На следующий день пути, ещё утром, в голове идущего каравана раздались гортанные крики, и караван постепенно остановился.
Скоро верблюды один за другим стали садиться. Погонщики спешивались и расползались окрест, выбирая удобные для себя места – караван явно вставал на дневную стоянку. Англичане тоже спешились. Матросы занялись устройством лагеря. Абиды Платона стали рассёдлывать верблюдов.
– Что-то сегодня рано остановились, господин, – сказал маллам Ламин Платону. – Видно, что-то случилось.
Платон посмотрел на небо. Солнце уже успело подняться высоко и стать раскалённым, белым, лохматым. Зной, несмотря на утренние часы, разливался по всему воздуху. Платон подошёл к ближайшему караванщику с вопросом. Караванщик ответил, сдержанно жестикулируя.
Платон вернулся к своим людям и объяснил:
– Мальчик-погонщик свалился с верблюда и что-то себе сломал.
Чёрное лицо Платона было бесстрастно.
– Сломал? – переспросил доктор Легг, он дёрнулся, словно порываясь встать, потом весь как-то осел телом и спросил, опустив глаза к земле: – А что он себе сломал?
– Какая вам разница, доктор? – строго спросил мистер Трелони. – Вы же не собираетесь, надеюсь, доводить здесь до всеобщего сведения, что вы врач? Вспомните Тортугу!
Доктор Легг посмотрел на сквайра глазами, в которых читалось страдание, поморгал растерянно и промолчал, отвернувшись.
– Я сейчас узнаю, что с мальчиком, – успокоил его Платон.
Широким шагом он пошёл в голову каравана, придерживая бубу и неспешно раскланиваясь с караванщиками. Через какое-то время Платон вернулся и сообщил:
– Мальчик сломал ключицу. Перелом со смещением… Врача в караване нет.
– А ты сам сможешь ему помочь? – спросил доктор.
– Доктор Легг, перелом тяжёлый… Я посмотрел, – ответил Платон. – Я не справлюсь, вы должны понимать. У меня же почти нет опыта.
Доктор Легг засопел, как обиженный медведь, и нахмурился. Его славное, доброе лицо выражало неподдельные боль и отчаяние. Он осторожно, краем глаза, посмотрел на капитана. Капитан, сидевший по другую сторону уже горящего костра, ответил ему твёрдым, жёстким взглядом голубых пронизывающих глаз. Доктор засопел ещё громче и потянулся под тагельмуст за своим рыжим бакенбардом, чтобы по старой привычке терзать его – бакенбард он не достал и в растерянности опустил руку. Какое-то время он молчал и вдруг сообщил всем:
– При выраженном смещении отломков ключицы возможно повреждение подключичной артерии и подключичной вены.
Потом он резко спросил Платона:
– Ты посмотрел?.. Внутреннего кровотечения нет?
– Мне показалось, что нет, – успокаивая его, ответил Платон. – Нет ни бледности кожи, ни слабости, ни холодного пота… На сколько я понял, конечно.
– А дыхание? – спросил доктор требовательно. – Он мог повредить себе лёгкое или плевру.
– Дыхательных расстройств тоже нет, – ответил Платон и перекинул с пальца на палец чётки, которые он перебирал правой рукой.
В сонной дремотной тишине джентльмены молча пили чай в тени шатра и смотрели, как чей-то верблюд-дромедар, вытянув худую пыльную шею, ощипывает листочки с ветвей соседнего дерева. Верблюд какое-то время мерно чавкал, потом неспешно удалился. Колокольчик на его шее задребезжал надтреснуто, постепенно стихая.
Доктор Легг спросил, не поднимая глаз:
– А пальцы руки двигаются?
– Двигаются, доктор, – безропотно ответил Платон и разморено смолк, только его руки чуть шевелились, перебирая чётки.
Переждав полуденный зной, караван опять поднялся и двинулся в путь за верблюдом старшего караванщика… Верблюды, ведомые им за собой в поводу, мерно шаркали ногами по иссохшей земле, и доктор Легг в который раз подумал, что от дремоты его удерживает только жара и страх свалиться с верблюда, логическим продолжением которого он являлся со своими ногами, раздвинутыми и спущенными по обе стороны седла.
Скоро ноги доктора затекли, и он стал искать возможность вытянуть их и положить верблюду на шею, которая постоянно, всю дорогу, назойливо торчала у него перед глазами. Наверное, верблюду это не понравилось, а может быть, он просто очень удивился, потому что, не останавливаясь, он покосился на доктора сквозь свои густые и длинные ресницы, чуть повернув голову с большим горбатым носом и этим напомнив доктору надменного и гордого араба. Доктор поспешил убрать ноги с шеи верблюда. Кончилось всё тем, что большую часть пути он проехал на своём верблюде по-женски, боком, свесив длинные ноги с одной стороны широкого верблюжьего бока.
Между тем утрамбованная ветром земля, невыразительно прорезанная кое-где «вади», – сухими руслами когда-то текших здесь рек, – опять перешла в песок. Изредка в плывущем мареве перед караваном вставали редкие деревья с сидящими на них хищными птицами.
Пейзаж тянулся однообразный. Один раз им встретились какие-то зверьки, напоминающие белок с пушистыми хвостами и белыми полосками на серой шкурке. Они маленькими стайками скакали среди сухой травы и колючих кустарников, заметая хвостами по песку свои следы. При виде каравана зверьки пришли в страшное возбуждение и принялись кричать, и кричали до тех пор, пока мимо них не прошёл последний верблюд.
К концу дня, на вечернем привале, когда джентльмены собрались у костра, маллам Ламин, не дожидаясь ничьей просьбы, начал рассказывать на своём хорошем английском языке.
– В нашем народе говорят… – лукаво начал он, остановился, загадочно посмотрел на мистера Трелони и повторил: – В нашем народе говорят: «Когда память идёт собирать сухие сучья, она приносит охапку по своему вкусу».
Все приготовились его слушать, даже матросы насторожились и стали придвигаться поближе. Мистер Трелони встал и торопливо нырнул в шатёр за своей путевой тетрадью для записей. Скоро он вернулся, сел, подвернув гумбаз13, и принялся быстро записывать. Наблюдая всеобщее замешательство, маллам Ламин довольно улыбался всем своим чёрным лицом и ждал, когда остальные рассядутся и затихнут. В этот момент вернулся Платон, ушедший к старшему караванщику за новостями, и сообщил, что мальчик-погонщик очень плох.
И тут доктор не выдержал.
– Но это же ребёнок, в конце концов! – сердито воскликнул он, покраснел, набычился и стал подниматься с колен. – Платон, веди меня к нему!
Доктор вбежал в шатёр, где лежали сумки отряда. Скоро оттуда раздался его гневный голос.
– Где моя сумка, мать твою? Чёрт знает, что здесь понавалено!.. И вообще! Какие-то долбанные пустыни!.. Какие-то грёбаные верблюды, с которых падают дети! Совершенно невозможно ничего найти!
Капитан, который всё это время сидел и кусал ноготь большого пальца руки, положенной на согнутую в колене ногу, стремительно встал, тяжело вздохнул и, закрыв лицо тагельмустом, прошёл в шатёр к доктору. Скоро он вышел оттуда с сумкой доктора в руках. Раскрасневшийся доктор Легг поспешно выскочил следом.
Капитан обречённо, исподлобья, глянул на Платона. Платон ответил ему понимающим взглядом. Мистер Трелони не спускал с капитана настороженных глаз. Матросы замерли по ту сторону уже совсем погасшего костра. Чернокожие абиды Платона стали вскакивать на ноги один за другим – Платон досадливо махнул на них рукой, чтобы сидели и не мешались, когда их не просят.
Доктор Легг потоптался на месте, неловко закрывая лицо тагельмустом, и решительно сказал:
– Платон, приготовься… Ты будешь мне ассистировать!
****
Они шли по лагерю: Платон и доктор Легг – впереди, капитан с сумкой доктора – за ними.
Платон торопливо наставлял доктора:
– Ещё раз напоминаю вам, доктор Легг, что согласно Корану, мусульмане обязаны отвечать на приветствие, используя не меньше слов, чем тот, кто приветствовал первый.
– Тогда нам надо обязательно поздороваться первыми, – сказал доктор. – Я много слов на арабском не знаю.
– Первыми тоже может не получиться, – ответил Платон. – Первыми должны приветствовать: старший – младшего, всадник – пешего, стоящий – сидящего, хозяин – слугу, отец – сына, мать – свою дочь.
– Тудыт-растудыт, как всё сложно, – недовольно буркнул доктор, насупившись. – Хорошо, что мы с тобой не мать и не дочь!
Тут Платон сказал:
– Всё, мы уже пришли.
И добавил со значением, оборачиваясь к капитану и доктору:
– Здесь рядом шатёр с невольницами… Видите?
Но доктор Легг уже ничего не видел – он смотрел на своего пациента.
Мальчик сидел, неудобно привалившись к верблюжьему седлу и наклонившись всем телом в сторону больной руки, которую он, прижимая к животу, придерживал другой рукой. Его отец, находившийся рядом с ним, при виде Мугаффаля Абу-л-Фараха, пришедшего к нему со своими людьми, встал. Между ним и Платоном последовал обмен приветствиями и пожеланиями, принятый в этих местах. Причём караванщик, пожав Платону руку, сделал, на взгляд доктора, красивый жест, быстро коснувшись своей груди у сердца кончиками пальцев правой руки. Платон ответил тем же. Капитан и доктор Легг поклонились и пробормотали неловко:
– Уа-алейкум ас-салям… И с вами мир!
Платон стал объяснять караванщику, зачем они пришли. Караванщик бросил короткий взгляд на сына, потом пристально посмотрел на доктора и вдруг стал цокать языком и отрицательно покачивать подбородком из стороны в сторону, как китайский болванчик.
«Отказал», – подумал доктор Легг, моментально вспыхнув и оглядываясь: кровь хлынула ему в лицо, он набрал воздуха в грудь, приготовившись спорить и уговаривать. К его удивлению караванщик с поклонами в его сторону попятился к мальчику и стал снимать с него повязку. Когда повязка была снята, доктор обомлел и какое-то время стоял с потрясённым лицом, потеряв дар речи.
– Что это такое? – вскрикнул он, наконец. – Что это они ему сделали?
– Кажется, доктор Легг, это компресс из верблюжьего навоза, – тихо сказал Платон. – Они тут так лечатся.
– Пусть снимут это немедленно! – опять закричал доктор, он обернулся к отцу мальчика и брезгливо затряс руками, показывая. – Немедленно, вы слышите?.. Немедленно!
– Я сам сниму, доктор, не кричите, – ответил Платон и присел перед мальчиком.
Когда доктор Легг осмотрел своего пациента, он приказал посадить его повыше, хоть на два верблюжьих седла. Мальчика посадили. Доктор зашёл к нему за спину, поднял кверху кисти рук, пошевелил пальцами, внутренне собираясь, и отрешённо посмотрел на караванщика, напряжённо застывшего перед ним…
…каждый травматолог знает, что ключица – это небольшая парная трубчатая кость слегка изогнутой формы, которая соединяет лопатку с грудиной, укрепляя тем самым соединения плечевого пояса. Ключица, как известно, расположена прямо над верхним ребром и служит опорой для лопатки и плечевого пояса, оберегая, таким образом, крупные сосуды подмышки и нервы этой области. Своим грудинным концом она прикрепляется к грудине, а другим, акромиальным – соединяется с лопаткой. При переломе ключицы, этом довольно распространённом и опасном виде травм, восьмиобразная повязка является простым методом, дающим при тщательном выполнении прекрасные результаты.
Каждый травматолог знает, что накладывают восьмиобразную повязку, проходя впереди плечевых суставов, подмышкой и перекрещиваясь сзади между лопаток. Причём с каждым оборотом бинта плечи пациента подтягиваются вверх и назад, и тут самое главное, чтобы положение бинтов не было тугим…
Скоро доктор Легг с помощью короткой палочки наложил восьмиобразную повязку на плечи мальчика.
– Видишь? – сказал он Платону. – Натяжение повязки предупреждает смещение наружного отломка ключевой кости кпереди, а вес конечности действует, как рычаг, оттягивая наружный фрагмент от средней линии и исправляя нахождение одного отломка кости на другой… Понятно? Запоминай!
Доктор Легг ласково улыбнулся своему пациенту, потом его отцу и сказал:
– Сейчас я сварю отвар из коробочек мака… Пусть мальчик пьёт понемногу – ему будет не так больно. А завтра утром я приду посмотреть, как держится повязка. Всё будет хорошо.
Платон стал переводить слова доктора, от себя добавив:
– Если будет на то воля Аллаха!
Когда они чуть отошли от стоянки караванщика, Платон тихо сказал доктору Леггу:
– Всё прошло отлично, только не надо было так кричать, доктор.
– Вот тут я с тобой не согласен, принц, – с улыбкой ответил тот и хитро покосился на Платона зелёным кошачьим глазом. – Ведь мы были очень близко от шатра с невольницами… Понимаешь?
Чёрное лицо Платона застыло на мгновение, потом он немного удивлённо улыбнулся и со значением покосился на капитана, идущего с сумкой позади. Капитан понимающе прикрыл глаза. Они пошли дальше. Их провожали внимательные взгляды караванщиков, которые очень благожелательно им кланялись.
– В караване новости разносятся мгновенно, – пояснил Платон доктору Леггу.
Один дородный караванщик, бросив свои дела, вышел навстречу Платону и доктору, поклонился им, а потом застыл на месте, буквально, поедая доктора глазами. Доктор Легг тоже остановился.
– Что это вы меня так рассматриваете, сэр? – запальчиво воскликнул он. – Хотите меня потрогать?.. Или может, потыкать палочкой?
– Доктор Легг, он всё равно вас не понимает, – остановил доктора Платон, потянув его за рукав. – Пойдёмте, сэр.
Платон улыбнулся караванщику приветливо и ещё раз поклонился. Он, капитан и доктор Легг пошли дальше.
Караванщик, донельзя потрясённый властным напором таинственного табиба, ещё долго стоял и почтительно кланялся ему в спину.
****
На следующий день пути караван нагнал путник на белом верблюде, ведущий второго верблюда за собой в поводу.
Скоро по каравану распространилась весть, что этот путник – гриот.
На дневной стоянке маллам Ламин стал рассказывать англичанам:
– Французы называют гриотами потомственных профессиональных, нередко бродячих, музыкантов, певцов и сказителей. А у нас, у народа волоф, их называют «гевель»… И я уверен, что все гевель являются замаскированными колдунами и магами, поэтому их у нас боятся… Умерших гриотов-гевель даже не принято хоронить на кладбищах, чтобы не испортить землю – их тела просто засовывают в дупло баобаба… Традиции гриотов передаются от отца к сыну, и так из века в век. Собственно, они не только музыканты. Если гриот живёт при дворе, он занимается воспитанием наследника престола, он может быть даже советником в сложных государственных вопросах и посланником в другую страну… Гриот участвует в судебных разбирательствах и различных праздничных церемониях, он сочиняет гимны во славу своего повелителя, а главное – он хранит историю его рода… Но я считаю, что все гриоты – заклинатели духов, джинов и прочей неприятной нечисти… А ещё они могут разговаривать с мёртвыми, уж я-то знаю!
Тут проводник увидел какого-то своего знакомого, проходящего мимо, замахал ему рукой, легко для своих лет поднялся и ушёл. Капитан повернулся к мистеру Трелони и доктору Леггу и быстро сказал:
– А между тем, мы ни на шаг не приблизились к решению нашей задачи… Мы всё ещё не знаем, есть ли наш юнга в шатре с невольницами или нет!
– Доктор Легг сегодня утром, осматривая повязку мальчика-погонщика, опять громко кричал на меня, – сказал Платон с тихой улыбкой. – Значит, если наш юнга там – он нас слышал.
– А если он не там? – испуганно спросил сквайр.
– Тогда это будет конец всему, – ответил капитан. – Будем надеяться, что он – там, но связан и не может подать голос.
– Что же нам делать? – спросил Платон.
– Я об этом думаю, – сказал капитан.
Дневной переход ничего нового не принёс. Жаркое солнце медленно двигалось к горизонту, делая тени, ползущие по земле вместе с верблюдами, длинными, вытянутыми и нереальными. Ближе к вечеру караван вышел к эргу14 и встал лагерем невдалеке, потревожив звенящую тишину окрестностей. Караванщики принялись разводить костры, собираясь готовить нехитрый ужин. Соскучившись за день по общению, они перебрасывались шутками и смеялись, кто-то громко жаловался другому на жизнь. Под лучами низкого солнца барханы из бледно-жёлтых быстро превращались в золотистые.
– А эти дюны нас не завалят песком ночью? – спросил у Платона доктор, покосившись на горы песка.
– Не должны, – ответил Платон. – Некоторые барханы, действительно, очень быстро передвигаются. А в других местах, в эргах, барханы совершенно неподвижны. Они намертво схвачены корнями растений… Между такими барханами даже проходят постоянные караванные пути… И так из года в год.
На стоянке англичан появился маллам Ламин и сказал Платону:
– Отец больного мальчика делает сегодня мешуи15… Он всех угощает и зовёт к своему костру вас, господин, вашего муаллима, а главное, конечно, достопочтенного табиба.
Капитан обречённо, приподняв тёмные брови, посмотрел на мистера Трелони и сказал:
– Остаётесь старшим по лагерю, сэр.
– Ну, конечно, что мне ещё делать, бедной-несчастной прекрасной госпоже, – улыбаясь, ответил мистер Трелони, намекая на их старое приключение, когда он был вынужден переодеться женщиной.
Близкие барханы из золотистых неумолимо становились цвета червонного золота, а потом багровое солнце в западной части неба вдруг вспучилось, стало огромным, и золото барханов окрасилось розовым. Как только солнце стремительно нырнуло в песок, всё вокруг сделалось удивительно бледным и серым. Невдалеке отзвучал вечерний намаз.
Вернулся Платон, и скоро он, капитан и доктор Легг в сопровождении маллама Ламина отправились на мешуи.
****
У костра, в окружении остальных гостей и горящих ламп-светильников сидел гриот и что-то играл негромко на инструменте, напоминающем пятиструнную лютню.
Это был статный молодой мужчина. Ниспадающие на его плечи длинные волнистые волосы обрамляли бледное лицо чёрным ореолом, орлиный нос и тёмные блестящие глаза говорили о том, что это араб-хасан. Концы его тюрбана образовывали вокруг сильной шеи подобие воротника и мягко ложились ему на грудь. Горько очерченный нежный рот его улыбался каким-то своим затаённым мыслям.
Потом гриот запел. Мужественное, удлинённое лицо его неожиданно стало вдохновенно и красиво, оно словно озарилось особенным, глубоким светом его печальных глаз. Не понимая ни слова, капитан почему-то знал, что это были не обычные песни, что эти песни гриот сочинил сам.
Скоро слуги стали разносить бараньи туши, зажаренные целиком. На этих баранах не было ни грамма жира, своей поджаростью и тонкими ногами они скорее напоминали русских борзых собак. Даже лучшие куски, которые подкладывали муаллиму, табибу и Мугаффалю Абу-л-Фараху, было трудно жевать – это было жёсткое, полупрожаренное мясо.
Потом им подали пальмовую водку. Хозяин сегодняшнего праздника, отец больного мальчика, сначала наполнил на четверть свою чашу, затем перелил содержимое в чашу доктора Легга и, покрутив в ней водку, перелил её в чашу Платона. Пополоскав водкой чашу Платона, хозяин праздника перелил водку в чашу капитана – и так далее по кругу. Из последней чаши он перелил водку опять в свою чашу и только потом наполнил окончательно все остальные чаши. Перед тем как выпить, он плеснул водку на землю, чтобы почтить память предков. Все гости последовали его примеру.
Маллам Ламин быстро объяснил англичанам смысл такого странного полоскания чаш:
– Отец больного мальчика хотел нам показать, что ни в водке, ни в чашах нет яда. И это не пустой обычай… В этих местах отравление ядом самая обычная вещь, которую применяет колдун или заклинатель, чтобы покарать врага.
Немного погодя гриот опять заиграл, а может, это его струны зарыдали и запели, потому что сам гриот, иногда только опуская глаза к своему инструменту, почти не отрываясь, смотрел полуприкрытыми глазами на шатёр с невольницами – как слуга входил и выходил из него, быстро поднимая и опуская полог входа. Платон и капитан заметили это исключительно потому, что сами не спускали глаз с полога в шатёр.
Наконец, гриот послал в пространство последний звук, напряжённо замер на мгновение с закрытыми глазами, словно прислушиваясь к своей боли, к своему внутреннему смятению, и обмяк. Караванщики, явно растроганные, одобрительно заговорили между собой. Гриот поклонился и встал со своего килима16.
Неожиданно он приблизился к Платону и поклонился ему. Платон тоже встал и поклонился в ответ.
– Меня зовут Яхья ульд Абди, – сказал гриот.
Платон ответил с поклоном:
– Мугаффаль Абу-л-Фарах – моё имя.
Ульд Абди покивал, словно соглашаясь со всем сказанным. Платон рукой предложил гриоту подсесть к ним. Гриот согласно кивнул опять и сел на место, которое освободили потеснившиеся доктор Легг и капитан.
Какое-то время гриот сидел молча, он только глядел на Платона внимательно и с каким-то участливым сожалением, словно ему предстояло сообщить Платону что-то, о чём тот не знает и никогда не узнает без него. Платон терпеливо ждал, приветливо улыбаясь.
Наконец, гриот сказал:
– Твой приёмный отец умер, о, достойнейший… Три года тому назад.
После секундного замешательства Платон смог спросить нарочито удивлённо:
– Отец?.. О ком ты говоришь, достопочтенный Ульд Абди?
Губы гриота скорбно дрогнули и поплыли в горькой улыбке.
– Я помню тебя, принц Фарах, – сказал он. – Я был совсем маленьким, но я хорошо тебя помню… Потому, что ты был любимцем моего отца, придворного гриота.
Платон какое-то время внимательно смотрел на музыканта.
– Я хорошо помню твоего отца, а тебя – нет, – наконец, выговорил Платон.
– О!.. Я был совсем маленьким, – опять повторил Ульд Абди.
– Я хорошо помню твоего отца, – повторил Платон. – Он мог часами петь родословные придворных.
– Он мог несколько суток подряд петь сказания, прерываясь только на сон, – подтвердил гриот, склоняя голову. – Люди многое потеряли, придумав письменность… Письменность лишила нас независимости. Мы многое теперь не помним, мы не знаем свою родословную, своих предков.
Разговорившись, гриот неожиданно замолчал.
– Ты ушёл из дворца? – спросил Платон, явно в растерянности не зная, что сказать.
– О!.. Меня прогнали, – очень многозначительно ответил гриот.
– Кто прогнал? – спросил Платон.
– Ваш названный брат Васим, теперь он повелитель Адрара, – сказал певец.
– За что прогнал? – спросил Платон.
Ульд Абди прикрыл глаза. Рот его улыбался неясной, мерцающей улыбкой. Потом его умные глаза с усмешкой посмотрели на Платона.
– О!.. Он многих прогнал, – тихо сказал гриот. – И многие не знают – за что.
Ульд Абди опустил взгляд. Платон стал переводить капитану слова гриота. Капитан тихо сказал Платону:
– Спроси, о чём его песни… Он потерял близкого человека?
Платон спросил.
– Да, принц, – тихо ответил Ульд Абди. – Я потерял любимую.
– Мне жаль тебя от всего сердца, поверь, – с чувством воскликнул Платон.
– Я потерял любимую, принц Фарах, – опять повторил гриот. – Но она не умерла. Её похитили из отчего дома… И она находится в караване. Среди невольниц Абу-Накада.
– Среди невольниц? – уже насторожившись, переспросил Платон.
– Да, он везёт её на побережье, чтобы продать в гарем правителя Кайора, – ответил гриот. – И я хочу спасти её… Мою Марьям.
Платон колебался только мгновение.
– Я готов тебе помочь, – сказал он. – Видишь ли, мне кажется, что среди невольниц Абу-Накада есть мальчик, который дорог мне, дорог нам всем… Мы здесь – чтобы освободить его. Мы можем объединить наши силы.
– Я готов принять любую помощь и оказать свою, – ответил гриот, и глаза его в первый раз за всё время разговора заблестели воодушевлением.
****
На дневном привале следующего дня привычную тишину дремлющего каравана нарушили необычные звуки, которые раздавались со стороны стоянки Абу-Накада.
Платон и капитан моментально подняли головы и с замиранием сердца прислушались, не веря, не смея верить своим ушам, потому что кто-то весьма неумело, хоть и настойчиво, пытался играть на струнном инструменте явно испанскую мелодию.
– О!.. Кажется, я узнаю этот романсеро! – воскликнул мистер Трелони потрясённо, вскакивая на ноги.
– Да! – с жаром отозвался доктор Легг. – Так может играть только Уилл!
Джентльменов охватило лихорадочное возбуждение. Они смотрели друг на друга сияющими от радости глазами.
Вечером Ульд Абди рассказал им, что утром к нему подошёл посланец от самого Абу-Накада и попросил на время его лютню, и Ульд Абди, разумеется, с огромной радостью, но внешне очень спокойно, предоставил в распоряжение посланца свой инструмент.
****
– Безусловно, мы должны ему помочь, этому гриоту! – воскликнул доктор Легг и с возмущением спросил у маллама Ламина: – Как можно принуждать женщину к браку, если она этого не хочет? Женщину – это несравненное, божественное создание!.. А тем более, ещё и похищать её!
Доктор был разгневан. Джентльмены сидели у вечернего костра. Луна сияющим блюдцем уже утвердилась над горизонтом, и темнота накрыла пустыню, вызвав к жизни её ночных обитателей. За границей света костра, где-то на его периферии, что-то шуршало, повизгивало и призывно кричало. Впрочем, все эти звуки покрывало близкое ритмичное чавканье верблюдов и дребезжание их колокольцев, ставшее уже привычным.
– Да, уважаемый табиб, женщину нельзя принуждать к браку, – согласился проводник. – В сборнике хадисов-высказываний Пророка Мухаммеда… Мир ему! Сообщается, что на вопрос Аиши, супруги Пророка Мухаммеда… Мир ему! Требуется ли согласие женщины на брак, он ответил «да»!
– Ну, вот видите? – довольно воскликнул доктор. – Тогда, как же понимать происходящее?
– Ах, доктор, не будьте таким наивным, – ответил ему мистер Трелони и вдруг добавил: – Но я не так решительно настроен, как наш доктор… Я не знаю, надо ли ввязываться в эту авантюру с гриотом? Мы в чужой стране. И это не наши обычаи, не наша распря.
– Но пока гриот нам только помогает, – заспорил Платон. – Без него мы никогда бы не узнали, где находится Уилл.
– И достаточно воспользоваться этим! Дальнейшее опасно, – парировал мистер Трелони. – Тот, кто спит с собаками, проснётся с блохами!
Он вопросительно посмотрел на капитана.
Капитан молчал, потирая лоб, а спустя минуту сказал, словно бы нехотя:
– Я тоже не настроен помогать гриоту.
Доктор Легг запальчиво воскликнул:
– Таким образом, получается, что два человека – «за», а два человека – «против»!
– На моем корабле не голосуют, доктор, – жёстко заметил капитан и, помолчав немного, добавил: – Я буду думать… Посмотрим, что будет дальше.
Опять наступило неловкое молчание. Потом мистер Трелони, явно из деликатности уводя разговор в сторону, спросил у проводника:
– Мастер Ламин, а откуда вы так хорошо знаете английский?
Проводник опустил чёрные глаза и скромно проговорил:
– Я ещё и французский знаю.
– Да, но откуда? – не отставал сквайр.
– Когда я был молод и силен, меня взяли из родного дома и отвезли в Париж… Против моей воли, – ответил проводник простодушно, но с какой-то словно бы горечью, скрытой, затаённой, до конца не изжитой.
– А потом? – спросил доктор Легг с интересом.
– А потом я смог убедить своего господина, что буду ему больше полезен здесь, на своей родине, – ответил маллам Ламин и лукаво, искоса посмотрел на доктора.
– А потом? – спросил Платон: несмотря на весь драматизм истории проводника, его полные красивые губы уже готовы были заулыбаться.
– А потом меня ещё раз отвезли помимо моей воли, но уже в Англию… Я тогда был уже не так молод, но по-прежнему силен, – ответил проводник, и его умные большие глаза со скрытой усмешкой посмотрели на Платона.
– А потом? – спросил капитан, он уже смеялся.
Маллам Ламин поджал свои полные губы, поднял седые брови ко лбу и сказал тихо:
– А потом я сумел убедить своего английского господина, что больше буду полезен ему здесь, на родине.
Тут маллам Ламин тоже рассмеялся – всем телом, всем лицом, сияя насмешливыми глазами. Потом он внезапно оборвал смех, протянул тонкую руку и нежно, кончиками чёрных пальцев оттолкнул от себя жука, вылезшего из песка по случаю вечерней прохлады и забравшегося к нему на килим. Жук торопливо засеменил прочь, оставляя на песке своими лапками причудливые узоры.
Маллам Ламин проводил его внимательным, сочувственным взглядом и неожиданно сказал:
– Уже настала ночь, джентльмены, а значит пришла пора рассказывать сказки… У моего народа волоф сказки рассказывают только с наступлением темноты, и тогда, под звёздами, даже самое невероятное кажется возможным… А сказки для нас – это не просто развлечение, это в первую очередь мудрость нашего народа, его юмор, иногда – добродушный, иногда – жестокий… В сенегальских сказках почти всегда главные герои – животные, но они живут человеческой жизнью… Возделывают поля, играют свадьбы, продают от голода и отчаяния своих сестёр в рабство… И сегодня я вам расскажу про хитрого ловкача и пройдоху зайца Лёка, проделок которого побаивается даже сам бог джунглей, и жадного, жестокого, свирепого, но тупого Буки-гиену.
Тут маллам Ламин помолчал немного, а потом продолжил:
– У моего народа есть поговорка: «Чтобы утереть верблюду слюни, сначала надо допрыгнуть до его морды»… А всё, что я вам расскажу сейчас, случилось тогда, когда жадный Буки-гиена пошёл на базар продавать украшения своей жены.
Вскоре луна вслед за солнцем ушла на покой, уступая небо бесчисленным звёздам, и яркий Млечный Путь расчертил небосвод надвое. Где-то тявкали, перекликаясь, шакалы. Ветра не было, но пустыня всё равно, потихоньку остыв, стала источать полынные, горькие запахи.
Когда сказка маллама Ламина пришла к концу, капитан скомандовал «отбой».
****
На следующий день пути случилось происшествие.
Началось всё с того, что небо на севере почернело. Караванщики заволновались.
– Восьмая казнь египетская! – закричал маллам Ламин и стал сажать на землю своего верблюда. – Саранча!.. Саранча!.. Всем ложиться!.. Всем укрыться!..
И он побежал к матросам и абидам Платона, показывая им на небо. Капитан и Платон бросились за проводником. Мистер Трелони огляделся вокруг – все караванщики спешивались и брали в руки свои аббы, шатры и другие куски ткани. Они ложились возле своих верблюдов головой вниз и закрывались тканью, как при песчаной буре.
Ветра не было, и саранча летела медленно и невысоко. Скоро до сквайра донёсся характерный шум, а потом странный, ни с чем несравнимый, треск летящей саранчи заглушил все крики людей и рёв верблюдов. Мистер Трелони посмотрел на доктора Легга, уже уткнувшегося в вонючий бок своего дромедара, и тоже лёг на землю, поджав под себя ноги.
Над землёй закружила серая мгла. Первые насекомые посыпались с жёстким хрустом вниз, – на людей, на верблюдов, – и заползали по ним. Несмолкаемый треск, настойчивая неотступная дробь, шелест бесчисленных крыльев и скрежет множества челюстей заполнили воздух.
Скоро сквайр не выдержал, приоткрыл голову, приподнялся от земли и посмотрел кругом. Тяжёлые тела саранчи посыпались на него со всех сторон, и сначала он отмахивался от них, вертелся, как мог, и изворачивался, но саранча запорошила всё вокруг, и всё вокруг померкло, как в пургу, и стало трудно дышать – саранча лезла под одежду, под тагельмуст, в рукава, норовила забраться в уши, в глаза и в нос. Не помня себя от омерзения, сквайр вскочил и побежал, закрывая себе рот руками, не смея кричать, не смея дышать, а ноги его скользили, разъезжаясь, как по маслу, и под ногами хлюпала, чмокала и чавкала жирная серая копошащаяся масса, потом он упал, споткнувшись обо что-то, вскочил, закрутился на месте и снова упал, сбитый кем-то с ног, и этот кто-то, подмяв его под себя и закрывая собой, навалился ему на спину и голосом капитана приказал ему лежать… И сквайр затих, он только тихонько мычал – говорить он не мог, словно ошпарив себе кипятком язык и глотку.
Саранча летела до самого вечера. Караванщики встали с земли первыми – ближе к концу нашествия саранчи они стали гоняться за ней и сбивать её на землю своими накидками. Верблюды тоже поднялись: они разбрелись по всей округе и громко, с чувством хрупали саранчой, подбирая её с земли. Саранча, казалось, не обращала на это внимания – она продолжала спариваться, потом стала взлетать, и скоро на земле осталось лишь небольшое количество замешкавшихся насекомых, которые лениво копошились и дёргались, цепляясь лапками за обувь людей.
Капитан слез с мистера Трелони, отпустив его, и тот неуверенно сел на колени – он и капитан оказались с головы до ног вымазанными раздавленными насекомыми. Абиды Платона и маллам Ламин усиленно сбивали оставшуюся саранчу и собирали её в накидки.
– Зачем вы собираете это, сэр? – брезгливо спросил у маллама Ламина доктор Легг.
– Это, уважаемый табиб, называется акриды. И это можно есть. И, как мы знаем, ещё библейские пророки, скитаясь по пустыне, питались акридами, – сказал маллам Ламин, останавливаясь.
– Ну, да, – согласился доктор Легг. – Жили впроголодь, бедные.
– Ну-у, – протянул проводник и хитро заулыбался. – Тогда им, бедным, наверняка приходилось таскать с собой ещё и сковороды с пальмовым маслом, а также соль и перец. А если у них при этом была с собой ещё и пресная лепёшка изрядной величины. О!.. Потому что жареная на сковороде саранча необыкновенно вкусна, завёрнутая именно в эту самую лепёшку.
Доктор Легг непонимающе смотрел на маллама Ламина.
Смеющийся Платон не выдержал и пояснил:
– Наш многоуважаемый проводник хочет сказать, что жареные акриды для этих мест – довольно обычное и даже излюбленное блюдо.
– Да, – подтвердил проводник, большие глаза которого сияли от сдерживаемого смеха. – Особенно с лепёшкой.
Все засмеялись, кроме сквайра, который словно бы ещё не пришёл в себя. Сквайр пытался хоть как-то отчистить свою одежду – получалось пока скверно, а ещё ему было смутно и не по себе, и мучил стыд за то, что он так испугался сегодня. Между тем караван торопился устроиться на ночлег. Кое-где уже запылали первые небольшие костры – на них жарили саранчу. Англичане есть саранчу, даже жаренную, отказались наотрез, особенно мистер Трелони.
– Нет, – с чувством сказал тот. – Я это есть отказываюсь! Мне до сих пор не по себе.
Маллам Ламин и абиды Платона разожгли свой костёр неподалёку и занялись приготовлением саранчи и выпеканием лепёшек.
Проводник размотал свой тагельмуст, встряхнул его и замотал снова, ведь при приготовлении лепёшки всё должно быть чистым. Он взял большую миску и неторопливо, умелыми сильными пальцами замесил в ней тесто, пресное и несолёное, потом разгрёб костёр и прямо на песок положил толстый слой этого теста. Осторожно засыпав его песком, он сверху песка подгрёб углей, которые не совсем прогорели и ещё давали жар. Ожидая приготовление лепёшки, он улыбался и косился на мистера Трелони, который не спускал с него глаз.
Скоро довольный и сытый проводник вернулся к костру англичан и рассказал им по их просьбе ещё одну сказку, которая начиналась так:
– Даже самый неразумный человек из народа волоф знает: «Лучше встретить крокодила на столе, чем в воде»… И то, о чём я расскажу вам сейчас, никогда бы не произошло, если бы однажды во время голода бегемотица тётушка Бинта не привезла домой из восточных земель на своём отощавшем ослике два мешка серого горного риса.
Уже поздно ночью к их почти погасшему костру пришла стайка лисичек-фенеков. Они были явно сыты после нашествия саранчи – им просто было любопытно. Фенеки встали на границе света от костра. Они, готовые сорваться при малейшей опасности, сияли на людей глазами, перебирали мохнатыми лапками и своеобразно переговаривались между собой, чирикая, как птички. Их большие, в разлёт, стоячие уши чутко шевелились, реагируя на окружающие звуки. Хвост у фенеков был пушистый, с чёрной кисточкой на конце.
– Хотят чего-нибудь стянуть, воришки, – добродушно отозвался о них маллам Ламин. – Уж такие маленькие пройдохи! Стоит отвернуться или отойти – тут же воруют еду с килима.
Он повернулся к костру и стал рассказывать:
– А живут они небольшими стайками до десяти зверьков. Фенеки держатся семейными парами вместе много лет, а в одном их логове может селиться несколько семей. Переговариваются они различными звуками – они и лают, и скулят, и ворчат, и тоненько блеют… Питаются мелкими грызунами вроде тушканчиков или хомячков-песчанок, яйцами птиц, корешками, разными насекомыми – саранчой и даже скорпионами, которых выкапывают из песка… Могут долго обходиться без воды… Своими острыми коготками выкапывают себе норы со множеством ходов. Славная зверушка!
Спать в этот день все легли поздно.
****
– Саранча и ливни приходят в одно время, – сказал маллам Ламин на следующее утро. – Хорошо будет, если случится дождь… Наша вода почти протухла. Так мы и до колодца не дотянем. Караванщики уже пьют верблюжью мочу пополам с верблюжьим молоком.
– Я пить мочу отказываюсь! – тут же возмущённо выкрикнул доктор Легг, покрасневший по своему обыкновению. – Даже с молоком!
– Об этом пока речь не идёт, доктор, – сказал капитан.
– Мне не нравится это «пока», – спокойно заметил мистер Трелони и потёр свой шрам на левой щеке. – Неужели всё так плохо?
– Этот напиток мавров не так уж и неприятен, – заверил всех маллам Ламин. – Он даже выигрывает по сравнению с протухшей водой. Просто надо привыкнуть.
– Я отказываюсь привыкать! – опять запротестовал доктор. – Категорически!
– Принц, когда мы рассчитываем быть у колодца? – спросил капитан у Платона.
– Через день или два, если нас опять что-нибудь не задержит в пути, – ответил Платон.
Все сегодня проснулись, как всегда рано, с петухами, когда на небе появился «ложный» рассвет в виде вертикальной полосы света, устремлённой вверх по небу, но за которой вновь следует мрак. Платона на костровище уже не было. Он появился, когда по бледному небосклону уже вовсю поднималось солнце, и пустыня снова, окрашиваясь в розовые тона, становилась нереально прекрасной.
Матросы, зябко кутаясь от утренней свежести в аббы, уже развели костёр и готовили чай. Абиды Платона с криками, из-под палки, поднимали с земли верблюдов, чтобы оседлать их – верблюды упрямились и зло огрызались, не желая подниматься. День постепенно разгорался и обещал быть снова жарким.
Скоро караван поднялся, построился, стремясь до полуденной жары пройти, как можно дальше, и верблюды, высоко держа свои губастые надменные головы, уверенно зашаркали по каменистой земле. Из-под их ног, взмахивая хвостами с длинной коричневой кисточкой на конце, врассыпную побежали песчанки. Следы на песке в виде волнообразно изогнутой сглаженной полосы, местами съезжающей в сторону, ясно говорили о тех местах, где ночью на мышей охотились змеи.
Каменистое плато, слегка присыпанное песком, по которому караван двигался сегодня, было на удивление гладким. Верблюды, переваливаясь с боку на бок, мерно шли по нему, качая в сёдлах своих седоков. Жара, несмотря на утро, становилась всё страшнее. Солнце пылало неистово: оно било лучами в белое крошево камня, камень швырял его лучи обратно, и не было конца этой схватке и не было от неё спасения.
Трелони открыл уже давно закрытые глаза, бросил взгляд на белое плато, пышущее жаром раскалённой сковородки, и облизал сухие губы – впереди него всё мутно дрожало, поблёскивая чем-то и чем-то отсвечивая. Он опять закрыл глаза, словно желая прекратить через них испарение влаги.
«Пустыня потому и именуется великой и страшной, – вдруг вспомнил он прочитанные где-то строки, – что там нет воды, а есть жажда и жалящие змеи, яд которых считается горячим, и скорпионы, яд которых считается холодным». Скоро Трелони перестал вспоминать и думать, он дышал, как в горячке, часто и трудно, и ему казалось, что в воздухе не осталось ни капли воздуха, что вместо воздуха ему в рот вливается раскалённый свинец, густой, тягучий, который тяжело растекаясь по глотке, заполняет его лёгкие, всю его плоть, выламывая по пути иссушенные суставы и корёжа высохшее сердце, потом свинец вытекает обратно, остуженный его телом, а потом – новая порция расплавленного свинца, которую тоже приходится остужать…
К нему на своём верблюде подъехал капитан, глянул вскользь, протянул калебас17 с водой и хрипло, через силу, сказал:
– Дышите через нос, Джордж… В пустыне нельзя дышать ртом.
«Как он увидел, ведь я был в тагельмусте», – подумал Трелони и стал разматывать лицо. Потом он припал к калебасу, сделав глоток. Вернув воду капитану, он опять посмотрел вдаль: далёкая линия горизонта раскалённой земли вдруг нестерпимо заблистала, как зеркало в лучах солнца, отражая в себе окружающий ландшафт, почву, небо и становясь блистательно синим. Немного погодя сквайр с большим удивлением увидел впереди стаю фламинго. Они неподвижно стояли на длинных и тонких ногах, некоторые притянули одну ногу к себе под перо, другие опустили вниз гибкие шеи, кто-то из птиц был ослепительно белый, а кто-то – ярко-розовый.
– Что это? – вскрикнул сквайр удивлённо, протягивая руку и показывая капитану на фламинго. – Там озеро?
– Нет, – ответил капитан, глянув в ту сторону без всякого интереса. – Это мираж. Маллам Ламин говорил о нём утром, вы пропустили. Этот мираж здесь всегда встречается. На этом самом месте.
Капитан отъехал. Трелони, не переставая, вглядывался в постепенно приближающиеся дали и не отрывал от фламинго глаз. Скоро он различил, что птицы стоят уже не на двух, а на четырёх ногах, а потом эти ноги стали длинными, как ноги фантастического чудовища.
Корпус верблюжьего седла то откидывал Трелони назад, то клонил вперёд, но он уже стал привыкать к этому нелёгкому делу – быть кочевником, чувствующим себя на верблюде увереннее, чем на земле. В первые дни пути он ощущал своим телом малейший пригорок, к тому же всё ещё побаливали руки, но со временем ему удалось, наконец, найти устойчивое положение на вечно колыхающемся верблюжьем горбу, а потом все одинаковые дни слились для него в один монолит из убийственного солнечного света и вездесущего песка, и эти одинаковые, почти идентичные дни перемежались только холодом ночей и различными событиями вроде миража или нашествия саранчи.
Сегодня каравану повстречались странные кочевники, которые так же неспешно, на верблюдах, шли навстречу. Подъехав к кочевникам, караван остановился на какое-то время, нужное для того, чтобы расспросить друг друга о здоровье, об ожидаемой погоде, о самочувствии детей и многочисленных братьев, вплоть до троюродных, и обмена новостями, а потом все снова неспешно проследовали каждый в свою сторону. Мистер Трелони внимательно присмотрелся к встреченным мужчинам: они, облачённые в тёмно-синие одежды до пят, гордо несли на головах фиолетово-синие чалмы из тагельмустов.
Вечером у костра маллам Ламин рассказывал джентльменам про встреченных сегодня кочевников:
– «Голубые люди» – один из таинственных народов пустыни… Живут они небольшими кланами по сорок – шестьдесят человек и беспрестанно кочуют среди песков и скал. Эти вечные странники носят, никогда не снимая, тёмно-синюю одежду и покрывала, которыми укутывают не только голову, но и лицо. Когда ткань, окрашенная индиго, линяет, то на коже остаётся голубоватый цвет краски… Кочевники искренне верят, что синяя краска индиго предохраняет кожу от солнца и защищает от заразы. Водой они не моются, а по традиции совершают омовения песком, а он не только не смывает краску с кожи, а ещё больше втирает её туда. Я видел их стариков – у них тёмно-синяя кожа с чернильным отливом.
Этот рассказ был прерван криками соседей: трое взрослых и сильных мужчин пытались подоить верблюдицу, которую стреножили, но которая всё равно упрямилась и строптиво огрызалась.
– Уж какое это норовистое животное – верблюд, – сказал маллам Ламин осуждающе. – Ну, нет у него той привязанности к человеку, как у лошади… А верблюжье молоко у мавров считается лакомством и лекарством от всех болезней… Особенно от простуды, которой здесь подвержены многие.
Он привстал и, чуть смочив тряпицу водой из калебаса, стоявшего для всех невдалеке, положил её себе на грудь в области сердца и опять лёг. Сегодняшний день был исключительно жаркий. Только к ночи, когда подул небольшой ветерок, все с облегчением вздохнули, но ненадолго. Скоро ветер стих.
– Муки жажды – это значительная часть ада… Так говорят арабы, – тихо, едва слышно произнёс проводник.
– Сегодня что-то особенно жарко, – сказал капитан. – Как-то не по-хорошему жарко.
– И воздух такой… Как перед грозой, – поддержал его мистер Трелони.
И словно в ответ на эти слова на горизонте вдруг засверкали бесшумные зарницы.
– Это не к добру! – вскрикнул маллам Ламин. – В этих местах гроз никогда не бывает.
Все какое-то время молча, неподвижно смотрели на зарницы, словно странная апатия, какая-то чудовищно ленивая одурь овладела ими. Потом все, кроме вахтенного, легли спать и постарались забыться сном, и до самого утра напряжённый воздух освещался молниями без грома. Но дождь так и не случился.
Утром абиды Платона палками заставили верблюдов подняться, чтобы оседлать. Потом бурый верблюд мистера Трелони, тоже из-под палки, сел перед ним – сначала поджал передние ноги, затем сложил, как бы переламывая, задние. Сквайр залез на верблюда. Караван тронулся в путь – мысли и чувства всех людей в караване были устремлены к колодцу.
Скоро сквайр стал испытывать упомянутые муки ада. В голове его невыносимо стучало, он закрывал глаза от нестерпимого света, и тут же в его судорожно закрытых глазах чудовищным калейдоскопом ежесекундно начинали меняться цвета, но сочетания их были настолько странные, режущие, дисгармоничные, что напоминали сквайру род пытки, которая овладела им вместе с его ссохшимися губами, лихорадочным дыханием и ускоренным биением вялого сердца. Скоро он стал вспоминать рассказы очевидцев, когда люди от жажды сходили с ума и разгрызали себе на руках вены, чтобы напиться всё равно чего – хоть своей крови, хоть страшного яда, лишь бы чего-нибудь жидкого.
Когда к обеду караван подошёл к колодцу, все увидели, что его охраняют два дюжих молодца, которые к тому же запалили дымный костёр, вызывая подмогу. И подмога не замедлила появиться.
Сначала все увидели пыль, поднимающуюся белёсым столбом к небу. В окрестной тишине нарастал гул копыт, а потом из-за пологого холма в облаке густой пыли появились всадники на верблюдах с копьями в руках. Кавалькада приблизилась и встала теснящейся, шарахающейся, ревущей плотной массой вокруг колодца.
Когда пыль осела, караванщики увидели чужих верблюдов, высоко держащих свои головы с презрительными губами, и десятка два невозмутимых всадников, глядящих на них из щелей своих тагельмустов.
****