Абу-Накад в караван больше не возвратился.
Он и его люди сами отвезли капитана и Платона на побережье Атлантического океана в деревню под названием Н'Дакара, откуда в составе большой партии рабов их переправили на остров Ндьян. Здесь, подпираемый глинобитными домами без окон, теснящимися на узких средневековых улочках, стоял небольшой французский форт Ле-Костель, в котором рабов сортировали, продавали и содержали до отправки за океан.
Форт был построен из камня. Обе его башни, пятистенные в основании, с узкими бойницами-окнами, густо поросли по стенам кустарником и плющом. Капитан, всегда обращавший внимание на такие детали, подумал, что спуститься по этим стенам было бы довольно просто.
Его и Платона вместе с остальными пленниками ввели в форт через тёмный каменный коридор-колодец, который освещался одним оконным проёмом, обращённым на океан, спокойный в этот час и поэтому казавшийся безучастным. Пройдя немного дальше, они оказались в обширном открытом дворе длиной примерно в сорок шагов и чуть меньшей шириной. Здесь стояло и сидело множество чернокожих невольников. Среди них ходили продавцы и покупатели, рассматривающие товар. Это были мужчины, одетые и по-европейски, и по-мавритански – одни плотно закутанные в свои голубоватые бубу, другие – распустившие широкие бубу вокруг своего тела. Увидев белокожего пленника, часть торговцев проявила к нему явный интерес, а кое-кто даже подошёл и встал поодаль, повторяя удивлённо:
– О, тубаб27.
Между тем, торг рабами продолжался. Покупатели тщательно осматривали предлагаемых им людей, – женщин, мужчин, детей, – долго и лениво торговались, чтобы потом отвести своих новых рабов в сторону. Всё происходило прагматично и просто. Один только раз деловитое гудение залитого солнцем двора нарушили истошные крики. Кричал чернокожий, которого два дюжих молодца из конвоя тащили в сторону от общей партии рабов. Дотащив мужчину до оконного проёма, выходящего на океан, молодцы подняли его за связанные ноги и руки и сбросили через проём вниз. Через мгновение в наступившей внезапно звонкой тишине послышался шумный плеск воды, и крики смолкли.
– Он кричал… Я сильный. Нога у меня совсем не болит. Я могу долго идти, – угрюмо перевёл Платон.
Капитан ответил ему страшным взглядом исподлобья.
Скоро к ним подошли конвоиры и повели их куда-то вверх по железной винтовой кованой лестнице, обвивающей каменный столб и немилосердно дрожащей под общей тяжестью. Потом их провели по коридору, чуть озарённому коптящими настенными факелами, и впихнули в камеру, большую часть которой занимала каменная лестница. Спустившись вместе с капитаном и Платоном по осклизлым, неровным ступеням лестницы в едва освещаемый факелом полумрак, стражники привязали их ремнями к железным кольцам в стене и ушли.
Лязгнули замки на двери.
Капитан попытался разглядеть в темноте чёрное лицо Платона и не увидел ничего.
****
Когда мистер Трелони, доктор Легг, маллам Ламин, матросы с «Архистар» и абиды Платона пришли с караваном в деревню Н'Дакара, они не встретили капитана и Платона в условленном месте на караванной площади.
– Что-то случилось, – заволновался мистер Трелони.
Маллам Ламин начал поиски. Его расспросы увенчались успехом: знакомые торговцы рассказали о двух пленниках – белом и чернокожем, что находятся в крепости на особом положении, как пленники самого Абу-Накада.
Деревня Н'Дакара была большая. Она стояла в баобабовой роще, укрывшись в тени массивных стволов баобабов. Из-за прошедших недавно дождей на толстых корявых ветвях баобабов уже проклюнулись листочки и появились белые цветы, свисающие на длинных цветоножках, как большие снежные шары. Какие-то цветы уже отцвели, и на их месте качались только-только завязавшиеся плоды.
Домики в деревне были разные. Круглые глинобитные хижины под коническими соломенными крышами поражали незатейливостью, но эти домики хитроумно были подняты от земли на валуны, видимо, чтобы ветер гулял под полом, и было не так жарко. Четырёхугольные глинобитные дома выглядели богаче – их каркас из дерева акации выступал на глиняном, местами расписном фасаде в виде пилястр и кессонов. Кое-где виднелись травяные навесы. Перед домами стояли глиняные горшки, накрытые пальмовыми листьями.
Мистер Трелони спросил про эти горшки у маллама Ламина
– По мусульманской традиции бедняки, которые не могут выкопать колодца во славу Аллаха, выставляют перед своим домом любой сосуд с водой, – ответил проводник. – Особенно это важно в тех местах, куда прибывают паломники. Возле мечетей или гробниц марабутов-чудотворцев… Чтобы каждый мог утолить жажду.
За плетёными из тростника заборами женщины в окружении ребятишек толкли в больших деревянных ступах зерно. Они мельком вглядывались в пришельцев, не отрываясь от дела. Среди женщин и детей, подбирая что-то с земли, прыгали грифы с неприятными голыми розовыми черепами. И птицы, и люди двигались тяжело, медленно, словно бы на них давил вес солнца, его знойная тяжесть, парализующая всякое движение и замедляющая любые шаги.
– Вот так и проходит у них день, – со вздохом сказал маллам Ламин про жителей деревни. – В трудах и молитвах: в трудах – у женщин, в молитвах – у мужчин.
Не приближаясь близко, отряд англичан объехал вокруг той части деревни, где окружённый мощным валом стоял дворец правителя Кайора и мечеть для паломников-мусульман. Они только заметили, что там росли высокие тамаринды и бавольник, под которыми было вдоволь густой тени, несмотря на то, что дожди только начались.
Джентльмены поспешили вернуться на «Архистар». Маллам Ламин остался в деревне на постоялом дворе собирать новости. На следующий день было решено встретиться всем вместе тут же, на постоялом дворе.
Наутро у входа на постоялый двор к мистеру Трелони и доктору Леггу, собирающимся войти в ворота, подошёл мужчина, одетый в европейское платье. Его сопровождало двое моряков, вооружённых пистолетами и абордажными саблями.
Мужчина приподнял широкополую шляпу, сильно затеняющую ему лицо, и сквайр с потрясением узнал в нём вдову Марианну.
Он застыл в оторопи, а доктор Легг от неожиданности вскрикнул:
– Пират Марианна!
– Нет… Теперь я негоциант, и зовите меня капитан Грей, – ответила Марианна спокойно и добавила с каким-то даже вызовом: – Я теперь торгую живым товаром… Это мне нравится больше. Почти никакого риска… Погрузил товар, и знай себе плыви!
Марианна была по-прежнему хороша, но теперь она была хороша насыщенной красотой зрелой женщины – красотой, кое-где уже подёрнутой паутиной морщинок, но от этого ставшей ещё ценнее, как старое вино с немного грустным, пряным послевкусием увядания. Светлые волосы женщины были спрятаны на затылке в кошель из кожи, а серые строгие глаза смотрели на доктора Легга в упор. Мужской костюм сидел на ней мешковато, скрывая фигуру.
– Я хочу вам предложить свою помощь по выкупу капитана Линча и его штурмана, – сказала Марианна. – Я знаю, где их содержат и как к ним подобраться… У меня в форте, во французском гарнизоне, есть друзья.
****
На второй или третий день пребывания Платона и капитана в форте, к ним в камеру пришёл Абу-Накад в сопровождении воина.
Воин нёс факел, который он тут же воткнул в держатель на стене. Абу-Накад спустился вниз и остановился возле капитана, брезгливо потянув носом мерзкие запахи, доносящиеся из бадьи, стоящей в углу. Какое-то время он всматривался в капитана, потом произнёс:
– Сегодня я принял решение… Если ты назовёшь мне три истины, которые я не смогу опровергнуть, я отпущу тебя и твоего черномазого принца. Клянусь Аллахом!
Платон, не дрогнув ни единым мускулом, перевёл капитану слово в слово. Капитан поднял брови, отчего тонкая кожа лба пошла у него гармошкой, оценивающе глянул на Абу-Накада и сказал Платону:
– Ну, что же… Передай ему, что я согласен.
Потом он улыбнулся, растянув губы в тонкую скорбную нить и произнёс:
– Первая истина такова… Если я вернусь живым на свой корабль и скажу, что ты меня отпустил, мне никто не поверит.
Платон перевёл. Абу-Накад довольно хохотнул, с нескрываемым интересом уставившись на капитана.
– Вторая истина такова, – снова заговорил капитан. – Если ты расскажешь своему окружению, что ты меня просто так отпустил, тебе тоже никто не поверит.
Абу-Накад улыбнулся ещё шире, ещё довольнее, он склонил голову на бок, явно наслаждаясь своим положением. Капитан откинулся к стене и опёрся на связанные руки.
– А третья истина заключается в том, что ты меня никогда не отпустишь, – сказал он.
Абу-Накад ликующе хохотнул, ощерился гнилыми зубами и, быстро поднявшись по лестнице, молча вышел вон вместе со своим стражником.
Ночью капитану приснился сон: он шёл с кем-то по улице незнакомого города, пустого и светлого до горизонта, а вокруг летали странные на его земной взгляд облака.
Облака были плоские, чёрные, словно слепленные из какой-то пены, и напоминали они сетку с ажурным узором. Эти сетчатые облака летали по воздуху, плавно скользя и перекручиваясь со змеиной математической грацией, и это было неприятно, словно от этих облаков нужно было неприменно уворачиваться, потому что они грозили смертельной опасностью. Высоко в светлом бесцветном небе одно такое замершее в неподвижности облако закрыло солнце, и солнце сияло теперь через дыры в чёрной сетке, как ряды одинаковых ярких спотов.
Это было по-своему даже красиво… Только страшно.
Капитан проснулся и сел, как можно дальше потянувшись руками от кольца в стене. Какое-то время он сидел неподвижно под впечатлением сна, потом опять лёг, стараясь устроиться удобнее на маленьком клочке соломы, брошенном здесь кем-то на каменный пол. Платон спал, мерно посапывая носом, и скоро капитан тоже стал проваливаться в сон. Голоса в его мозгу неожиданно разбудили его.
– Принц без государства – не принц, а отщепенец, – презрительно сказал кто-то голосом Абу-Накада.
Другой голос, не то, чтобы старческий, просто в нём отчего-то чувствовался возраст, ответил:
– А славно будет стравить его с Культяпым… Я отпущу принца. За большой выкуп, конечно… Я даже дам ему войско, если он попросит! Я хочу посмотреть: может у них, наконец-то, начнётся распря за отцовский трон.
Капитан вздрогнул, открыл глаза в оторопи и всмотрелся в кромешную тьму на потолок, высящийся над его головой – он почему-то знал, что по всему потолку идут неравномерные трещины, и какие-то насекомые, кажется, ползают в этих трещинах там, на потолке.
Потом глаза его сами собой закрылись, и он уснул.
****
На следующий день, ближе к его концу, дверь в камере капитана и Платона снова с лязгом отворилась, и на пороге опять появился Абу-Накад.
Его опять сопровождал воин с факелом. На этот раз Абу-Накад не стал спускаться к пленникам – он остановился на площадке лестницы и что-то проговорил презрительно сверху вниз.
Платон нахмурился и перевёл капитану слова Абу-Накада:
– Он сказал: ты поцелуешь мои ноги и попросишь меня о пощаде… И тогда я отпущу тебя.
– А тебя он отпустит? – спокойно спросил капитан после секундной заминки.
Платон обратился к Абу-Накаду. Тот заулыбался и что-то ответил. Капитан посмотрел на Платона, и тот перевёл:
– Он сказал: Отпущу… Отпущу обоих.
– Скажи ему, что я согласен… Пусть развяжет меня, – сказал капитан.
Платон уставился на него в оторопи.
– Пусть он меня развяжет, – громко и резко повторил капитан и дёрнулся спиной, показывая Абу-Накаду свои руки, связанные сзади. Тот понял всё и без Платона, который по-прежнему не произносил ни звука, а только с безмерным потрясением, явно что-то пытаясь понять, всматривался в капитана.
Абу-Накад отдал приказ своему воину. Воин неторопливо, с гулким стуком, спустился по ступенькам, подошёл к капитану, вынул из ножен клинок, перерезал верёвки и ремни, связывающие капитана, и так же медленно вернулся назад, к двери. Капитан встал и с наслаждением принялся растирать затёкшие кисти рук, искоса поглядывая на Абу-Накада. Абу-Накад, не отрываясь, с выжидающей усмешкой глядел на него сверху вниз и молчал. Капитан сделал к нему шаг.
– Он всё равно нас не отпустит! – крикнул ему Платон по-английски.
– Я знаю, – коротко, не глядя на Платона, бросил капитан и сделал ещё один шаг.
Дальнейшее произошло очень быстро.
Капитан поднялся наверх, неожиданно подступил к воину, стоящему справа от Абу-Накада, и левой рукой, наружной частью плотно сжатого кулака, нанёс ему резкий удар в переносицу. Воин стал падать, густо заливаясь кровью. Правой рукой капитан выхватил клинок, висящий на поясе у воина. Шаг – и капитан оказался возле потрясённого, но успевшего закричать Абу-Накада, всадил коротко, сверху вниз, клинок в основание его горла и повернул, вырывая. Абу-Накад захрипел и повалился на капитана, исходя кровью. Капитан бережно, словно стараясь не запачкаться кровью ещё больше, положил Абу-Накада на площадку и через секунду оказался внизу возле Платона.
– Пойдём отсюда, – сказал он ему, перерезая его верёвки.
Но за дверью уже бежали – топот ног по каменному коридору угрожающе нарастал, приближаясь. В камеру ворвалась стража и, спотыкаясь о лежащие на площадке тела, хлынула вниз.
Капитан ещё успел, стремительно поднырнув, всадить клинок в живот первому стражнику, но его окружили, смяли, на кулаках донесли до стены и повалили навзничь – он ещё вскидывался, вырывался, юлил, уходя от ударов, но его уже стали топтать сапогами, молча, старательно, без криков, только сладострастно и коротко ухая. Капитан, прикрывая живот, глянул в сторону Платона.
Платон, сбитый с ног, отползал в угол и, силясь на подламывающихся руках встать на четвереньки, опирался на пол головой в растрёпанной чалме, потом он сумел повернуться искажённым чёрным лицом к капитану и посмотреть на него сквозь частокол молотящих его ног: прямо в расширенные зрачки капитану вонзился взгляд кровянистых, широко раскрытых, невыразимо страшных глаз Платона, рот которого беззвучно зевал, как у рыбы, выброшенной на берег. Раздался противный капустный хруст, ещё и ещё… Платон всхлипнул и вытянулся на полу плашмя. Капитан опять вскинулся, пытаясь рвануться к нему, но нарастающая волна острой боли огнём прошлась по его груди, звенящими иглами смертного холода вонзилась в глаза, в мозг, в уши и тошной мукой покатилась вниз – в живот и в пах. Капитан упал.
Его схватили за ноги и потащили наверх по лестнице: он ещё рвался, голова его билась по ступенькам, и он ещё пытался приподнять её, стараясь скрюченными, мокрыми от крови пальцами вцепиться в ускользающую из-под него лестницу, он ещё выворачивал шею, в надежде разглядеть Платона, которого натужно волокли сзади, потом он ударился головой, что-то хрустнуло у него в черепе, что-то засверкало, заискрилось в глазах, потом он услышал, как хрястнули двери под напором протискивающихся тел, резкий запах гниющих речных устриц ударил ему в нос, он захлебнулся кровью и потерял сознание.
****
Эта женщина появилась у капитана в темнице на второй день.
Он уже очнулся, но лежал без сил на полу, на какой-то грязной, пропитанной ссохшейся кровью соломе. Одета женщина была по-мавритански – на её лице, закрытом бирюзовым покрывалом, были видны только глаза, всегда опущенные к полу. Она приносила с собой еду, целебные снадобья и воду, чтобы обмыть ему раны, и в этой воде было всё дело, точнее не в воде, а в руках женщины.
Эти руки скоро стали сводить капитана с ума. Сначала он был настолько избит, так изувечен, так духовно раздавлен, что почти не обращал внимания на то, что эти руки с ним делали, даже когда они трогали его стыдный орган, но скоро, по мере выздоровления, он уже стал ждать появления мавританки. Он уже мог садиться, и он садился, привалившись к стене, и ждал урочного часа, вожделея её нежные руки. Он уже жаждал их, он жаждал их дрожи, их едва заметного трепетанья. Он ничего не знал в ней другого, кроме этих рук. Он не слышал её голос, не знал, сколько ей лет, он даже лица её ни разу не видел, – только глаза, серые, строгие, но всё же подёрнутые страстью, – это он сумел заметить, потому что страсть утаить невозможно, её невозможно скрыть… Её никогда не скрыть.
Мысль о Платоне первое время не давала капитану покоя, но потом он затолкал, засунул её на самое дно своего сознания, своей души. Более того, к нему почему-то скоро пришла уверенность, что с Платоном как раз всё в порядке, что с Платоном – всё хорошо, и как обычно, капитан не знал, откуда ему это известно… Он полностью погрузился в свои мысли о незнакомке.
Им поминутно, в течении долгого дня, овладевали то страх, то стыд, то безрассудный, без всякой меры, оптимизм, то такое же безмерное, безрассудное отчаяние… Он ходил, прихрамывая, по своей темнице, разговаривая сам с собой и сам себе отвечая, он сам себе давал обеты и сам возносил себя на вершину счастья… Через полчаса всё повторялось в той же мере, но с обратным знаком – он погружал себя на самое дно отчаяния, сам себя опровергая, и сам, разуверившись, отметал свои обеты прочь.
«О, великий зов крови, где ты настиг меня», – думал он, на секунду трезвея, и лицо его тогда становилось растерянным и отрешённым… Я думаю о незнакомке! И это – кровь моя, бушующая, стремительная, сокрушающая всё на своём пути кровь, она сметает все преграды, все барьеры… Это её трепетанье, её гулкий, ослепляющий пульс, бурление её таинственных веществ, брожение её непознанной, изощрённо-животной формулы, которая заставляет меня дрожать и выгибаться в томлении к женщине, которой я совсем не знаю. И сердце моё стучит безумным боем, и я лелею, боготворю мою любовь и тут же оскверняю.
Какой слюнявый бред!.. Род душевной болезни!.. Вид полового извращения!.. Я просто давно ни с кем не бился в любовной судороге!
Он злился на себя, злился смутно и странно. Но никогда в жизни! Никогда в жизни его сердце не колотилось так – повсюду во всём теле в один и тот же миг. Он умирал без незнакомки! И если бы до конца своих дней его оставили в этой темнице, он ничего бы не желал для себя другого и ни о чём бы не мечтал так страстно, как видеть её у себя каждый день.
Где-то ближе к урочному часу слух его обострялся неимоверно, и он начинал ловить шум её шагов за дверью, в галерее. Он ждал её. Вот и сегодня, наконец, дверь с лязгом отворилась, и она появилась на пороге.
Замри, сердце, не торопи секунды!.. Ради всего святого!
Она принесла с собой корзинку с едой и водой, как всегда. Как всегда, молча, не поднимая глаз, разложила еду перед ним, и стала ждать, когда он поест. Он уже настолько окреп, что не нуждался в протираниях, которые она раньше делала ему, но всё его тело мечтало о них… Бешеный пульс крови бился в его ушах. Руки дрожали.
Когда время посещения пришло к концу, женщина встала с колен и направилась к двери.
Он шагнул к ней, опережая, и загородил дорогу, поставив руку ладонью на стену, вторая рука его была опущена и висела, как подбитая – он не смел поднять эту руку, чтобы коснуться её, он, казалось, не смог бы поднять вторую руку даже за все сокровища мира. Они стояли рядом так близко, что он чувствовал ноздрями её запах – чужой, пряный. Он склонил голову и прикрыл веки, потом повернулся и искоса глянул на неё глазами, полными пьяной, затуманенной, хмельной поволоки.
– Я хочу тебя, – прошептал он ей без всякой надежды, что она поймёт. – Я подыхаю, так хочу тебя!
Она молчала. Веки её опустились и затрепетали. Она двинулась обойти его.
– Не уходи! – рванувшись, подступил он к ней. – Одного только прошу: продли моё блаженство… Не уходи!
Он взял её за локти, и всё в нём задрожало: он готов был отдать много, много лет своей жизни за одну только такую вот возможность коснуться её. Он потянулся к ней подбородком и, глядя пристально в глаза, чуть слышно выговорил голосом низким, тёплым и обволакивающим, как роскошный мех:
– Рядом с тобой я умираю… Я умираю от упоения каждой нашей встречей… Я словно пью по капле сладкий яд, и он заполняет мою плоть, мой мозг, всю мою душу… Я весь наполнен, я весь отравлен тобой!
Серые глаза женщины посмотрели на дверь. Пустая корзинка с глухим стуком выпала из её рук и покатилась по полу.
– Ты не можешь так уйти! – вскрикнул он и отчаянно, мучительно застонал.
Она потянулась от него, выворачиваясь плечами, и погасила рукой, всеми пальцами, огонь масляного светильника.
****
Когда Марианна через маллама Ламина связалась с мистером Трелони, она сообщила, что за Платона разрешено было внести выкуп: сумма была не маленькая.
Про капитана того же она сказать не могла… Капитана почему-то не отпускали. Мистер Трелони попросил её удвоить предлагаемую сумму выкупа за капитана и бросился на шхуну, чтобы добыть деньги, продав часть груза, а если потребуется, то весь груз.
Через несколько дней Марианна пришла на постоялый двор и сообщила, что капитан отказывается покидать стены своей темницы. Причину этого решения она назвать не могла. Она сказала только:
– Он передал через моего человека, что не хочет бежать из крепости.
– Как не хочет? Но почему? – вскричал мистер Трелони.
– Я не знаю, – ответила Марианна. – Вот его записка.
Мистер Трелони с жадностью схватил сложенный клочок бумаги. Рукою капитана там было написано: «Оставьте меня здесь. Уходите домой немедленно». Дальше шли прощальные строки, посвящённые жене и детям. Мистер Трелони опешил.
– Он сошёл с ума, – констатировал доктор Легг, когда в свою очередь прочитал письмо. – Его надо немедленно спасать!
– Да, его из крепости надо вытаскивать, – сказал Платон. – Осталось только решить, как мы проберёмся в крепость… И желательно без боя.
Тут неожиданно со своего места заговорил маллам Ламин.
– Послушайте меня, – быстро проговорил он, волнуясь. – Я уже всё продумал… Я выпущу рабов, находящихся из крепости! Солдаты гарнизона примутся их ловить, начнётся неразбериха, паника, и вы спокойно пройдёте внутрь крепости.
Наступила тишина.
– Это может сработать, – сказала Марианна.
– Конечно, это сработает! – воскликнул проводник, чёрное лицо его сияло радостью. – И я выпущу на свободу своих братьев!.. Я так давно мечтаю об этом! Наконец, этот момент настал!
Маллам Ламин поднял кверху свои тонкие длинные руки и потряс ими, было видно, что он страшно доволен собой, просто счастлив.
– А как вас впустят в крепость, мастер? – спросил у него мистер Трелони.
– О, французский гарнизон отлично осведомлён обо мне, – ответил проводник и скромно потупился. – Я сейчас же пойду туда.
– А я отправляюсь на корабль отбирать матросов, – сказал Платон и спросил: – Доктор, вы со мной?
– Да, конечно, мне тоже надо подготовиться! – воскликнул доктор Легг.
– Капитан Грей, как вы? – спросил Платон у Марианны.
– Я со своими людьми, как стемнеет, буду ждать вас у входа в форт, – ответила Марианна и, тонко улыбнувшись, добавила: – Штурман Линч!
Платон, словно не заметив её иронии, утвердительно кивнул. Потом он сказал сквайру:
– Мистер Трелони, на закате вы должны ждать нас на берегу у больших скал.
Сквайр молча склонил голову.
****