Историк архитектуры, кандидат искусствоведения, преподавала в Московском архитектурном институте и Московской архитектурной школе (МАРШ), соавтор путеводителя «Архитектура Москвы: 1920–1960», а также книг об архитектуре советского модернизма в Москве, Ленинграде и Алма-Ате. В 1980 году — ученица московской школы № 91
— Какие у вас остались воспоминания от Олимпиады?
— Это было ожидание чего-то необыкновенного. Мне было 14 лет, я помню, как город готовился к этому большому всемирному событию, как становилось чисто, как улучшилось снабжение. Появились недоступные в обычной жизни вкусности. Я первый раз в жизни попробовала финский йогурт с ягодками. Потом, все мое детство по дороге к школе строился наш так называемый Белый дом, Дом Советов Российской Федерации. Эта стройка никак не заканчивалась. Но вдруг все следы строительства убрали, наверху появились часы, может быть, даже герб. Сделали вид, что все готово.
Помню, я даже ходила на соревнования — гребные в Крылатском и конные в Битце. Не то чтобы меня интересовал конный спорт, просто хотелось почувствовать причастность. У меня не осталось сильных архитектурных воспоминаний, но на велотрек я обратила внимание — это была новая, необыкновенная вещь. И еще я запомнила инфографику, пиктограммы: красивые, цветные, современные. Я к этому моменту была вполне политизированная, слушала всякие «Голоса», наладив своими руками радиоприемник 1950-х годов, поэтому я была в курсе бойкота и его причин. Не было такой незамутненной радости, я понимала, что есть всякие политические обстоятельства, изоляция и так далее. Но это существовало параллельно.
— Велотрек, бассейн «Олимпийский», спортивный зал «Дружба» — это все выглядело поразительно на тогдашнем фоне. Если попробовать реконструировать восприятие — как на это смотрели современники?
— Это было событие. Вообще, после строительства Калининского проспекта (ныне Новый Арбат. — Прим. ред.) подготовка к Олимпиаде была самым значительным градостроительным проектом в Москве. Я читала о том, как воспринимался велотрек и открытые велодорожки на Крылатских холмах. Такая велосипедная трасса — это было что-то невиданное и поразительное. Еще из того, что было построено в Москве, довольно удивителен и прогрессивен сам план расположения олимпийских объектов.
— Это же неожиданное решение — что эти объекты не стали собирать в одном Олимпийском парке, а разбросали по всему городу. Почему так было сделано?
— Проектирование олимпийских объектов велось с 1974 года. А в 1971-м был принят новый генплан, который предполагал некоторую децентрализацию. Москва стала уже настолько огромной, что была введена концепция распределенного центра: помимо центра в пределах Садового кольца, часть значимых в городских масштабах учреждений должны были расположиться вдоль основных магистралей. И планировалось, что у каждого района появится свой центр. Нужно понимать, что один и тот же главный архитектор Москвы, Михаил Васильевич Посохин, руководил и подготовкой генплана, и олимпийской стройкой. Конечно, это было сознательное решение — создать новые центры притяжения. Все олимпийские объекты строились как постоянные, на долгую перспективу, они должны были и дальше работать как спортивные центры, у них предполагалась культурная функция. Поэтому важно было поместить значимые архитектурные сооружения именно в окраинных районах, где доминировала массовая жилая застройка.
Что еще было действительно передового: предполагалась транспортная связь по реке. Эта идея была не реализована и подвешена еще с 1920-х годов: Москва очень тесно связана с рекой, а значит, у реки должны быть рекреационная и транспортная функции. Пробки начали появляться уже тогда, а тут предлагается альтернативный путь передвижения по городу. Правда, в 1920-х предполагалось построить каналы, пересекающие петли Москвы-реки. Этого не было сделано, так что путь по реке все равно получался медленный, но приятный. Поэтому многие олимпийские объекты притянуты к водной артерии. И это идея, к которой возвращались уже в 2000-е годы, при разработке новых планов развития Москвы.
— Существовали ли единые требования к олимпийской архитектуре? Что она должна быть выдержана в таком-то стиле или выражать такие-то ценности.
— Я не знаю такого документа. Я читала программные статьи, которые публиковались в журналах «Строительство и архитектура Москвы» и «Архитектура СССР», но там, как всегда, общие слова. «С использованием лучших достижений современной техники и современной архитектуры». Речь не шла о том, например, что должна быть максимально использована облицовка белым мрамором или обязательно должны быть применены вантовые конструкции. Такого не было. Была задача построить что-то на мировом уровне, так, как могли. Вообще эта архитектура весьма разнообразна. Потом, кроме спортивных сооружений, были еще гостиницы. В частности, гостиница «Космос», к строительству которой привлекли французских архитекторов и инженеров, и гостиница «Измайлово» — огромный комплекс, в котором присутствуют черты такого «брежневского классицизма». Был расчет на то, что это увидят иностранцы, — никакого бойкота, конечно, никто не предполагал — и нужно не ударить в грязь лицом.
— Как все это смотрелось в мировом контексте? Можно ли сказать, что архитекторы олимпийских сооружений находились в диалоге с Западом — или с Востоком, с Японией?
— Конечно, находились. Но все равно были серьезные особенности, связанные прежде всего с отсталостью технологий строительства, с тем, что в Советском Союзе был практически запрещен монолитный железобетон, его применение допускалось только в исключительных случаях. А если это делается редко, значит, не отработана технология. Поэтому в целом здания выглядели несколько архаично, в духе советской эстетики, с предпочтением простых геометрических форм. Что касается всеобщего увлечения Кэндзо Тангэ и его вантовыми конструкциями — тут мы опять приходим к велотреку в Крылатском. Может быть, какие-то необыкновенные конструкции были применены в бассейне «Олимпийский», но формально это все-таки было сделано гораздо проще.
— Вы не раз уже говорили, что велотрек в Крылатском — это самый интересный олимпийский объект. Можно ли расшифровать, в чем его интересность?
— Там необыкновенная пластика. Как идет этот эллипс, как он изгибается, как он посажен в пейзаж. И его пластика не самоценна, она связана с действительно новаторской вантовой конструкцией. Контур подвешен на вантах к немногочисленным опорам внутри. Даже учитывая, что эти приемы были известны по работам Кэндзо Тангэ, для Советского Союза они были абсолютно новыми. Олимпиада, конечно, была еще и стимулом для изучения и применения зарубежного опыта. И на велотреке это было сделано удачно. В том числе интерьеры, то, как распределены сиденья вокруг велотрека с его деревянным мощением. Это сильно.
— То, что гостиницу «Космос» строили и проектировали вместе с французами, придало ей какие-то необычные черты?
— Ну разумеется. Это было совершенно не похоже на то, что тогда строилось. Полукруглые дома, конечно, уже были, но не с такими фасадами. Там использованы совершенно новые конструкции, импортные материалы, из-за чего у фасада такой необыкновенный цвет. И техническое оснащение тоже было гораздо более современным, чем в других гостиницах Советского Союза.
При этом для «Космоса» выбрали такое место, чтобы он находился в диалоге с другими советскими сооружениями, действительно необыкновенными. Оттуда видна Останкинская телебашня, монумент «Покорителям космоса», с точки зрения формального решения и материала тоже совершенно исключительный. Она вписывалась в этот ансамбль. Хотя слово «ансамбль» тоже специально советское, в международной градостроительной теории и практике оно в это время не фигурирует, но для Советского Союза это все еще важно — как будут перекликаться сооружения, находящиеся в одном поле зрения.
— В книжке про советский модернизм в Москве вы пишете, что некоторые олимпийские объекты прекрасно выглядят издали, но вблизи их лучше не рассматривать. Становятся видны грубые швы и стыки. Получается, архитектура вступала в противоречие с качеством строительства?
— Да, это была общая проблема. Какие-то амбициозные вещи строились редко, все было рассчитано на массовое строительство из элементов заводского изготовления. Важно было сделать быстро и дешево. Кроме того, все послесталинское время строители были важнее архитекторов. Архитекторы должны были подстраиваться под то, как удобно было бы строителям, а те просто не справлялись со сложными задачами, особенно если речь шла о масштабных сооружениях. Можно было найти хорошие бригады, чтобы построить, например, правительственную дачу или Дом приемов в Ленинграде. Там все получалось хорошо, а так нет.
В гостинице «Космос», кстати, работали уже югославские строители. Кроме того, существовала такая вещь, как ГОСТы и СНиПы, — там были заложены нормы, рассчитанные на неквалифицированную рабочую силу. Скажем, чтобы создать запас прочности, требовалась дополнительная толщина несущих конструкций, что убивало всякое изящество. И это было обязательно к исполнению. Я читала стенограммы обсуждений в Союзе архитекторов — все говорят, как это чудовищно, как эти новые СНиПы рубят все возможности строить что-то интересное. Потому что был страх, что если строители допустят ошибку при более тонкой изысканной конструкции, может произойти катастрофа.
— Можно ли сейчас, с высоты прожитых лет, сказать, о чем была эта архитектура? Была ли в ней общая идея или эмоция?
— Конечно, Олимпиада была уникальным случаем. Думаю, архитекторы возлагали на нее те надежды, которые пробудились еще в начале 1960-х. Тогда предполагалось, что в Москве пройдет Всемирная выставка 1967 года. Сам по себе 1961 год — это был пик оттепельного оптимизма, в том числе технологического: и человек полетел в космос, и вообще все возможно. Тогда все напроектировали что-то совершенно фантастическое и безудержное, очень интересный проект предложил и Михаил Васильевич Посохин. И то, что выставку отменили, сильно сказалось на настроениях архитекторов, на их осознании своей роли. А такой престижный проект, как олимпийские сооружения, вновь дал возможность создать нетривиальные объекты.
В первую очередь — большие и заметные, но не только. Спортивный зал «Дружба», например, — тоже вещь достаточно выдающаяся. Если сказать совсем примитивно, к Олимпиаде придумывали что-то большое, современное и светлое. Темной была только гостиница «Космос», все остальное светлое. Если это высокое сооружение, оно обязательно в голубом небе с белыми облаками. То есть была ассоциация с радостным будущим, с тем, что возможен оптимизм.
С другой стороны, вторая половина 1970-х — время уже очень депрессивное. Моя мама, которая работала историком архитектуры в «Моспроекте-2», вспоминала, какими огромными мешками оттуда выносили пустые бутылки. Архитекторы просто спивались, большая часть их работы была довольно унылой. Были уже скепсис и цинизм, и такого творческого полета, как мы видим даже в проектах несостоявшейся Всемирной выставки, все-таки не случилось.
— Есть одно здание, которое немного выбивается из этой радостной линии, — это пресс-центр Олимпиады, куда позже въехало АПН, а теперь там РИА «Новости». Тоже в каком-то смысле типичное для эпохи здание, большая тяжелая тумба, похожая на обком КПСС. Почему именно такая форма стала для этого времени универсальной?
— Это другой извод советского модернизма, который восходит к американскому брутализму. Думаю, всех, кто проектировал эти обкомы и горкомы, чрезвычайно занимало здание Бостонского центра государственных услуг, построенное в 1971 году. Это казалось тогда иной выразительностью, еще одной возможностью делать что-то небанальное. И пресс-центр — это та же тема, желание сказать, что мы знаем не только работы Ле Корбюзье или Кэндзо Тангэ, но и менее расхожие и, может быть, более смелые вещи. То же здание Пола Рудольфа в Бостоне, публика не приняла его в момент строительства, хотя архитекторам были очевидны его достоинства. По сути, это такой брутализм — за вычетом того, что открытый бетон у нас использовали крайне редко просто потому, что мы не умели его качественно делать. И, естественно, в престижном сооружении это было невозможно, поэтому там тоже каменная облицовка.
— Можно ли сказать, что олимпийское строительство было последним взлетом советского модернизма? И дальше эта эстетика уже пошла на спад?
— Нужно понимать, что подготовка к Олимпиаде, строительство спортивных сооружений, инфраструктуры, гостиниц — все это означало сворачивание других проектов. В масштабах Советского Союза, даже не Москвы и не России. Очень многие строительные программы были закрыты. Олимпиада, естественно, не окупила себя, и где-то до 1983 года масштабное строительство не возобновлялось, все ресурсы были израсходованы на три года вперед. А потом начался уже кризис, который вылился в перестройку, и для таких масштабных вещей просто не оставалось возможностей.
— Как эти объекты состарились?
— Все здания старятся в зависимости от того, как о них заботятся. Тот же спорткомплекс «Олимпийский» — да, он использовался для концертов, там был книжный рынок, это все замечательно. Но никаких спортивных событий такого масштаба там больше не происходило. И вообще ничего, для чего такое здание было бы реально нужно. Поэтому, конечно, оно устарело. Хотя зачем снесли бассейн, я так и не поняла. Мне кажется, как раз те здания, которые находятся не в центре, остаются хоть как-то востребованы. И даже если они устаревают морально, это нормальный этап при переходе в историю. Если первоначальная функция не позволяет зданию существовать как самодостаточному хозяйственному объекту, можно придумывать дополнительные — это отработанная методика. Все, что функционирует, вполне может поддерживаться — и продолжать жить.