы так долго, доктор? – спросил Платон, не поднимая головы.
Доктор затоптался от растерянности на месте и заозирался в пороховом дыму, заполняющем камеру.
– Кто стрелял? – сдавленно выкрикнул он и переложил свою сумку в другую руку.
– Я, – ответил Платон и добавил: – Доктор, его надо перевязать… Он ранен в бедро и без сознания. Пуля прошла навылет, и, я надеюсь, что бедренная кость не задета. Быстрее!
Платон встал, вытирая окровавленные руки о свою одежду. Потрясённый доктор Легг, застонав, опустился перед капитаном на колени.
Через какое-то время доктор проворчал:
– Не так уж много крови. Просто везение, что артерия не затронута!
– Это не везение, доктор, а точно выверенный расчёт, – сказал Платон и спросил: – Ну что?.. Его уже можно переносить?
– Можно, – ответил доктор Легг недовольно, он встал и посторонился, чтобы дать возможность Платону подойти к неподвижному капитану, потом спросил с вызовом: – Неужели так было необходимо стрелять в него?
– Вы же его знаете, доктор, – скороговоркой выговорил Платон, присаживаясь перед капитаном и примериваясь, как бы его поднять половчее. – Он бы меня убил, но не ушёл отсюда.
Доктор Легг удручённо закряхтел. Платон выдохнул, с силой взял капитана на руки и натужно прохрипел:
– Факел, доктор!
Доктор Легг поспешно выдернул факел из держателя и быстро пошёл из темницы впереди Платона, освещая ему дорогу.
– Не успел сказать! – вдруг воскликнул доктор, оборачиваясь к Платону. – Там творится что-то ужасное!
****
Чем ближе Платон подходил к выходу из галереи, тем отчётливее он понимал по доносящемуся гулу, что доктор говорит правду.
Когда сквайр распахнул перед ними обе створки двери, и Платон с бесчувственным капитаном на руках просунулся наружу, его оглушил бешеный рёв толпы, и вместе с этим рёвом на него выбежали какие-то страшные полуголые люди с чёрными перекошенными лицами и горящими факелами в чёрных руках.
– Доктор, с дороги! – закричал Платон и отпрянул с капитаном к стене.
Доктор Легг прижался к стене рядом со сквайром, выставив, скорее от растерянности, факел перед собой, словно бы им загораживаясь.
Чёрные люди пронеслись мимо них в двери и скрылись в глубине галереи. И тут над всем двором, над общим рокочущим гулом выплеснулся чей-то высокий звериный вой – вой взлетел вверх, в светящееся всполохами пожара небо, как поднятая порывом ветра нить невесомой паутины, взлетел и тут же оборвался.
– Все за мной! – закричал Платон и тяжело, с натугой пошёл через двор к воротам с капитаном на руках.
Во дворе форта, в самом деле, творилось что-то страшное – Платон в один миг охватил взглядом всю картину.
Одна из башен форта горела, всё больше разгораясь и освещая происходящее, и было отчётливо видно, что часть рабов, вооружённых кто чём, – дрекольем, каким-то хозяйственным инструментом, ножами и даже саблями, – хаотически металась по двору, спотыкаясь о лежащие неподвижно тела и тела, ещё шевелящиеся. Изредка среди рабов мелькали пригнутые к земле фигуры солдат гарнизона, но рабов было несоизмеримо больше.
Потом Платон увидел, как кто-то чёрный и косматый, сумевший привстать от земли на колени, резнул по ногам саблей бежавшего мимо стражника, и тот упал с раззявленным беззвучным криком ртом, и какая-то негритянка, глядя на это, истерически захохотала, заламывая руки и задыхаясь от смеха – на её чёрном лице ясно читались только белые зубы. Вокруг неё взвизгивали и выли другие чернокожие женщины: они, показывая друг другу, тянули руки к тёмной гуще тел, мечущихся перед входом на кухню, в кладовые и в винные погреба – там рабы, оскальзываясь на пролитом жире, тащили кадки с чем-то съестным, рвали из рук друг у друга окорока, опрокидывали в себя оплетённые бутыли с водкой и фляги с ромом, там слышался дикий хмельной хохот, злая ругань и звон пустых, разбиваемых о стены бутылок. Кто-то в пароксизме безумия лил себе на голову оливковое масло из вспоротого бурдюка, обрызгивая соседей и выкрикивая непотребные ругательства, кто-то уже выбрался из этой колышущейся, гудящей ульем гущи тел и лёг на землю, обнимая связку копчёной трески и натужно харкая в сторону кровью, кто-то, упрямо толкая перед собой бочонок, полз на карачках под ногами опьянённых алкоголем и свободой рабов, перелезая через неподвижные тела и оскальзываясь руками в густом месиве из солений, осколков стекла, битой штукатурки и крови.
И тут Платону в уши, в грудь и во всё тело ткнулся тупой удар воздуха, и его лицо осыпало песком и мелкими осколками камня: это где-то наверху, на парапете, выстрелила гарнизонная пушка, ещё больше усиливая всеобщий хаос.
Потом в густом дыму и облаках, поднявшихся от рухнувшего угла горящего сарая, Платон увидел боцмана Ганта, едва узнав его перекошенное лицо с вытаращенными, белёсыми от потрясения глазами. Боцман с двумя матросами неловко и как-то нерешительно отбивался от теснящих его освобождённых рабов. С разных сторон к ним бежали другие матросы.
Платон быстро положил, почти уронил капитана к себе под ноги, шагнул вперёд, выхватывая пистолет, и выстрелил в спину ближайшему рабу, потом разряженным пистолетом ударил в висок второго. Остальные рабы бросились врассыпную.
– Бен! – закричал Платон боцману. – Мы уходим! Спасай капитана! У меня рука совсем…
Но Бен Гант, бросив саблю в ножны, уже сам подбегал к капитану. Матросы кинулись к боцману на подмогу. Втроём они понесли капитана к воротам. Сквайр двинулся за ними.
– Доктор, скорее! – крикнул Платон замешкавшемуся доктору.
Доктор Легг, стоящий неподвижно всё с тем же почти прогоревшим факелом в одной руке и саквояжем в другой, растерянно глянул на Платона, а потом бросился за матросами. Платон быстро огляделся, выискивая глазами своих.
Вдруг он услышал голос маллама Ламина и поднял голову: проводник, стоя на краю парапета, кричал что-то на своём языке вниз, в мятущуюся сумятицу беснующихся людей.
– Мастер Ламин! – крикнул ему Платон.
Проводник посмотрел на Платона и закричал ему по-английски, в ужасе прижимая стиснутые руки к груди:
– Во имя Аллаха, господин!.. Что они делают?.. Что это они делают?
– Мастер, мы уходим! – закричал Платон и настороженно глянул через плечо, окидывая взглядом двор.
– Но что же они такое делают? – опять вскричал проводник, в исступлённом изумлении простирая свои тонкие чёрные руки к мечущимся внизу рабам.
– Они заражены ненавистью! – что есть силы крикнул ему Платон. – Их не остановить!.. Нам надо уходить отсюда!
Маллам Ламин уже ничего не слышал – он сел на корточки, спрятав лицо в ладонях. Потом он вскочил и принялся опять кричать рабам, увещевая их, что-то объясняя им рыдающим голосом и показывая своими длинными тонкими руками на распахнутые ворота крепости, и Платон быстро, лихорадочно огляделся в поисках лестницы, ведущей к проводнику на парапет. Двор всё так же освещался огнём пожарищ, звучащих в ушах Платона мощным ровным гулом, но ступеней наверх нигде не было видно. Платон огляделся ещё раз.
И вдруг со страшным глухим стуком, заставившим Платона испуганно отпрянуть, к его ногам свалился маллам Ламин – из спины несчастного старика торчал тонкий, круто изогнутый серп, в изумлённо раскрытых глазах плясали всполохи огня, а вокруг подломленной, странно вывернутой головы, вокруг венчающей её чалмы, уже стала неумолимо растекаться округлая чёрная лужа.
И тут сверху, с крепостного парапета, раздался злобный отрывистый смех.
****
С погодой не задалось – неустойчивый бриз сразу сменился штилем.
И уже второй день африканский берег продолжал опасно маячить на горизонте, то исчезая на какое-то время, то опять появляясь и даже увеличиваясь в размерах. Сквайр от нечего делать стоял на палубе и смотрел в подзорную трубу то на бригантину, которая виднелась на левом траверзе, то на берег, от которого им лучше бы было уйти подобру-поздорову. К сквайру подошёл доктор Легг.
– Что-то этот Зелёный мыс не очень-то и зелёный, – сказал сквайр доктору и опустил трубу. – Берег из красной глины… Огромные камни, выходящие далеко в океан… И ничего зелёного!
– А вы, мистер Трелони, представьте себе португальских моряков-первооткрывателей, которые плыли вдоль берегов Северной Африки, – ответил доктор. – И начиная с Агадира перед их глазами одинаковой чередой тянулись серые, выжженные солнцем берега… Только серо-жёлтый песок и синева неба. И вдруг моряки увидели зелёные деревья, траву. А в то время, я думаю, эти места были зеленее. Вот они и закричали: Cabo Verde! Зелёный мыс!
Сквайр промолчал, потом спросил в который уже раз:
– Как он, доктор?.. Новости есть?
– Есть, – ответил доктор и неожиданно улыбнулся. – Я и пришёл к вам об этом сообщить. Капитан очнулся.
– И что он сказал? – обрадованно встрепенувшись, спросил мистер Трелони, он стал торопливо складывать подзорную трубу о свой живот.
Доктор Легг вздохнул, и улыбка на его губах пропала, потом он пробормотал, укоризненно морщась:
– Он велел позвать к нему Платона и сказал ему…Ты стрелял в меня, скотина.
– А Платон? – переспросил сквайр, напряжённо вглядываясь в губы доктора.
– Платон ответил… Прости меня. Я старался, как мог, стрелять аккуратнее, – уже более чётко выговаривая слова, ответил доктор и снова улыбнулся.
– А потом? – опять спросил сквайр.
– Потом капитан отвернулся к переборке, и Платон ушёл, – ответил доктор Легг.
– Интересно, что случилось с капитаном в крепости? – спросил сквайр.
– Не знаю, и никто никогда, я думаю, не узнает, – ответил доктор и опять вздохнул.
– К нему можно? – спросил сквайр.
– Да, конечно… Я хотел вас как раз попросить посидеть с ним, – сказал доктор. – Я пойду к себе, отдохну.
– Конечно, идите, дружище, – ответил сквайр. – Если что, я вас сразу позову.
Сквайр ободряюще улыбнулся доктору, хлопнул его по плечу и быстро пошёл вдоль борта. Доктор ещё задержался на палубе, вглядываясь в африканский берег. Потом он посмотрел в сторону полубака, где сидели «абиды» Платона, и где незанятая часть команды точила свои абордажные сабли. Неожиданно он услышал, как кто-то из матросов, кажется, кто-то из новичков, сказал громко и веско, с глубокой убеждённостью в голосе:
– Самые лучшие мачете те, на лезвие которых выгравирована обезьяна.
Ему кто-то ответил задиристо, по голосу – матрос Дик Ривз:
– Не трави… Самые лучшие мачете привозят из порта Санта-Марта. Уж я-то знаю!
Матросы азартно заспорили, поднялся галдёж. Доктор Легг криво ухмыльнулся, вспоминая их давнее колумбийское путешествие.
И тут звонко ударили склянки.
****
Почти в шестистах километрах от Зелёного Мыса – самой западной точки Африки, лежат острова: десять больших с самым главным островом Сантьяго и несколько совсем крохотных скалистых островков, где живут одни птицы.
Здесь постоянно дует северо-восточный пассат. Шесть островов, развёрнутых строем навстречу этому ветру, именуются Наветренными (Барлавенту), а четыре, вытянувшихся в цепочку по направлению пассата – Подветренными (Сотавенту). Все вместе они носят название островов Зелёного Мыса, но слово «зелёный» имеет отношение лишь к самому мысу, но никак не к архипелагу. В настоящее время растительности на островах очень мало, лесов практически нет совсем. Часто бывают годы, когда здесь не выпадает ни одного дождя…
«Архистар» и «Король Эдуард» входили в малоизвестную бухту острова Сантьяго, чтобы набрать воды.
Когда капитан первый раз после ранения вышел из своей каюты, он невольно зажмурился от нестерпимого блеска неба и моря, от сияния начищенной корабельной меди, от невыносимой белизны надраенной палубы. Со всех сторон на него исподтишка смотрела команда, довольная его появлением. Капитан улыбался всем вместе и никому в отдельности.
Сейчас капитан стоял, обхватив рукой бакштаг28: нога его всё ещё побаливала. Возле капитана находились Платон, мистер Трелони и доктор Легг, они тихо перебрасывались между собой малозначительными фразами.
Вдруг вперёдсмотрящий закричал:
– Парус на горизонте!.. С подветренного борта!.. Два-три румба от траверза!
Ещё какое-то время спустя вперёдсмотрящий уточнил:
– Это флейт! Курс не меняет!
Ещё через какое-то время вперёдсмотрящий выкрикнул то, что все джентльмены уже видели в свои зрительные трубы:
– Это «Герцогиня»!
– Какая «Герцогиня»? – настороженно спросил капитан у Платона, опуская свою зрительную трубу.
– Корабль пирата Марианны Грей, – ответил Платон и поправился: – То есть, она теперь не пират… Она теперь работорговец-негоциант.
Капитан поднял свои выгоревшие брови и с деланным удивлением посмотрел на Платона.
– Откуда такая осведомлённость? – спросил он.
Платон невольно оглянулся на мистера Трелони. Тот закашлялся, покосился на доктора Легга, потом на Платона и, прижав руки к груди, с некоторой неловкостью в голосе проговорил:
– Я ещё не успел рассказать вам, капитан, но капитан Марианна Грей помогла нам выкупить из плена Платона, а затем спасти вас.
Капитан молчал и смотрел на сквайра тяжёлым взглядом. Остальные тоже молчали. Наконец, капитан спросил:
– Ну и что она теперь здесь делает?.. Это вы ей сообщили наш маршрут?
– Я – нет! – возмущённо вскричал сквайр.
– Я тоже ничего ей не говорил! – поспешил воскликнуть доктор Легг, до того молчавший.
Капитан посмотрел на Платона. Платон отрицательно покачал головой.
Капитан спросил:
– Так… А что вы ещё не успели мне рассказать?
– Больше ничего! – почти в один голос воскликнули доктор и мистер Трелони.
Капитан посмотрел на Платона. Платон поморщился.
– Я не знаю, имеет ли это значение, – неохотно проговорил он.
– Говори… Я сам решу: имеет или не имеет, – жёстко ответил капитан.
– Вот тот одноглазый матрос, которого мы видели на рынке в Фуншале… – начал говорить Платон и остановился.
– Да, помню, – сказал капитан и посмотрел на Платона, с интересом прищурив левый глаз.
– Он теперь в команде на «Короле Эдуарде», – ответил Платон. – Когда я спросил у капитана Слоу, откуда у него новый матрос, тот ответил с вызовом, что он нанял матроса на Мадейре, и что свою команду он набирает сам, не спрашивая ни у кого совета… Это имеет значение?
– Ещё не знаю, – ответил капитан, помедлив.
Он опять посмотрел на приближающийся флейт в зрительную трубу и неожиданно сказал негромко, повернув к Платону голову – причём Платона поразили его глаза, ставшие вдруг цвета стали:
– Свистать всех наверх… Пушки к бою!
****
Шхуна сбавила скорость.
Скоро она почти встала на месте, лишь слегка сносимая приливом. На её палубе шли приготовления к пушечной стрельбе.
– Капитан, вы собираетесь атаковать Марианну? – быстро, удивлённо спросил доктор Легг.
– Да, если она подойдёт близко, – ответил капитан.
– Но почему? – воскликнул мистер Трелони.
Капитан повернулся к сквайру.
– Вы когда-нибудь пробовали, мистер Трелони, отчиститься от дерьма, в которое ненароком вступили? – спросил капитан. – Начинаешь счищать дерьмо с сапог палочкой и, непонятно как, пачкаешь палец. Пытаешься отчистить палец и незаметно пачкаешь другой. Скоро у вас в дерьме уже вся рука, а дерьмо высохло, прилипло и не отчищается, зато очень хорошо пачкает вторую руку… И вот вы уже весь в вонючем дерьме… С головы до самых ног.
Доктор Легг молчал. Остальные тоже удручённо молчали. По палубе раздавались команды боцмана и топот ног матросов.
Капитан опять повернулся к джентльменам и пояснил:
– Я считаю, что с дерьмом лучше не связываться… Я много скверного слышал про пирата Марианну Грей.
– А что вы слышали про Марианну Грей? – спросил сквайр и внимательно всмотрелся в капитана: тот стоял, не поднимая глаз, и тяжёлым взглядом буравил палубу.
– О, капитан Марианна Грей появилась не так давно и сразу заставила говорить о себе, – с горькой усмешкой ответил капитан. – Потому, что капитан Марианна применяет поистине женские приёмы… У меня не выходит из головы тот случай возле мыса Рас-Хафун!
– Это Африка, – пояснил Платон специально для мистера Трелони.
– Да, Восточная Африка, – подтвердил капитан и стал рассказывать: – Встретив на своём пути торговое судно, капитан Марианна переодела своих матросов в женские платья… И они кричали на палубе, что корабль их брошен командой, звали к себе, тянули руки и молили о спасении на разных языках… Кто-то из этих фальшивых женщин даже качал младенца и плакал, как ребёнок, ей богу… А когда негоциант бросился спасать несчастных женщин и детей и встал к пирату бок о бок, с палубы пирата на палубу негоцианта перескочила команда Марианны, вооружённая до зубов… Бой был недолгий, как вы сами понимаете. Да и боя никакого не было: торговцев всех вырезали, а команду под страхом смерти заставили перейти под флаг Марианны. А многие перешли к Марианне добровольно.
– Боже мой! – воскликнул сквайр. – Какое дьявольское коварство!
Капитан замолчал, опять уткнувшись взглядом в палубу, потом добавил тихо:
– Зря я её не повесил тогда, гадюку… Она не успела бы «Отче наш» сказать, как уже моталась бы на верёвке.
– Капитан, нельзя так говорить о даме, – пробормотал доктор Легг негромко.
– Она не дама, – отрезал капитан. – Она пират!
Он повернулся к канонирам (над палубой уже вился дым фитиля) и скомандовал:
– Отвязать пушку!.. Заглушку долой!.. Порох на полку!.. Целься с недолётом!
Мистер Трелони отвернулся и заткнул уши, обхватив голову руками.
– Пли!.. – вскрикнул капитан.
Грянул выстрел, и перед «Герцогиней» взвился бело-пенный столб воды высотой с мачту: ядро, не долетев до флейта, упало в воду. Спустя какое-то время капитан сказал, опуская трубу:
– Ну, вот! Они, кажется, уходят…Что и надо было.
Он опустил трубу, посмотрел на мистера Трелони и задумчиво сказал:
– Но странная осведомлённость о нашем маршруте.
– Может быть, они здесь тоже запасаются водой? – предположил сквайр.
– Может быть, – неохотно согласился капитан.
Тут к капитану обратился Роберт Саввинлоу:
– Посмотрите, сэр… Кажется, капитан Грей хочет поднять какой-то новый флаг.
Капитан насмешливо вскинул брови и недобро улыбнулся, приближая трубу к глазу.
…каждый сигнальщик знает, что к идее передачи сигналов на море с помощью цветных флагов люди пришли довольно давно, и тогда смысл флажного сигнала, как известно, определялся только местом расположения флага, причём использовались флаги любые, включая даже рыцарские штандарты. В 1653 году в Великобритании был издан первый сборник флажных сигналов, в котором значение сигнала зависело не только от вида флага, но и от места его подъёма на корабле, а также от определённой комбинации парусов или от выстрелов из пушек.
Каждый сигнальщик знает, что с помощью флагов корабли и суда теперь осуществляют связь и сигнализацию в светлое время суток и что для этой цели предусмотрены специальные флаги, правила связи и своды сигналов. Такие флаги поднимаются только по приказанию и называются «флажными сигналами»…
И вот теперь, всмотревшись в окуляр, капитан успел захватить взмах и поворот полотнища, накидываемого словно бы на голову, а потом он увидел Марианну. Она стояла на палубе и по-прежнему, казалось, смотрела на него. И была она по-прежнему в своём мужском костюме, только лицо её теперь до самых глаз было закрыто на мавританский манер покрывалом.
И было это покрывало бирюзового цвета.
Скулы капитана разом заледенело. Руки его с зажатой в них трубой медленно опустились. Глаза застыли, он потрясённо смотрел, казалось, в какую-то точку палубы. Потом зрачки его дрогнули, поплыли, расширяясь, и он резко вскинул голову и опять буквально влип в окуляр своей подзорной трубы, стараясь найти «Герцогиню».
– Прикажете преследовать, сэр? – непонимающе просил у него Платон.
– Нет, ничего, – невпопад ответил капитан, опять опуская трубу.
Медленно, словно в оторопи, он сложил колена трубы о грудь.
– Нет, не надо преследовать, – повторил он, уже приходя в себя. – Отстали и ладно.
Платон, не отрываясь, смотрел на капитана: тот как-то сразу осунулся, а его голубые глаза, опять сменив свой манящий оттенок, стали вдруг серыми и невзрачными.
****
Все последующие дни «Архистар» и «Король Эдуард» продвигались на запад, преодолевая безысходность штилей, неустойчивость бризов и капризность ветров.
Несколько раз корабли теряли друг друга, но каждый раз находили, а потом попали в длительную полосу неустойчивого ветра. Наконец, в одно прекрасное утро ветер упал совсем, и паруса без ветра тоже бессильно опали, жалко хлопая о мачты. Корабли вместо предполагаемых десяти узлов шли по два, по полтора узла. Было жарко. Солнце светило ослепляюще. Так плелись целый день.
Вечером мистер Трелони вышел на палубу и в который раз вопрошающе посмотрел на море, озираясь кругом – море колыхалось за бортом всем своим телом, всей своей синей массой, как блестящий густой расплавленный металл, не имеющий на своей поверхности ни малейшей складки, ни малейшего изгиба и не желающий, казалось, волноваться и бурлить под действием ветра ещё много-много дней.
Доктор подошёл к нему со словами:
– Ползём, как жуки по килиму… Где же ветер? Где же этот хвалёный северо-восточный пассат? Вот уж менее всего я бы ожидал в этих широтах застать штиль… Не к добру это всё. Ой, не к добру!
Мистер Трелони настороженно посмотрел на него.
– Ну, вы накаркаете ещё, доктор, – сказал он. – А я менее всего ожидаю сейчас шторм… Вот уж не хотелось бы.
– Так погода вас спрашивать не будет, дорогой сэр, – парировал доктор. – Как налетит шквал!
Сквайр обиженно замолчал и отвернулся.
– Ну, ладно, мистер Трелони, – сказал ему доктор. – Пойдёмте чай пить. Уже пора.
– Вы идите, я сейчас подойду, – сдержанно проговорил сквайр и покосился на доктора мохнатыми, сердитыми глазами.
– А вы? – удивлённо переспросил его доктор.
– А я хочу, наконец-то, увидеть «зелёный луч»! Всё собираюсь увидеть, и всё никак не получается, – недовольно ответил сквайр и опять отвернулся.
– Да!.. О, да!.. – оживившись, воскликнул доктор. – Согласно поверью, появление «зелёного луча» приносит счастье и благополучие!
Сквайр молчал. Он по-прежнему смотрел в море, где солнце собиралось, наконец-то, отправиться на покой. Доктор неясно улыбнулся и тихо отошёл от него.
Мистер Трелони остался один. Он пристально, словно от этого зависела вся его дальнейшая жизнь, всё его благополучие, глядел вдаль в ожидании «зелёного луча», этого странного видения, иногда, в определённых условиях различимого в этих широтах, как ему рассказывали матросы. Он с надеждой всматривался в горизонт, стараясь успеть поймать, уловить это чудо природы, когда на короткий миг, на две или три секунды, в море, в последних лучах утопающего дневного светила вдруг зажигается зеленоватый свет, но солнце сплющилось, кануло в воду, сразу стало темно, и он ничего не увидел.
«В тропиках сумерки наступают мгновенно», – с горечью подумал сквайр… Мгновенно! Он пошёл на квартердек, уже освещённый лампами, и скоро услышал голос доктора Легга.
– Ну, что же вы хотите, господа? – что-то рассказывал тот. – Ведь именно поэтому в наше время так беспрецедентно распространилась тафофобия – боязнь преждевременного погребения… То есть, погребения заживо.
Сквайр подошёл и молча встал у первой ступеньки лестницы рядом с доктором. Тот наклонился, взял с подноса чашку с чаем и подал сквайру со словами:
– Вы не представляете, какими только просьбами для подтверждения смерти меня не одолевают родственники покойного… То они просят залить уксус с перцем в рот усопшему, то приложить к его ступням раскалённую кочергу… Люди почему-то стали бояться впасть в какой-нибудь странный, неестественный, буквально смертельный сон и проснуться вдруг в гробу.
– И вы в это верите, доктор? – спросил Роберт Саввинлоу. – Ну, в преждевременное погребение.
– Мне с такими случаями сталкиваться не приходилось, – ответил тот. – Но вот коллеги мои рассказывали. И я даже не знаю, верить ли им или нет.
Капитан внимательно присмотрелся к сквайру и почему-то сказал ему, громко и чётко выговаривая слова:
– В тропиках сумерки наступают мгновенно, мистер Трелони.
Сквайр потрясённо вскинул глаза на капитана и поспешно сообщил доктору:
– Я тоже слышал много рассказов на тему преждевременного погребения.
Доктор Легг ему не ответил. Какое-то время все молчали, словно прислушиваясь к звукам на корабле – стояла мёртвая тишина, нарушаемая только хлопаньем грота. Наконец, доктор Легг задумчиво повёл головой из стороны в сторону и произнёс:
– Я думаю, от этой фобии людей может спасти только одно.
Он опять замолчал. Платон спросил у него:
– Что именно, доктор Легг? Ну, не томите… Вы опять что-то придумали?
– Нас всех может спасти только одно, – повторил доктор.
Потом он значительно огляделся и лихо, даже с каким-то вызовом произнёс:
– Гроб с колокольчиком!
– Что? – удивлённо переспросил Роберт.
Юнга Уилл, принёсший на квартердек для сквайра чайную ложечку, остановился ошеломлённо, не успев положить ложечку на поднос, посмотрел на доктора и открыл рот.
– Ну, да… Вы не ослышались, – качнул головой доктор Легг и, глядя на юнгу весело, повторил: – Гроб с колоколом на поверхности… А к колоколу привязана верёвка, которая в гробу соединена с конечностью покойного.
– Фу, это вы что-то страшноватое придумали, – нашёлся, наконец, оторопевший на какое-то мгновение мистер Трелони.
– Не страшноватое, а вот посмотрите, кто-нибудь такой гроб придумает и хорошо заработает на этом, – ответил доктор и неожиданно для всех весело рассмеялся, откидывая голову.
И тогда все вздохнули с облегчением и тоже заулыбались. Юнга Уилл, непонятно всхлипнув, побежал к себе на камбуз.
Мистер Трелони, не переставая улыбаться, поднял голову и посмотрел в чёрное небо. Там уже появились звёзды, и каждая звезда была, как ему показалось, размером с куриное яйцо.
А ещё на этом небе светил странный, не северный месяц – он был перевернут и лежал горизонтально, как рога у быка.
****
Все последующие дни корабли опять шли по узлу, самое большее – по полтора.
Паруса их безвольно висели. Шхуна и бригантина качались почти на месте на крупной зыби, предвещавшей ветер, и качались порой довольно сильно. Жара ужасно одолевала всех, особенно ночью. На четвёртый день к обеду паруса вдруг зашевелились, ожили, и повеяло ветром, изменчивым, неопределённым.
– Нет, погоды не будет, – деловито сообщил мистеру Трелони проходивший мимо него боцман Гант. – Это где-то далеко, в каком-то счастливом месте, пронёсся ветер.
– Но тучки, – указал ему зрительной трубой на горизонт мистер Трелони: он умел быть настойчивым.
– Ну и что же, что тучки, сэр? – с тоской в голосе пробурчал боцман. – Где-то там действительно идёт дождь… Непрерывный дождь. Но ветра не будет, чтоб я сдох!
Тут мистер Трелони увидел капитана, который медленно шёл в их сторону. При виде начальства боцман Гант вытянулся и приосанился, он явно поджидал капитана.
– Вы что-то хотите мне сообщить, мистер Гант? – спросил подошедший капитан.
– Сэр, кок вскрыл сегодня новый бочонок со свининой, – рапортовал боцман Гант. – Содержимое оказалось частично испорчено, сэр. Воняет, извините, как свиное дерьмо в отцовском хлеву.
– Ну и что же тут необычного, мистер Гант? – спросил капитан. – Что вы хотите мне этим сказать?
Боцман молчал, моргая от неловкости. Капитан отрывисто бросил:
– Можете идти, мистер Гант!
Боцман Гант, лихо развернувшись, ушёл. Капитан тоскливо, исподлобья посмотрел на мистера Трелони.
– Тучки, – робко проговорил тот, он хотел показать капитану трубой в направлении туч, но вглядевшись в его лицо, почему-то не осмелился.
Капитан сам повернул голову в ту сторону и глянул вдаль.
– Да… Тучки, – досадливо сказал он, поморщился и пошёл дальше.
Через час дальние тучи пропали, и опять заблистало солнце, освещая томную гладь океана. На палубу вышел доктор Легг. Он шёл по направлению к сквайру и, пользуясь полным безветрием, внимательно читал зажатую в руках толстую книгу.
– Что читаете, доктор? – спросил у него сквайр.
Доктор поднял от книги глаза и задумчиво произнёс:
– Письма Джона Локка29.
– А-а, этого британского врача? – уточнил сквайр.
– Он не только был врачом, дружище, – ответил доктор, опуская книгу. – Он ещё был педагогом и философом.
Тут доктор Легг полез в начало книги, нашёл какую-то страницу и громко, с выражением зачитал:
– Локк первым из мыслителей раскрыл личность через непрерывность сознания… Или вот ещё… Он постулировал, что ум является «чистой доской», то есть, вопреки философии Декарта, Локк утверждал, что люди рождаются без врождённых идей… И что знание вместо этого определено только опытом, полученным чувственным восприятием.
Доктор закрыл книгу и вдруг признался:
– Страшно тяжело для моего понимания!
– И зачем вы тогда читаете Локка, доктор? – с насмешкой спросил сквайр.
Доктор вдруг улыбнулся хитрой, прямо-таки жуликоватой улыбкой, сразу напомнив этим сквайру большого рыжего кота, и сказал:
– Письма Локка оказали большое влияние на Вольтера30 и Руссо31… Вот и я теперь жду. Может и на меня окажут?
Мистер Трелони поражённо округлил глаза и с интересом спросил:
– Ну и как?.. Уже чувствуете что-нибудь?
– Чувствую, – согласился доктор и, ухмыльнувшись, добавил: – Чувствую, что про ром здесь не будет сказано ни единого слова!
Мистер Трелони расхохотался. Доктор Легг смотрел на него с удовольствием, прижмурившись от солнца, он был очень доволен смехом сквайра и улыбался. Постояв ещё немного со сквайром, доктор ушёл. Мистер Трелони опять поглядел в море, сразу погрустнев, вздохнул и тоже пошёл к себе в каюту – добраться до берега, хоть какого-нибудь, стало его наивысшей мечтой.
Вечером, во время обычного для джентльменов чая с ромом, доктор Легг долго присматривался к сквайру, а потом спросил:
– Мистер Трелони… Вы сегодня что-то особенно грустный.
– А почему мне нельзя быть грустным, дружище? – ответил сквайр с вызовом, он помолчал, вздохнул, потом добавил уже мягче: – Печаль – такое же нормальное человеческое состояние, как тревога или отчаяние… Или сомнение. Мы же, почему-то, боимся этих чувств, как чумы. Мы считаем, что обязательно надо быть счастливыми и улыбаться. Улыбаться до оскала на лице. Но почему надо?.. Кому надо?
Сквайр досадливо махнул рукой и отвернулся.
– Потому что так было во все века, – успокаивающе ответил ему доктор. – Все всегда пытались добиться счастья, вывести его формулу, так сказать, чтобы уж наверняка.
– Ну, да, – отозвался сквайр, снова поворачиваясь. – И все считают, что если внешние ингредиенты счастья на месте – карьера, богатство, здоровье… То счастье должно быть обязательно.
– Да потому, что внешнее благополучие мы принимаем за гарантию счастья, – ринулся доктор защищать кого-то. – А если его нет, мы в панике думаем, что с нами что-то не в порядке… Что-то не так!
– Древние китайцы говорили, что счастье подобно бабочке, – вдруг сказал капитан, до этого не принимавший участие в беседе. – Чем больше его ловишь, тем меньше вероятность его поймать… Но стоит отвернуться и посмотреть в другую сторону, как бабочка прилетит сама и тихо сядет на плечо.
– Да, я тоже замечал, что счастье появляется, когда его и не ждёшь даже, – подтвердил мистер Трелони и добавил грустно: – Иногда появляется прямо из печали.
– А-а, так это вы специально грустите, сэр, чтобы притянуть к себе счастье? – пошутил доктор Легг, стараясь вызвать на лице сквайра улыбку.
Но сквайр не улыбнулся.
Они поговорили ещё немного, и разошлись по каютам.
****
На следующее утро мистера Трелони разбудил неистовый топот ног и крики матросов.
Едва одевшись, он выскочил на палубу, где сразу же на его лицо упало несколько брызг.
– Шквал! – радостно приветствовал сквайра доктор Легг, зелёные глаза которого сверкали в предвкушении, доктор только что руки не потирал от упоения, и то, наверное, потому, что этими руками он держался за релинги. – Ну, теперь задует!
Шквал прошёл, и ветер задул штормовыми порывами. Шхуна качалась на киль и борта. Бригантина упорно маячила сзади. К обеду ветер усилился.
– Похоже, ветер дошёл до десяти баллов! – крикнул доктор сквайру, стараясь перекричать ветер.
Он и сквайр встали на квартердеке, хотя капитан и Платон неоднократно просили их спуститься вниз. Мистер Трелони в который раз глянул вдаль: по всему океану брели, качаясь, словно пьяные, растрёпанные седые волны-великаны, они шли бесчисленными полчищами, с оглушающим шумом, словно стараясь догнать и перекричать друг друга. Ветер выл в оснастке. Якорные канаты неистово скрежетали. Волны, перекрывая окружающий гул, с хрипом били в борта.
С каждым часом валы становились всё размашистее, они, вырастая до небес, с уханьем обрывались вниз. Завывание в рангоуте скоро стало невыносимым. Оно, накладываясь на общий гул, сливалось в сумбурную и могучую какофонию, заполняющую, казалось, всё пространство вокруг. Бригантины нигде не было видно.
На следующий день ураган достиг своего пика.
До самого вечера ветер нёсся с невероятным напором и гулом. Под мрачным, низким небом тяжело катились валы: горы воды взмётывались к тучам, словно намереваясь смыть их, и рушились бурными стремнинами, как от взрывов, не дотянувшись совсем, казалось, немного. При каждом таком взрыве брызги разлетались по шхуне, как тысячи раскалённых осколков, сметая и корёжа всё, что на ней находилось. Дрожащее солнце едва читалось сквозь тучи, оно светило, как через толщу мутной воды.
Ураган пошёл на убыль только к ночи, когда на западе стал угасать закат, задушенный и стиснутый тучами. Ветер по-прежнему, подгоняя волны, будоражил океан, на который теперь с неба обрушился ливень. Молнии с треском рвали чёрные тучи, дымящиеся от вспышек огненных разрядов. Среди этих стихий шла одинокая «Архистар», качаясь и черпая бортами волны.
С рассветом ветер установился, а потом задул и долгожданный норд-ост.
«Архистар» летела к Эспаньоле вдоль северного побережья острова Пуэрто-Рико.
****