Эпидемиолог, доктор медицинских наук, основатель и президент компании DiaPrep System Inc. (Атланта, США), ассоциированный директор по Восточной Европе и Центральной Азии Международного лабораторного отдела глобального здоровья Центров по контролю и профилактике заболеваний (США), в прошлом — директор Национального центра вирусных гепатитов СССР. В 1980 году — заведующий инфекционным отделением медицинского центра Олимпийской деревни
— Каков был ваш профессиональный опыт к 1980 году?
— В 1975-м я закончил мединститут и поступил в интернатуру по инфекционным болезням. До того, еще будучи студентом, я уже работал в разных клинических отделениях и лабораториях, даже опубликовал одну научную статью. В интернатуре меня год учили всякому-разному, а потом отправили в отделение респираторных инфекций.
Респираторные — это всегда каша-малаша. У человека температура, ему пишут «респираторная инфекция», а что там на самом деле — брюшной тиф, бруцеллез или еще что-нибудь, — потом разберемся. Врачи по своему психотипу делятся на две большие категории: бывают диагносты, то есть визионеры, а бывают те, кто лечат. Для меня второе было совершенно невозможно, я не мог часами разговаривать с больными о том, что им надо принять одну таблеточку утром, а вторую вечером. Соответственно, я был очень доволен, что меня отправили заниматься всевозможными заболеваниями, которые скрываются под высокой температурой.
В это время я попал на разбирательство вспышки ботулизма. У меня в этом плане сильные семейные традиции: моя бабушка работала эпидемиологом в Одессе, ее непосредственным начальником был Лев Васильевич Громашевский, основоположник советской эпидемиологии, в 1904 году она была активной участницей борьбы с холерой в Одессе. Так вот, была эпидемия ботулизма, очень странная, в самом центре Москвы. Ботулизм — это болезнь сельскохозяйственных животных, она распространена в районах, где много домашнего скота, например в Центральной Азии. Животные болеют, люди заражаются от молока. А где в Москве необработанное молоко животных? Как выяснилось, в Москве в институте ветеринарии готовили для животных вакцину от ботулизма. У них взорвалась сушка, и вся недоубитая вакцина вылетела на улицу 1905 года. Фактически это было бактериальное оружие, выброшенное в атмосферу в центре Москвы. Я занимался больными, всех записывал: возраст, пол, когда заболел. Смотрю — это одни мужики. Откуда такая половая избирательность? Оказалось — может быть, вы помните, были такие желтенькие загоны, где зимой разливали подогретое пиво из чайников, — так вот, облако село в этот загон. И все мужики, которые пили пиво в тот момент, когда вылетело облако микробов, заболели ботулизмом.
Дальше меня пытались забрать в армию, и мое начальство написало наверх письмо, что без этого молодого специалиста вся противовирусная защита страны рухнет. А тогда какая была система? Присылают повестки 20 врачам, понимая, что 15 из них отобьются. Ну и, соответственно, над письмом посмеялись, но трогать меня не стали. При этом меня забрали из больницы в институт вирусологии — если уж я такой важный, что без меня все рухнет. Два года я поработал в институте, порешал одну очень важную задачу, доказал вместе с коллегами, что задача была поставлена правильно, а ожидаемый вывод оказался неправильным. То есть получил отрицательный результат. И соответственно, не защитил кандидатскую. Но это тоже ценится: представляете, мне эту методику предложил академик Блюгер, знаменитейший наш инфекционист и эпидемиолог, я два года работал и в итоге сказал академику, что все на самом деле не так. В общем, это работало на мою репутацию.
— А как вы оказались на Олимпиаде?
— Когда началась подготовка к Олимпийским играм, моя шефиня, Елена Северьяновна Кетиладзе, была главным инфекционистом города Москвы. Она отвечала за противоинфекционную службу: куда больного повезут, как его будут перемещать, какие будут носилки, какая будет скорая помощь и так далее. И ей нужно было назначить людей на ответственные посты — а надо понимать, что чужого человека на такое место не поставят: хорошо, чтобы такой человек был умный, но нужно, чтобы он был верный. Потому что потом обязательно придется что-нибудь замазывать, если это произошло на Олимпиаде, чтобы мы не предстали перед миром во всей красе. И меня как человека, на которого можно положиться, она отправила в Олимпийскую деревню, где создавался медицинский центр для спортсменов и обслуживающего персонала. Он находился за высоченным забором, за колючей проволокой, все защищено, но инфекционное отделение обязательно должно там быть. Что очень правильно. И меня назначили в это инфекционное отделение заведующим, хотя мне было только 28 лет.
— С точки зрения врача-инфекциониста, на что надо было обращать внимание при подготовке к Олимпиаде?
— Прежде всего, никогда еще у нас не было такого количества африканских спортсменов, тем более из стран, где не был развит профессиональный спорт. Например, у меня был больной из Мозамбика. Я его спрашиваю: «Что ты там делаешь?» — «Я пилот, летаю на отдаленные базы». А мы знаем, чьи там были базы. То есть его за хорошую службу наградили поездкой в Советский Союз в качестве спортсмена, якобы он был боксером. А на самом деле он возил оружие повстанцам. Вот такие были участники, и, надо сказать, советское правительство это понимало. Поэтому где-то с середины 1978 года у меня началась усиленная подготовка по тропическим болезням.
— Медицинский центр в Олимпийской деревне — что это было такое? От чего там лечили? Если я спортсмен из Мозамбика и у меня заболел зуб, или я специально приехал из Мозамбика, чтобы вылечить зубы, потому что в Москве это бесплатно, — я мог в Олимпийской деревне это сделать?
— Предполагалось, что у всех спортсменов и обслуживающего персонала должен быть непосредственный доступ к врачу любой квалификации, включая стоматолога. Но как это было устроено? Пришел спортсмен, на него смотрят: он может выступать с таким зубом? Если не может, давайте отправим его в Московский институт стоматологии, пусть ему вырвут зуб. Врачи в этом центре были диспетчерами, лечение там не предусматривалось. Конкретно наша задача была — не пропустить инфекционное заболевание, при первом подозрении отправить больных в соответствующие стационары, где были подготовлены специальные корпуса. Потом, мы как центр Олимпийской деревни должны были проверять и готовить врачей, которые работают в отелях. У меня были два молодых доктора, Вера и Наташа, обе сейчас профессора и завкафедрами в Москве. Я говорил: «Наташа, ты сегодня поедешь в „Спутник“, устрой им там геморрагическую лихорадку или чуму. Она приходила в медпункт, рассказывала, какие у нее симптомы. Если врачи не соображали, их наказывали, могли вообще убрать с работы. А если соображали, я писал докладную в горздрав: мол, хороший у вас врач, молодец, у Наташи легочную чуму нашел».
Расскажу, как инфекционное отделение впервые получило известность в спортивном мире. Главное здание центра было пятиэтажное, и все этажи были заняты бесконечными приборами спортивной медицины. Для костей, для ноздрей, для проверки кислородного насыщения, чего там только не было.
А надо сказать, что спортивный врач — это оксюморон. Врач — это когда есть больные. А спортсмены здоровые как кони, поэтому врачи у них соответствующие, в болезнях простых людей особо не понимают. Что там может быть у спортсмена? Потянул мышцу? Надо ее помассировать или обезболить, чтобы завтра он мог опять бегать со своей клюшкой, играть в хоккей на траве. Так вот, в один прекрасный день я прихожу на утреннюю пятиминутку и слышу, выступает проктолог: пришел человек из Анголы, у него воспаление околокишечной жировой клетчатки. Полечили, все нормально. На следующий день слышу: ой, у него начались боли в мочевом пузыре, мы его отправили к урологу, тот нашел воспаление мочевого пузыря. Еще через день слышу, его опять отправляют к проктологу. Я поднимаю руку: может, вы его нам отдадите? У него мочеполовой шистосомоз! У него червяки ползают из прямой кишки в мочевой пузырь, а вы его по врачам гоняете. Вы же его так до смерти залечите. Его отправили в Институт тропической медицины — а они отказались его лечить! Это потрясающе! Говорят: ты что, мы его сейчас вылечим, он домой приедет, на него эти червяки набросятся, он вообще сдохнет. А так он уже стабилизированный к этим червякам. Вот приедет домой, пусть дома лечится. Ну, это уже было не наше дело, но после этого червяка наше отделение вышло на передовые позиции.
— Если к вам поступал человек с подозрением на инфекционную болезнь, какой дальше был регламент?
— Помню, к нам привезли парня из Нигера, как раз из сборной по хоккею на траве, с подозрением на малярию. У нее инкубационный период 20 дней, он поиграл и заболел. Мы его запихнули в специальную камеру из пластика, где он лежал под давлением, воздух из нее выходил через фильтры, которые не пропускали никакую болезнь. В этой же камере его погрузили в скорую помощь. И уже в больнице его поместили в бокс, тоже с фильтрами, на некоторое время, чтобы разобраться, малярия это или нет. Система была очень хорошо организована. Даже если я думаю, что это один вирус, а на самом деле это совершенно другой — у меня нет никаких лабораторных возможностей это выяснить, но я могу поставить предположительный клинический диагноз. И по этому подозрению в зависимости от инфекции предпринимаются соответствующие действия.
— Насколько врачи в Советском Союзе были осведомлены об инфекциях, с которыми им, возможно, предстояло столкнуться?
— Вы же понимаете, что советские врачи были самыми дешевыми врачами в мире. Куда они ехали? В Бенин, в Нигер, куда нормальный врач не очень-то и поедет. Правда, там с нами конкурировали кубинцы, но они были испаноговорящие, а наши в основном англоговорящие. Был Институт тропической медицины, который находился при Боткинской больнице на метро «Динамо», очень сильный. В общем, специалистов по тропическим болезням в СССР было достаточно.
— Был ли у инфекционистов перед Олимпиадой особый повод волноваться?
— Лет за пять до Олимпиады в Африке произошла вспышка марбургской лихорадки. Это такая инфекция, от которой умирали все до третьего контакта включительно. Это что значит? Сначала умирали те, кто заразился где-то в лесах. Потом умирали те, кто их вез и обслуживал. А после и те, кто обслуживал тех, кто обслуживал первых заразившихся. Был представлен отчет о том, что умерли даже те, кто видел кровь больных на расстоянии. То есть медсестра стелет кровать, в это время у больного берут кровь, и если она видела, как кровь взяли, она тоже умерла. Это был вариант Эболы, но гораздо страшнее. Хитрость зоонозной инфекции в том, что она сама прекратилась — до того, как вирус получил массовое распространение. Но учитывая, что мы знали, кто и откуда приедет на Олимпиаду, было большое напряжение.
— Насколько у вас были широкие полномочия? Если бы вы обнаружили какую-то серьезную инфекцию, вы могли бы закрыть Олимпийскую деревню? Или вообще закрыть Олимпиаду?
— Мы подписывали бумаги об уголовной ответственности за нарушение противоэпидемических режимов. Что значит противоэпидемический режим? К нам пришел больной из Анголы, он был одним из активных деятелей МПЛА (Народное движение за освобождение Анголы. — Прим. ред.). Такой активный парень, высокий, очень сильный. Он пришел с температурой под 40, кровь из десен, кровь в моче, мокрота с кровью. Я говорю Наташе: «Это геморрагичка». Она говорит: «А то я не знаю». И мы сидим в полном ужасе. По инструкции, мы должны закрыть Олимпийскую деревню.
Я звоню заведующему эпидемиологического отдела: слушай, у меня больной, температура 40, кровь изо всех дырок. Но он не очень тяжелый для геморрагички, в принципе, у него может быть грипп. К тому же он избитый, проиграл вчера нашему бой за третье место по боксу, его так отлупили, что на нем живого места нет. И этот заведующий мне говорит: слушай, ты что мне звонишь? Ты либо мне подаешь экстренное извещение, и я закрываю Олимпийскую деревню, либо не подаешь, и тогда пошел ты… И объяснил, куда я должен пойти. И всё! Мы понимаем, что, скорее всего, это комбинация обычного гриппа с состоянием избитого, физически пострадавшего человека. Все всё понимают, но никому от этого не легче. Я сообщаю главному врачу, что вот, у нас такой больной. Медицинский центр закрыли, двери перекрыли, решетки упали, персонал больше не имеет права никуда выйти. Приехала специальная перевозка, гэбня ее не пропускает, ну, мы объяснили гэбне, что она тут больше не главная. Пришли два бугая в скафандрах, этот анголец чуть в обморок не упал. Я говорю: прости, брат, такое дело, придется тебе поехать в больницу, тебе поставят диагноз, все будет нормально. Запихнули его в эту камеру с фильтрами, а он еще не влезает туда, здоровый как черт. Его унесли, а мы сидим. Кто детям звонит, кто родителям, я с медицинским начальством разговариваю. Умирают все до третьего контакта, вы помните, да? Час сидим, два сидим. Через четыре часа звонят из больницы и говорят, что взяли мазок из носа, и из него был выделен вирус гриппа. Медицинский центр опять открылся, мы налили, отпраздновали это дело и пошли дальше работать. А если бы не нашли грипп, это могло бы затянуться очень надолго. Но это наша работа.
— У вас были чрезвычайные полномочия — например, скомандовать охране, что они тут больше не главные?
— Расскажу еще одну историю. За десять дней̆ до начала Олимпиады деревню закрыли, провозить внутрь ничего нельзя. А Маркову, главному врачу медицинского центра, как назло, привезли какой̆-то импортный прибор. Доставили аж из Лондона, но с задержкой. Провезти его за периметр невозможно. Он собирает пятиминутку: у кого какие идеи, как эту штуку доставить через ограждение? Сошлись на том, что нужно гэбистам такую жизнь устроить, чтобы они сами были рады эту фигню внутрь затащить. Понимаете, тогда отношение к КГБ было своеобразное. «Кто может надавить на гэбню?» Я говорю: «Лев Николаевич, давайте устроим в медпункте управления Олимпийской̆ деревни особо опасную инфекцию». А выявление случая такой̆ инфекции означает переход контроля за всей Олимпийской деревней к главному врачу медицинского центра — на два часа, для организации противоэпидемических мероприятий. Посылаю Наталью в медпункт управления, через 15 минут звонок: «Это медпункт, докладываю, у нас подозрение на геморрагическую лихорадку». Врач позвонил, немолодой̆, наверняка из соответствующего ведомства. Молодец, разобрался. Я звоню главному врачу: у нас чрезвычайная ситуация, в следующие два часа деревней руководите вы. Загрузились в машины скорой, включили сирены и полетели к управлению. Там ехать метров семьсот, но три разделительных заграждения: решетки, ворота на запоре, охрана всех видов войск, жуть. Первые ворота они сами открыли, ничего не спросив. Марков довольный̆: «Во дают, так можно и ракету провезти». Подъехали к управлению. К нам охрана: кто такие? А мы все важные, в халатах, в масках, со спецразрешениями, с копией̆ важной̆ бумаги, что все управление подчиняется Маркову на два часа. Впустили нас, мы стали перекрывать этажи, а там у них где-то должно начаться партсобрание, все чиновники туда пробиваются, девчонки мои на них виснут, шум, гам, крик, полная психбольница. Минут десять такого бардака. Вдруг открывается лифт на первом этаже, выходит самый̆ главный̆ генерал КГБ, ответственный̆ за Олимпиаду, — имя уже не помню. Говорит начальственным голосом: «Что за безобразие?» Без мата, надо сказать. Все охранники под козырек и глазки в сторону. Мои доктора, не разбираясь, кто да что, бросаются на него и начинают заталкивать его обратно в лифт: «У нас геморрагическая лихорадка!» Он: «Да мне плевать, у меня партсобрание!» Охрана управления стоит как каменная, его личная охрана рты поразевала, не знает что делать. Я к нему подхожу и говорю: «У нас обучение по предотвращению передачи особо опасной̆ инфекции в здании управления». Он смотрит на меня: «Кто у вас главный̆?» Подходит Марков с самой важной̆ бумажкой̆, чтобы его не прибили на месте за устроенное безобразие. Генерал в бумажку глянул и сразу, без раздумий, спрашивает: «Что вам надо?» Марков отвечает: надо ввезти прибор, а деревня закрыта. Генерал подзывает какого-то полковника: «Пропустите». Я даю отбой, и мы уезжаем. Вообще это входило в наши полномочия, мы даже обязаны были провести такой тренинг. Просто так получилось, что в других местах его проводили, а в управление соваться не хотели. И я бы сам, конечно, не стал его проводить. Но раз уж шефу надо провезти этот английский прибор, что тут было делать.
— Говорят, когда перед Олимпиадой родителям настоятельно советовали вывезти детей из Москвы, приводили как аргумент, что иностранцы могут привезти страшные инфекции. Насколько эта информация связана с вашими опасениями? Сообщали ли врачи в КГБ о том, что есть такая угроза, и предпринимали ли те свои меры?
— КГБ — это же не один человек. Это огромная система. Множество подразделений, которые в большинстве своем понимают только, что нужно держать и не пущать. Институт тропической медицины, конечно, подавал информацию, что могут быть такие-то инфекции из таких-то стран, а дальше спецслужбы выбирали из этого, что им было нужно. Конечно, если оценивать реальный риск распространения инфекции, он был близок к нулю. Заболевший спортсмен сначала придет к Фаворову, потом Фаворов отправит его в специальной камере в инфекционную больницу и так далее. Но им надо было избавиться от населения. Сделать так, чтобы народу было поменьше. На это работала система распространения слухов. В свое время я интересовался, как это устроено в СССР. Наиболее эффективный путь — через таксистов. Собирают таксистов, тех, кто сотрудничает, дают им историю, они начинают пересказывать ее своим пассажирам. Все прекрасно понимали, что доверие к информации, полученной частным путем, гораздо выше. В конце 1970-х ходила такая история. Едет таксист, его останавливает старик: «Мне плохо, довези, только у меня денег нет». Таксист отказывается, а старик ему говорит: «Тогда у тебя через два часа будет труп в машине». Таксист едет дальше, впереди авария, он подбирает пассажира, еще живого, и тот у него в машине умирает. Я знаю, что эту историю использовали для проверки того, как распространяется информация среди таксистов. Они начали ее пассажирам пересказывать — и на следующий день об этом знала вся Москва.
— Случай с подозрением на геморрагическую лихорадку за время Олимпиады был самым серьезным?
— Смотря как понимать серьезность. Этот случай был серьезный, но кончился для нас хорошо. И он был чисто медицинский, у меня все было под контролем. А вот первый случай дизентерии в Олимпийской деревне — это было неприятно. Никарагуанский спортсмен Хосе Малина, боксер легкого веса, летел с соревнований из Гватемалы с двумя пересадками. Оказался в Олимпийской деревне, и тут у него началась такая хорошая профузная диарея. Мы поставили диагноз, отправили в больницу, его положили там в бокс, стали лечить. Все было нормально. Но он позвонил и рассказал об этом своему тренеру. И на следующий день по «Голосу Америки» вышла злобная передача, как в Олимпийской деревне уже заразили спортсмена дизентерией, ничего-то эти русские не могут. После чего соответствующие органы позвонили в медицинский центр Олимпийской деревни и говорят: приходите, будем обсуждать. Я составил таблицу, как он летел, какой инкубационный период, когда он мог заболеть. Получалось, что он заразился на пересадке в Париже, потому что от заражения до начала болезни не могло пройти меньше 12 часов. И дальше мы с Марковым приехали и давали объяснения под камеру, Марков говорил, что я ему рассказал, а я сидел рядом и кивал головой. Вот это было неприятно. Черт его знает, чем это могло закончиться, но, к счастью, все обошлось.
— А был ли контроль за продуктами, которые привозили на Олимпиаду?
— Была специальная комиссия, которая решала, откуда можно привозить фрукты, они закупали специальные партии, их проверяли и давали разрешение. Про это тоже есть история. За день до открытия Политбюро приехало в Олимпийскую деревню. Нас всех распределили, кто где дежурит. Куда должны идти инфекционист и эпидемиолог? Конечно, в ресторан. Ну, вы представляете, что такое 1980-е годы. Я никогда в жизни до этого не видел фанту или кока-колу. Говорю эпидемиологу: а откуда ты знаешь, что все это не отравлено? Он говорит: не волнуйся, те, кто это прислал, отвечают головой. Ну вот, мы стоим, и тут входит большая группа людей во главе с дорогим Леонидом Ильичом. А ресторан огромный. В основном спортсмены питались у себя, звонили в ресторан, им приносили еду. Но если хотели, шли в ресторан и тут гуляли. Алкоголя не было, это было запрещено. Хотя, конечно, все его проносили. Леонид Ильич прошел по ресторану и говорит Романову: давай попробуем, чем их тут кормят. А это было не запланировано, их должны были дальше на банкет вести. Гробовое молчание. Потом выходит ответственный за питание Олимпийской деревни и говорит: Леонид Ильич, мы не готовились, но сейчас обязательно дадим вам попробовать. Побежали и принесли откуда-то гору пирожков. И мой сосед эпидемиолог идет прямо к главному охраннику и говорит: не стреляйте, если это пирожки с мясом, я у него отберу, не дам ему есть. Охранник берет пирожки, ломает — а там рис, лук, яйца. Хорошо, значит, можно.
— Вы говорили, что все проносили на территорию алкоголь. А как проносили? Через дырки в заборах?
— Вы что, какая дырка?! Меня однажды чуть не пристрелили. Я выхожу, на улице дождь, а у меня был зонтик уникальный, складной, сестра из Венгрии привезла в подарок. Я открываю зонтик, его ветром вырывает из рук, зонтик летит к забору. Я за ним. И тут слышу: «Стой, стрелять буду!» Через три дня только зонтик вернули. Всё разобрали, посмотрели, убедились, что это не было попыткой проверить лазерную сигнализацию. Это вам не шутки, все было очень строго. Но, видимо, на алкоголь смотрели сквозь пальцы.
— А вы сами как проводили свободное время на Олимпиаде? Ходили на соревнования?
— Мы же в деревне практически жили. Три-четыре дня там, потом домой съездишь, потом снова три-четыре дня в деревне. У нас были квартиры, где можно переночевать, с раскладными диванами. Один раз только Марков позвонил: пойдешь на волейбол? И мы с женой сходили на полуфинал женского волейбола. У нас, врачей, был доступ в жилую зону, мы туда ходили и видели, как спортсмены празднуют, тусуются и танцуют. Это был, конечно, огромный праздник. А спортсмены, вы понимаете, это же в основном люди в возрасте от 16 до 30, и что там творилось…
— Но когда вокруг атмосфера праздника, кто же будет думать про запреты?
— Ну что вы! Это обслуживающий персонал может не думать, а люди, которые борются за первое место, — они не то что думают, они убить за это могут. У меня соседка сейчас — американка, бывшая олимпийская чемпионка по плаванию. Лет двадцать или тридцать назад победила на Олимпиаде. Но такая победа — это на всю жизнь!