Один из воинов, видимо предводитель, поднял к голове согнутую в локте руку ладонью к виску, и когда вокруг колодца наступила относительная тишина, сказал громовым голосом:
– Вы не можете пользоваться этой водой… Этот колодец принадлежит нашему дьямму18!
У колодца поднялся надсадный гвалт. Караванщики кричали и надвигались на всадников, верблюды которых шарахались, прядали короткими ушами и скалили рыжие зубы, внося ещё большую сумятицу в происходящее. Вновь прибывшие воины принялись спешиваться и отводить своих верблюдов от колодца в сторону. Потом воины опять возвращались и вставали плотной толпой вокруг колодца.
Маллам Ламин повернулся к капитану и произнёс горестно:
– Это очень старый колодец. Никто уже не помнит, кто его построил… А сейчас засуха, нигде нет воды. Племена кочуют в поисках колодцев… Но когда к колодцу, который ты считаешь своим, приходит чужое стадо или другие люди, твой скот может остаться без воды. Вот и происходят драки.
Шум спора, между тем, нарастал. Маллам Ламин вдруг шагнул от капитана в гущу толпы и закричал, стараясь перекричать толпу:
– Этот колодец был всегда для всех! Все могут пользоваться этой водой!.. И никто не имеет права присваивать её!
Его поддержали караванщики, которые требовали:
– Пусть скажет гриот!.. Пусть нас рассудит!
Из толпы караванщиков вышел Ульд Абди: горько очерченный нежный рот его улыбался.
Подойдя к предводителю воинов, он звучно и веско сказал в моментально наступившей тишине:
– Есть колодцы, которые построили предки племени или группы племён, поэтому они – собственность этого племени… Существуют частные колодцы отдельных родов. Есть колодцы – пожертвования во славу Аллаха, которые выкопали набожные и, как правило, богатые и щедрые люди. Этот колодец вырыт во славу Аллаха! Вода в нём принадлежит всем путникам. Так было всегда!
Караванщики одобрительно зашумели.
Вперёд опять выступил предводитель чужих воинов. Опять подняв руку к голове и дождавшись тишины, он сказал:
– Этот колодец был выкопан моим предком! Я только на время разрешал всем пользоваться им… Клянусь Аллахом!
Сказав это, предводитель провёл большим и указательным пальцами правой руки вокруг рта. В толпе возмущённо закричали. К колодцу уже стянулись почти все караванщики. Абу-Накад со своими людьми стоял несколько в стороне и с интересом следил за развитием событий.
Англичане тоже наблюдали со стороны. Гриот приблизился к Платону и тонко улыбаясь, произнёс:
– Взывание к Аллаху не обязательно делает человека мусульманином. И этот Тунга, вождь большого дьямму, криклив и воинственен.
– Что же теперь будет? – спросил Платон.
– По всему видно, что Тунга не уступит нам колодца, – сказал гриот.
Скоро караванщики разбрелись по округе, стреножили верблюдов, встали лагерем и развели костры. Англичане тоже разбили свой лагерь. Покончив с приготовлением немудрящего ужина, они сидели у костра. Все молчали.
Словно рассуждая сам с собой, со своего места вдруг заговорил маллам Ламин:
– Очень хорошие колодцы строят люди из племени регейбатов… По тому, какие растения произрастают рядом, они чувствуют, что вода находится неглубоко… На озерцо или родник их могут навести кружащиеся на одном месте птицы или неожиданно налетевшие комары, мухи или стрекозы.
Проводник стих. Его умные глаза печально смотрели на огонь. Ему никто не ответил. Все угрюмо молчали.
– Регейбаты строят хорошие колодцы, – опять заговорил проводник. – Они обкладывают их камнем или обмазывают особой глиной, которая через какое-то время становится крепче камня. Такой колодец никогда не обвалится… А ищут они воду посредством раздвоенного прутика или сухожилия молодого петуха. Работают они босиком… Регейбат идёт и держит руки перед грудью ладонями внутрь, сжав «рогатку» так, чтобы она смотрела вверх. Он ходит туда-сюда по сахелю и когда приближается к нужному месту, прутик поворачивается вниз. Иногда прутик поворачивается с такой силой, что даже ломается или сдирает кожу с ладоней. Иногда у регейбата бывает щекотка в ступнях ног, иногда наступает удушье, или руки дрожат, или лицо дёргает. И не только регейбаты, многие народы так ищут воду… Туареги-кочевники говорят: жизнь человека – дорога, его родители – колодцы.
– Прямо чудеса какие-то, – сказал мистер Трелони и спросил, больше для того, чтобы отвлечь проводника от грустных мыслей и самому отвлечься: – А во что верит ваш народ, маллам Ламин? Ну, кроме ислама, конечно.
Словно обрадовавшись, проводник очень старательно стал рассказывать:
– Мы верим в Бога, который отдалён от людей и не касается их жизни, но имеет власть над жизнью и смертью каждого человека. Он награждает за добро и наказывает за зло… Он создатель мира и всего, что в нём существует. Бог – это совершенство, которое не может причинить человеку зло, поэтому он не нуждается в жертвоприношениях из вещей, которые сам же и сотворил.
А ещё мы почитаем умерших предков, которые важнее всех остальных духов, потому что они дают нам благополучие или отнимают его… Многие болезни и беды являются наказанием предков, а внезапная смерть – это когда предки кого-то хотят видеть, чтобы наказать за недостойное поведение. А посредниками между живыми и предками являются правители и вожди. Они обращаются за помощью к духам предков, которых уважают и почитают, не как божества, а как старших. Мы называем умерших предков – «живыми мёртвыми».
Маллам Ламин замолчал и опять посмотрел на огонь костра. Да и все сейчас смотрели на костёр, словно хотели что-то в нём высмотреть.
– Ещё мы верим в божества, которые посредники между богом и людьми, – опять заговорил проводник тихим, надломленным голосом. – И места обитания этих божеств – это реки, деревья, скалы и холмы. Помимо «природных» божеств существуют боги, которые жили реально и были раньше людьми, правителями или героями.
Ещё мы верим в сверхъестественное родство людей и определённых животных – леопардов, буйволов, крокодилов, некоторых змей и птиц, а иногда даже растений. Такое животное или растение, являясь тотемом племени или рода, особенно почитается. После совершения тайных обрядов эти тотемы передают воинам свою силу, ловкость, хитрость и коварство.
Верим мы также в талисманы, амулеты и обереги, а ещё в магию и ведовство. Ведуны обладают враждебной силой, способной наводить порчу на людей, приносить им несчастья и болезни. Однако некоторые народы различают злых ведьм и добрых. Ведовской силой можно заразиться, если искупаться в реке, в которой омываются ведьмы, перед тем, как вернуться домой с ночного шабаша. Ещё ведьма может подарить свою силу в виде бус, куска ткани, яйца или пальмового ореха тому человеку, к которому она испытывает симпатию. Обычно она это делает незадолго до своей смерти, чтобы сила ведовства не исчезла и продолжила существовать всегда.
После такого длинного рассказа проводник, голос которого хрипел и садился почти до шёпота, остановился и надолго замолчал.
– Подождите, мастер Ламин, – вдруг сказал капитан. – Получается, что вы во всё это верите?
– Ах, достопочтимый муаллим, я в это не верю! Я это знаю, – ответил маллам Ламин и устало продолжил свой рассказ: – Я знаю, что во время сна душа ведьмы или ведуна покидает тело и вместе с другими душами ведьм и ведунов собирается в лесу, чтобы похищать души людей, устраивать шабаши, а утром опять возвращаться в своё тело… Ещё души ведьм могут превращаться в животных, насекомых и птиц… Но если животное погибает, то с ним вместе погибает и ведьма… Ведуньи и ведуны могут путешествовать на паутине по земле, в скорлупе орехов – по воде, и как птицы – по воздуху.
– И откуда вы это всё про ведьм знаете? – с вызовом спросил доктор Легг.
– Пользу зада познают, когда нужно садиться, – улыбнувшись, произнёс маллам Ламин. – Когда появляется нужда в ведунье, тогда сразу становится ясно – что такое ведунья и что она может.
– Ну и что же она может? – спросил доктор Легг: глаза его горели азартом, он уже выпрямился и подался вперёд, собираясь вступить в спор о предмете, всегда волнующем его необычайно.
Маллам Ламин ответил доктору мягко, словно разговаривая с ребёнком:
– Яд… Яд является самым опасным оружием, который применяет колдун или ведунья, чтобы покарать кого-нибудь… Кроме смертельных, колдунам известны яды, вызывающие внутренние болезни, бессонницу, сумасшествие, страх, ненависть. Причём ядом колдун может отравить врага, прикоснувшись к нему рукой и даже посыпав ядом тропу, по которой идёт враг.
Доктор Легг возмущённо зафыркал носом.
Вдруг заговорил Платон, до этого молчавший, по своему обыкновению:
– Но если такие факты действительно есть, то современная наука пока объяснить это не может.
– Ах, что такое наука? – воскликнул сквайр и сам же ответил: – Это всего лишь одна из форм человеческого воображения… Мы что-то придумываем там, и сами верим, и заставляем верить других своим фантазиям.
– Нет, – заспорил капитан. – В науке стараются избавиться от элементов веры. Этим наука и отличается от религии. Если учёный имеет возможность экспериментально проверить какое-то утверждение, то он его проверяет. И тут уже ценится знание истины, а не то, соответствует ли эта истина его прежним верованиям или нет… А священника в эксперименте устраивает только такой вариант проверки, который подтверждает его верование.
Капитан сказал и отвернулся от костра, почему-то сразу потеряв интерес к разговору. Его глаза, не отвыкшие ещё от света, пытались что-то рассмотреть в ночи, но не видели ничего.
И вдруг ему представилось ведро. Оно почему-то появилось, буквально материализовавшись в его сознании, прямо перед глазами. Ведро было самое примитивное, кожаное – просто большой кусок коровьей или верблюжьей кожи с отверстиями по краю, и к этим отверстиям привязывались верёвки, дальше соединяющиеся в одну. Такое ведро трудно было поднять наверх из колодца, не расплескав воду. Вот вода и плескалась из этого ведра через край, падая вниз звонкими, упругими и, даже на взгляд, восхитительно студёными струями. Капитан моментально вымок под этими струями, словно он вышел под сильный ливень без плаща…
Капитан оцепенел в оторопи, он ощущал себя только по частому биению пульса. Когда эта странная оторопь с него сошла, он зябко передёрнул плечами, подумав, что только что попал в олибу…
Он провёл рукой по лицу, мокрому и скользкому от дождя, а может быть от холодного пота, который неожиданно пробрал его, повернулся к костру и скомандовал «отбой».
****
Утром следующего дня небо на востоке обложили тучи.
Всех в караване охватило лихорадочное волнение, все посматривали на тучи и говорили только о дожде, ожидая юго-восточный ветер – с неба просто глаз не спускали.
– Сегодня дождя не будет, – сказал капитан Платону.
– Точно? – спросил Платон.
– Мне так кажется, – ответил капитан. – А вот почему мне так кажется…
– А почему – ты не знаешь, – Платон, задумчиво глядя на капитана, досказал за него его любимую фразу.
– Но вода будет, если ехать на юго-восток, – сказал капитан и, прищурившись, определил расстояние: – Полдня пути.
Помолчав немного, Платон согласно кивнул:
– Надо съездить туда и проверить. Караванщики ещё будут стоять здесь у колодца… Ждать чего-то. Мы их предупредим, что едем за водой.
Капитан, Платон и два матроса стали собираться в дорогу. Маллам Ламин оставался в караване вместе с доктором Леггом, мистером Трелони, остальными матросами и абидами Платона.
– Там, куда вы едите, господин, есть колодец, но совсем старый колодец, – сказал проводник Платону. – Совсем заброшенный… Уже много-много лет в нём нет воды. Ни капли.
– Посмотрим… Надо проверить, – деловито ответил Платон.
Совершенно неожиданно поехать с принцем Фарахом к заброшенному колодцу собрался гриот.
– За караван не бойтесь… Они без нас не уйдут, – сказал он про караванщиков и усмехнулся. – Не посмеют… Меня побоятся.
Скоро капитан, Платон, матросы и Ульд Абди, вытянувшись цепью, тронулись в сторону от каравана. В караване их проводили недоуменными взглядами, но в глазах некоторых караванщиков всё же можно было прочитать надежду.
Верблюды мерно зашаркали по местности с плотно утрамбованной землёй и гравием, которая скоро сменилась местностью, покрытой песком и обломками скал – одни скалы растрескались, но не совсем ещё осыпались, другие, осыпавшись, превратились в совершенно плоскую поверхность, по которой ветры гоняли всё тот же песок, третьи напоминали выветренные песчаными бурями странные изваяния, готовые, казалось, осыпаться, если к ним прикоснёшься. Пейзаж разнообразили только дикие животные на горизонте: один раз это была стайка кабанов, непонятно по какой причине забредшая так далеко на север, второй раз гриот заметил медленно трусившего гепарда. Солнце светило ослепительно и жарко, как в дни творения, когда оно только что народилось. Дождя в этот день не было, как и предсказывал капитан.
Колодец они нашли без труда. Возле него сиротливо лежал котелок-далла, забытый кем-то давным-давно. Колодец был круглый и невысокий, отверстие его закрывал плоский камень округлой формы. Когда Платон с помощью матросов отодвинул его, гриот спустил вниз ведро, которое они предусмотрительно взяли с собой. Ведро было самое простое – просто большой кусок верблюжьей кожи, к краю которой были привязаны верёвки. И наверх это ведро поднималось тяжело – вода из него плескалась через край, падая вниз звонкими и радостными струями. Все напились по очереди этой воды, которая была удивительно хороша, и напоили верблюдов.
Они разбили лагерь и стали готовить ужин. Неожиданно солнце потускнело, подёрнутое мутной пеленой, а горизонт скрыла маленькая тёмная туча, которая быстро увеличивалась. Поднялся ветер, он задул порывами, сильными и горячими.
– Собирается песчаная буря, – сказал гриот, плотнее закутываясь в свой тагельмуст. – Идёт песок. Всю жизнь мы дышим им, едим его и даже пьём. Песок наступает… Со временем он засыплет всё.
Было так душно, что земля и воздух не остывали, они не смогли остыть даже к вечеру. Тучи жгучего песка понеслись по воздуху. Утонув в вое и свисте ветра, пропали, казалось, все земные звуки, и с этим воем сам окружающий воздух поднялся кверху и улетел красноватой, бурой мглой, уже совершенно закрывшей горизонт и небо.
День померк. Стало трудно дышать – задыхались и люди, и верблюды, которые отчаянно ревели, падали на колени, вытягивая головы к земле, словно стараясь зарыть их в песок. Мириады жгучих песчинок нещадно секли всё вокруг. Они показались капитану всполохом огненного вихря, когда коснулись его незакрытой руки. Капитан постарался глубже зарыться в покрывало и вжаться под бок к своему верблюду.
Скоро ему стало казаться, что смерть от удушения песком неизбежна – сердце его стучало немилосердно, голова мучительно болела, рот, нос и глотка высохли, потоки сухого воздуха, проникая под покрывало, обжигали воспалённую кожу всего тела. Жажда одолевала.
Буря неистовствовала почти всю ночь. На рассвете следующего дня буря стихла, но в воздухе продолжала висеть взвесь пыли, густой и мелкой, как сухой туман. Неожиданно в их лагерь забрела газель. Стройное, длинноногое рогатое животное какое-то время потерянно ходило между верблюдами и людьми, оно словно искало что-то.
– Странная газель, – сказал капитан. – Она не больна?
– Нет, она просто заблудилась, – ответил гриот. – После песчаной бури, когда песок вот так висит в воздухе, животные тоже теряются и не находят себе места.
Платон потянулся, было, за мушкетом, но капитан сказал, останавливая его:
– Жалко её, пусть идёт.
Газель ушла. Пыль потихоньку оседала, и капитан велел собираться в обратный путь. На закате они вернулись в караван, который моментально облетело известие о найденной в заброшенном колодце воде. Платона и капитана везде встречали глубокими поклонами и радостными приветствиями.
Утро следующего дня встретило бредущий караван голубым бесконечным небом и нарастающим зноем. На полуденный привал караван расположился уже возле старинного колодца.
Здесь старшим караванщиком было решено провести на отдыхе пару дней.
****
Вечером этого же дня, после намаза, когда все расселись возле маленького костерка, маллам Ламин опять стал рассказывать англичанам в своей очень мягкой, приятной манере новую сенегальскую легенду.
– У тамаринда19 густая тень, – начал он. – Такая густая, что через его листву редко проникают лучи солнца. Но зато иногда меж его ветвей среди бела дня можно увидеть звёзды… А ещё это дерево часто навещают духи – и добрые, и злые. Иногда человек сходит с ума и начинает петь и кричать. Значит он увидел на тамаринде тех, кого люди не должны видеть… Или даже, не дай Аллах, он оскорбил существо из другого мира. А все знают, что оскорблённые духи стерегут обидчика в тени тамаринда и отнимают у него рассудок… Так было всегда со времён Н'Диадиана20.
Неожиданно к костру англичан пришёл Ульд Абди.
– Завтра Абу-Накад уедет за новыми невольниками к своим вассалам в племя «келль улли», «овечьим людям», за ежегодной данью, – сообщил он. – Племя тут недалеко кочует. В обмен на защиту племя предоставляет Абу-Накаду дань зерном, скотом и невольниками. Для нас это очень хорошо. У нас появилась возможность благополучно выкрасть девушку и мальчика.
Капитан, Платон и джентльмены стали обсуждать с гриотом их дальнейшие действия.
– Во-первых, мы не знаем, сколько женщин в шатре. Кроме Марьям там может быть ещё, как минимум, одна невольница. И она может поднять тревогу. Во-вторых, шатёр охраняется, – сказал капитан и, покривившись, добавил: – Как мы избавимся от стражника?
Все замолчали, боясь первыми высказать ту неприятную, страшную мысль, которая, наверняка, всем пришла в голову. Платон пристально посмотрел на капитана. Тот не поднимал глаз.
– Стражника надо чём-то отвлечь, – наконец, не очень уверенно пробормотал мистер Трелони.
Опять наступило красноречивое молчание.
– Я знаю, чем отвлечь стражника, – неожиданно вступил в разговор маллам Ламин.
Всё это время он внимательно слушал и молчал, чуть прикрыв умные глаза веками, напоминающими тонкий старый пергамент. Все тут же встрепенулись и с удивлением, и надеждой посмотрели на проводника.
– Мы займёмся со стражником обменом! – объяснил тот.
– Обменом? – оживился капитан.
– Да, господин… Мы будем с ним меняться, – подтвердил проводник, отрицательно покачав головой. – А это дело очень увлекательное, даже азартное. Особенно для человека, знающего в обмене толк. А многоуважаемый стражник, по всему видно, в этом толк знает, потому что носит на своей груди очень занятный амулет. Я буду его у него выменивать.
– А на что выменивать? На деньги? – спросил Платон.
Маллам Ламин утвердительно покивал, многозначительно улыбнулся и сказал, уже вставая:
– Нет, на деньги он не польстится… Уж скорее на раковины каури21. Или на скот… Годовалую овцу в августе, двухлетнюю корову в сентябре и двухлетнего верблюда в ноябре. Такое разделение по месяцам принято потому, что именно в это время эти животные хорошо откормлены и имеют наибольшую ценность. Цена отощавшего в засуху скота не может быть равна цене скота, откормленного на сочном пастбище.
Тут маллам Ламин со значением поднял кверху тонкий указательный палец и ушёл в шатёр. Скоро он принёс к костру довольно объёмистый мешок и неспешно достал оттуда кипы каких-то листьев, стеблей и корявых корешков, многочисленные маленькие мешочки то ли с неведомыми порошками, то ли с чудодейственными семенами и ещё что-то таинственное, по виду напоминающее разрезанные пополам высушенные большие плоды непонятных растений. Потом двумя основательными кучами он аккуратно разложил стопки сушёных ящериц: тёмные – отдельно, а светлые – отдельно. Хвосты хамелеонов он медленно выкладывал по одному, словно любуясь ими.
В самом конце он очень осторожно достал какую-то чёрную, довольно длинную изогнутую трубку, благоговейно положил её рядом со стопками ящериц и сказал весомо:
– Никогда не знаешь, что может привлечь мужчину! Я предложу на обмен всё, но не сразу, конечно… И что-нибудь из всего этого стражника обязательно да прельстит.
Заинтригованный доктор Легг подошёл поближе, сел на корточки и, протянув руку к чёрной трубке, спросил:
– А это что такое?
– Это хвост обезьяны, многоуважаемый табиб, – ответил проводник.
Доктор отдёрнул руку.
– Твою мать! – вскрикнул он, вскакивая. – А хвост-то зачем?
– Надо, – ответил маллам Ламин: глаза его на запрокинутом к доктору чёрном лице светились звериным лукавством.
– А что в мешочках? – не удержался от вопроса заинтригованный сквайр, он, не отрываясь, как завороженный, смотрел на разложенные предметы.
– Очень ценный ингредиент для тайных снадобий, – ответил проводник и улыбнулся. – Это сушёные глаза хищных птиц. Я захватил их с собой для продажи.
– А что в этом калебасе? – опять спросил сквайр.
– Это порошок, который поможет покорить любую красавицу, – совершенно серьёзно ответил проводник.
Доктор Легг громко фыркнул.
– Как бы там ни было, уважаемый мастер Ламин предложил интересное решение, – сказал капитан.
Скоро план совместных действий на завтрашнюю ночь был выработан. Прощаясь, Ульд Абди сказал Платону:
– Я очень рассчитываю на тебя и твоего храброго муаллима, принц Фарах.
Платон кивнул и перевёл эти слова капитану, который тоже молча кивнул.
Этой ночью капитану приснился сон: он хотел во что бы то ни стало попасть туда, куда стремились все эти толпы людей, которые, обтекая его со всех сторон, шли и шли в одном направлении друг за другом. В этих людей он не всматривался и даже не видел их, он просто знал, что все идут туда же, куда шёл он сам. Справа от него тянулся только что возведённый невысокий парапет. Парапет был бетонный, только капитана удивляло, что из этого парапета торчит арматура, тонкая, частая и угрожающая. «Наверное, ещё не успели спилить», – подумал он и неожиданно остановился, наткнувшись на огромную кучу земли, надвигающуюся на него.
Он поднял голову.
Чудовищной высоты грейдер, у которого впереди вместо отвала с ножом были длинные шнеки, медленно наползал на него и тащил впереди себя на вращающихся горизонтальных шнеках гору мокрой земли, двигаясь оттуда, куда он так стремился. Капитан застонал и попробовал обойти эту гору слева – слева двигался на него другой такой же грейдер, огромный, исполинский, ржаво-грязный, с совершенно заляпанным ветровым стеклом, и мотор грейдера страшно гремел, и шнеки его жутко вращались, с хрустом проворачиваясь и проворачиваясь, и отталкивая от себя эту неприятную, тяжёлую даже на вид, сырую рыжую глину, пихая её на капитана, надвигая её на него и словно стараясь завалить его этой глиной с головой.
Капитан отпрянул, попятившись. Прохода не было…
Он проснулся с острым, просто звериным чувством, что так тщательно спланированный ими побег очень опасен. Он открыл глаза, откинув аббу, сел в оторопи и посмотрел по сторонам.
Было холодно. Чернейшую ночь Сахеля пронзали иглы звёзд и колючий свет луны. При этом свете каменистая земля в обрамлении глухих теней, отбрасываемых уступами низких, стелящихся скал, казалась сияющей и серебристой. Присмотревшись, капитан различил в тени скал десятки жёлтых глаз, глядящих на него. Он захлопал в ладоши. Горящие глаза исчезли. Капитан встал и подошёл к вахтенному Смиту, сидящему у едва тлеющего костра.
– Уж как я боюсь этих шакалов, – пожаловался вахтенный. – Сидят и смотрят часами. А то начнут тявкать, выть или рыдать сдавленно. Или вопить.
Капитан немного поговорил с вахтенным, а потом снова лёг. Утром он никому о своём предчувствии не сказал, потому что отменять план похищения и побега было поздно.
Но больше потому, что он не мог подвести гриота Яхью ульд Абди, который надеялся на него.
****
Следующий день у капитана и всех англичан прошёл в подготовке к побегу и отдыхе.
Вечером никто спать не ложился. Все сидели у костра и неспешно обсуждали последние детали. Наконец, назначенное время пришло. Капитан с Платоном ушли от костра первыми. Доктор Легг стал располагаться основательнее – ему было поручено караулить лагерь. Чуть позже мистер Трелони, маллам Ламин и двое матросов, которые несли объёмный короб, сейчас лёгкий, направились в сторону шатра с невольницами, старательно обходя стоянки других караванщиков.
Вокруг них в ясном свете луны мертвенно проступали густые кустарники и низкорослые деревья. Было тихо. Эту тишину вспарывал время от времени всхлипывающий вой гиены: сначала протяжное, на одной ноте «у-у-у», затем внезапное повышение тона и резкое обрывистое «уп», как будто кто-то неожиданно затыкал гиене рот. Проводник уверенно вёл за собой мистера Трелони и матросов по стоянке сонного, безмолвного каравана.
Маллам Ламин стал кланяться стражнику всем своим длинным телом издалека, ещё на подходе к шатру. На всякий случай сквайр не преминул сделать так же. Наконец, они подошли и огляделись – перед входом в шатёр, подсвеченным светом масляной лампы, на ковре-килиме сидел дородный человек и приветствовал их.
Это был стражник Салон, охраняющий шатёр с невольницами. Приглядевшись в полутьме, мистер Трелони заметил на груди у него висящий на бечёвке корешок. Матросы бережно поставили свой короб перед стражником. Маллам Ламин торжественно достал из короба свой мешок и величественно махнул матросам рукой. Сквайр и матросы с коробом бесшумно и быстро отошли за шатёр.
Проводник, между тем, тихо сказал:
– Уважаемый Салон, вы мне окажете большую честь, если взглянете на мои безделицы.
Тут маллам Ламин открыл мешок и разложил перед взором стражника свои многочисленные раритеты. После этого он стал сдержанно, едва слышным голосом расхваливать их достоинства, детально касаясь того, где и по какому случаю они попали в его руки. Мистер Трелони стоял за шатром и прислушивался к ночной тишине, страшась шума тревоги.
Юнга Уилл и Марьям совершенно бесшумно вылезли через разрез в задней стенке полотняного шатра, сделанный Платоном и капитаном. Матросы сразу посадили юнгу в короб, прикрыли крышкой и унесли вслед за мистером Трелони в английский лагерь. Ульд Абди повлёк Марьям за собой за руку. Бесшумные, как тени, капитан и Платон скользнули за ними в заросли, где среди невысоких деревьев были спрятаны их верблюды с оружием, водой и провизией.
Всё это время перед входом в шатёр маллам Ламин, не переставая, расхваливал свои редкости. Наконец, он умолк.
– Нет, этого всего недостаточно, уважаемый, – сказал стражник, обильно потея то ли от напряжения, то ли от предвкушения: он обтёр рукой лоб, потом вытер обе потные ладони о свой выпуклый живот. – Мой амулет намного ценнее… Мне его дал сам нганга Нгуа, когда я посетил его в святилище грома.
Какое-то время маллам Ламин смотрел на стражника глазами, в которых даже самый неискушённый человек смог бы прочитать безмерное потрясение. Потом проводник, словно спохватившись, сказал церемонно, с поклоном:
– Достопочтенный Салон, вы совершенно правы.
Тут проводник встал, поднял свой бубу и снял с себя пояс, густо увешанный разными камешками, ракушками, козьими рогами и странными мешочками с неведомым содержимым. Опустив и поправив бубу, маллам Ламин потряс поясом перед носом стражника. При этом в мешочках что-то таинственно зашуршало. Глаза стражника сделались, как две маленькие влажные щёлочки, и эти щёлочки неотрывно смотрели на пояс.
– Я подарю вам свои гри-гри22, – внятным, доверительным шёпотом сообщил стражнику маллам Ламин. – Их я получил от могущественных машрикских23 колдунов… А ещё эти амулеты благословили потом святейшие марабуты Магриба24.
Стражник Салон был смят. Он торопливо потянулся руками к бечёвке своего амулета и, неловко зацепившись за тюрбан, рывком снял его.
– Обмен, конечно, неравноценный, – сияя в ночи блеском счастливых глаз, на всякий случай сказал стражник и протянул проводнику свой корешок. – Но я не могу отказать такому человеку, как ты, почтеннейший Ламин.
– Я ценю это, почтеннейший Салон, – ответил маллам Ламин, светски улыбаясь. – Да благословит вас Аллах!
****