Спортивная журналистка, бывшая обозревательница газеты «Советский спорт» и радиостанции «Эхо Москвы». В 1980 году — переводчица на соревнованиях по академической гребле
— Что вы почувствовали, когда узнали, что Москва получила Олимпиаду?
— Решение о том, где будут проводиться игры, принимается Международным Олимпийским комитетом за семь лет до проведения Олимпиады. Вот считайте, какие у меня могли быть чувства по этому поводу в 12 лет? Наверное, никаких чувств и не было бы, если бы не многочисленные разговоры дома. Дело в том, что мой дед, Юрий Александрович Калугин, был очень известным журналистом-международником, специалистом по Латинской Америке, литературным переводчиком. Весь Жоржи Амаду, изданный в СССР, был переведен в основном Юрием Калугиным. И одновременно он был первым советским судьей международной категории по академической гребле. Канал в Крылатском строился как раз к подаче заявки на проведение Игр в Москве, и дед меня с детства брал в Крылатское на все старты. Он встречался с крупными международными чиновниками, которые принимали участие в голосовании. Поэтому я скорее помню участие деда в этом процессе, нежели свои эмоции.
— Когда вы поняли, что у вас есть перспектива поработать на Олимпиаде?
— Мне этого хотелось, но я понимала, что первокурсница исторического факультета МГУ по всем параметрам попасть на Олимпиаду не может. Туда привлекали инязовцев, но в иняз, который закончили мои родители, я поступать не захотела. Тем не менее ближе к Олимпиаде нам на истфаке сказали, что студенты, у которых хороший иностранный язык, будут нужны в главном пресс-центре. Но, скорее всего, они будут работать официантами или где-то на подхвате. Я рассказала об этом дома, дед очень трезво оценил ситуацию и сказал, что, безусловно, человеку с «родными» французским и английским можно найти на Олимпиаде лучшее применение. Он пошел в оргкомитет, и на факультет оттуда прислали письмо: «Просьба откомандировать студентку первого курса отделения истории исторического факультета Калугину Наталью Александровну в распоряжение оргкомитета на время проведения Олимпиады». С февраля я проходила все проверки, а дальше меня оформили в оргкомитет как временного сотрудника.
— Вы помните, как были там оформлены? Какая ставка была? Какая должность?
— Убей бог, не помню. Вы понимаете, мы были немножко другие. Сам факт, что я прошла все проверки и меня берут в оргкомитет, был куда важнее денег, которые мне платили. Я была переводчиком с английского и французского языков. Письменный и последовательный перевод.
— Вас готовили к Олимпиаде. Был ли какой-то идеологический инструктаж?
— Нет, никаких разъяснительных работ не было. Потом, изначально я была очень идейным ребенком. Я дочь и внучка журналистов-международников, которые работали в Агентстве печати «Новости», я дочка замдиректора курсов стенографии и машинописи МИД СССР, мы очень много жили за границей. Поэтому для меня это проблемой не было. И за Советский Союз я бы кого угодно порвала. Я до сих пор не понимаю, чем были все ущемлены в Советском Союзе. Мне было очень хорошо!
— У переводчиков была какая-то специальная форма или отличительные знаки?
— Нет, была универсальная форма для всех, кто работал на Олимпиаде: зеленая тенниска, серые брюки или серые юбки. Когда ты входила в этой форме в метро, народ на тебя сразу смотрел по-другому: надо же, эта девушка, практически ребенок, уже работает на Олимпиаде! Это вызывало гордость.
— Вам нравилась эта форма?
— Она мне нравилась, но не по дизайну. Я была модная девушка, одевалась не в Москве, потому что папа работал не в Москве. Прямая юбка и тенниска на меня впечатления не произвели. Я всегда ненавидела прямые юбки, считаю их скучными, терпеть не могу штаны, они предназначены только для гуляния с собакой. Мой стиль — это осенние тона, юбка-солнце или трапеция ниже колен, туфли на шпильке. Но все равно: может быть, в данном случае дизайн был не тот, который я бы надела в повседневной жизни, но чувство сопричастности — это важнее.
— Были ли еще какие-то атрибуты, которые позволяли почувствовать эту сопричастность?
— Мишки, мишки. Это были не босковские мишки или чебурашки. Мишки были симпатичные, добрые, хорошие. Нам выдали при оформлении по маленькому мишке, один из них до сих пор у меня стоит. Не запомнила фамилию художника, но человек, отрисовавший символ Олимпиады, явно был очень добрый.
— Чего нельзя было допускать в общении с иностранцами?
— Поймите, я мидовско-апээноовский ребенок, я выросла в посольствах. Что такое «необъявленный контакт», мне было известно с пяти лет. Если происходило что-то подобное, я просто на автомате рассказывала об этом ребятам, которые должны были это знать.
— Что это за ребята?
— Ну, большие такие ребята. Нас вызвали на объект, гребной канал в Крылатском, недели за две-три до начала Игр. Там стояла милиция, кстати говоря, тоже хорошие ребята. А где-то за неделю появилась охрана Госбезопасности.
— Чем они отличались от других сотрудников?
— Ничем не отличались. Такие же мальчишки. Единственное, было обидно, что их одели в серые костюмы, из-за чего всем становилось понятно, откуда они. Я считала, что эта служба должна быть незаметной. А их выделили, и им было труднее работать. Это одна из мелких, маленьких ошибок, которые потом привели к 1991 году.
— Когда вы работали переводчицей, вы замечали, как меняется отношение иностранцев к Советскому Союзу, пока они находились здесь?
— Работа переводчика заключается не только в том, чтобы перевести слова, — нужно создать максимально комфортную обстановку. Мой папа закончил переводческий факультет, всю жизнь работал в АПН, их этому учили, и они это передали своим детям. Переводчик должен знать, что, когда он говорит со швейцарцем, надо на прощание сказать «au revoir» и добавить «bonne journée» или «bonne soirée», «хорошего дня» или «хорошего вечера». У французов это не обязательно. Но когда я говорила с Денисом Освальдом, вице-президентом Международной федерации гребли, и, прощаясь, добавляла «bonne journée» или «bonne soirée», он чувствовал себя как дома. В свое время Российский футбольный союз пригласил Мишеля Платини и дал ему прекрасного переводчика с английского, который ни слова не знал по-французски. Француз, которого заставляют неделю говорить по-английски, просто повесится. А я пришла к Платини записать синхрон и сказала «bonjour monsieur», после этого его от меня отдирали часа полтора, потому что он почувствовал себя человеком. Такие детали очень важны, и да, из-за них отношение менялось.
— С чего для вас началась Олимпиада?
— Мне безумно повезло. Мира Ваганова, нынешняя замдиректора спортивного комплекса МГИМО, тогда только что закончила спортивную карьеру и как раз работала на эллингах. Эллинги — это хранилища для лодок, они всегда находятся рядом с раздевалками. А так как я была внучкой Юрия Александровича, человека из гребного мира, она меня приняла как родную. Как только стали приезжать спортсмены, меня перевели с бумажной работы, которую я всю жизнь ненавижу, на работу с командами. Я уже знала, что буду переводчиком на финишной вышке, и еще я немного переводила Томасу Келлеру и Денису Освальду, президенту и вице-президенту Международной федерации гребли. Там складывался свой особый мир. Мы не могли уехать с канала, пока последняя команда не отзвонилась, что приехала в Олимпийскую деревню. Иногда мы сидели до четырех утра.
— А в чем проблема? Команды забывали звонить?
— Конечно! Итальяшки — это было проклятие всей жизни! Мы часа по два дозванивались в деревню, доехали ли итальянцы. Причем должен был позвонить именно представитель команды, не шофер или еще кто-нибудь. А представитель команды щелкал клювом. Пока их искали по деревне с фонарями, мы не имели права уйти с канала. Мало ли как может повернуться — нужно, чтобы переводчик и представитель оргкомитета по виду спорта были на месте. Но с нами всегда оставались наши мальчики-сборники, лодка-восьмерка. Наливали кофейку, таскали из раздевалки бутерброды. Они жили и тренировались не в деревне, а в Серебряном Бору, там была база ЦСКА и «Динамо», и у них было питание, а у нас только вода. «Девочки, вам кофеечку!» Наша восьмерка — это незабываемо.
— Вы сидели до четырех утра, а дальше?
— В четыре утра транспорта в Москве нет, а нам надо добраться домой, чуть-чуть поспать, а к одиннадцати-двенадцати — снова на канал. Иногда оставляла свою «Волгу» директор соревнований Елизавета Ивановна Залесская. Но чаще нас спасали менты. У них был «воронок», они нам его подгоняли и довозили до центра. Ни разу нас не бросили.
— Были ли еще курьезные ситуации, связанные с иностранцами?
— Естественно, переводчик должен был присутствовать на всех совещаниях. Там работали синхронисты, а на случай сбоя техники сидел еще отдельный переводчик. Совещания шли в основном на английском, но Томас Келлер, президент Международной федерации, швейцарский немец, вел совещания на двух языках — французском и английском. А надо сказать, господин Келлер был тот еще антисоветчик, поэтому с нашими он общался соответствующе. Идет совещание, обсуждают какие-то сбои с шаттлами, из деревни на объект и с объекта в деревню. И он говорит, если переводить фразу дословно: «Ваши гребаные шаттлы к такой-то растакой-то матери никогда не могут прийти, твою же мать, вовремя». На этом месте синхронисты, будучи людьми интеллигентными, — а это была кафедра синхронного перевода иняза — выдергивают штекеры. Елизавета Ивановна поворачивается ко мне и говорит: «Деточка, переводи!» А я очень хорошо поняла его фразу о шаттлах. В силу того, что я училась в L’École internationale de Genève, я весьма виртуозно владею как английским, так и французским матом. И я дочь переводчика, меня папа учил этим трюкам. Я встаю и говорю: «Господин президент Международной федерации выражает свое неудовольствие госпоже директору соревнований по случаю плохо организованной работы шаттлов». После этого меня сразу забрали только на устный перевод, освободили от всяких бумаженций, и у меня началась очень интересная жизнь.
— Кто из спортсменов произвел на вас самое большое впечатление?
— Василий Якуша, одиночник, и братья Николай и Юрий Пименовы, это двойка. У них главными соперниками были гэдээровцы, братья Лангфойты. Те братья и эти братья. Когда наши ребята вышли после соревнований из лодки, один из братьев Пименовых упал в обморок, а другого рвало. Они выложились на тысячу процентов. Для меня смысл спортивного соперничества — это братья Пименовы на московской Олимпиаде. Я до сих пор, будучи спортивным журналистом с большим опытом, стесняюсь подходить к Николаю Пименову, Юрий уже умер. Пименовы — это для меня полубоги.
— Один из самых драматичных эпизодов на Играх произошел еще до начала Олимпиады, когда получила травму гимнастка Елена Мухина.
— Я очень много знаю об этой истории, делала потом интервью с Мухиной, я же в первую очередь гимнастический журналист. У гимнастов был предолимпийский сбор в Минске. Когда пришло сообщение оттуда, я уже была на финишной вышке, первый день соревнований, перед открытием Олимпиады, утренняя часть. Вы знаете, спортивный мир безумно сложный. Я вам процитирую одного заслуженного тренера страны. Мы болтали об одной нашей чемпионке, и я сказала о ней: «Стервь мерзкая», а он говорит: «А где ты видела олимпийскую чемпионку – не стерву?». А я таких видела. Света Журова добрая, Ленка Замолодчикова. Но их намного меньше, чем стерв. Но иногда в этом спортивном мире возникает такое единство, которого в обычном мире не бывает. И вот это известие о Лене Мухиной — это был момент единства всех спортсменов, когда плакали мужики, плакали женщины, плакали судьи, тренеры, все.
— Вы сразу поняли, что это настолько серьезная травма?
— Профессионалы знают анатомию. Если говорят «порвал кресты», это означает полгода из карьеры. Поэтому, когда сказали «пятый и шестой шейные позвонки», и добавлять ничего не надо было. Все всё поняли сразу.
— Чем вам запомнилась олимпийская Москва?
— Она была прозрачная! Какая-то улыбающаяся и прозрачная. В последний день соревнований нам как раз Елизавета Ивановна оставила свою машину, и где-то в пять утра нас высадили на улице Горького, у метро «Пушкинская». А я жила на «Речном вокзале» с мамой и папой. У нас были деньги, и можно было с такси проблему решить, но мне захотелось пойти пешком. И вот до «Речного» я шла пешком, и это была такая боль, что все закончилось, и совершенно прозрачная, нежная Москва. Я всегда из своей профессии уходила в эту Москву, к людям, которые плакали, когда травмировалась Мухина. Я до сих пор достаточно далека от журналистской тусовки и куда ближе к командам. Коллеги — ну да, привет-привет, все нормально, пока-пока. А команда для меня — это родное.