Журналист, писатель, один из основателей газеты «Спорт-Экспресс». В 1980 году — обозреватель международного отдела газеты «Советский спорт»
— Олимпиада — масштабное мероприятие, проект государственного значения. Как выбирали журналистов, которые освещали Олимпийские игры? Какие были критерии?
— Кто лучше писал, того и брали. Поскольку в моем случае это был «Советский спорт», народу аккредитовали много, от нашего международного отдела не получили аккредитацию только два человека. А кроме того, были еще пропуска на предъявителя — в результате на Олимпиаду ходили практически все. Но это «Советский спорт», в других газетах было гораздо меньше аккредитаций.
Что касается почета… Когда-то, еще студентом, я оказался с компанией в Доме творчества журналистов, и там услышал песню, ее пел в баре какой-то зарубежный корреспондент: «В каких работали газетах, в каких далеких городах, в каких мочились мы клозетах… О нас писала пресса утки, суды готовили статью, но мы с тобой не проститутки, мы любим родину свою… И пусть мы вовсе не герои, и нет медалей на груди, зато на жопе геморрои и крест какой-то впереди». В этом для меня вся суть. Когда я улетаю за границу на соревнования, я все время вспоминаю эту песню. И перед московской Олимпиадой тоже вспоминал. Конечно, работать там было очень почетно.
— Наверное, знание иностранного языка было важным преимуществом?
— У меня был хороший английский, который меня даже однажды озолотил. На Играх доброй воли в Сиэтле в 1990 году я каким-то образом умудрялся писать каждый день комментарии в газету The Seattle Times, они очень хорошо платили, где-то 300 долларов за заметку.
— Неплохо для начала 1990-х.
— Игры доброй воли — это вообще было что-то сказочное. Лучшие спортсмены в каждом виде. Если бег на 100 метров, то восемь лучших спринтеров мира бегут один раз и сразу идут в кассу.
На играх в Сиэтле я познакомился с тремя миллиардерами, с бывшим командующим Шестым Средиземноморским флотом, Тед Тернер (основатель телеканала CNN и Игр доброй воли. — Прим. ред.) — это просто был мой корешок. Мы с Толей Коршуновым, тоже из «Советского спорта», ходили дежурить ночью с полицейскими. Естественно, взяли с собой бутылку водки, и наши полицейские, чтоб ее распить, повели нас в камеру предварительного заключения, чтобы их начальница не увидела.
И все были счастливы, они просто пи́сали кипятком от того, что общаются с русскими. С одним из миллиардеров, он был еще и летчиком, я летал на вертолете на военно-морскую базу. Он завис на своем вертолете над авианосцем, ему говорят: «Ты что тут висишь?» А он им: «У меня русский журналист». — «Ну, опускайтесь». И так было во всем. Абсолютно сказочное мероприятие.
— Возвращаясь к Олимпиаде-80: в книге «Кто посягает на олимпийский огонь?» вы пишете, что благодаря хорошему английскому у вас были тесные связи с оргкомитетом. В чем это выражалось?
— В международном отделе «Советского спорта» я был самый молодой. Как только кто-то приезжал, меня посылали на интервью. А интересных людей перед Олимпиадой приезжало много. В оргкомитете я всех знал, и мне все доверяли. Одним из руководителей там был Владимир Сергеевич Родиченко, умнейший человек, его очень ценили в МОК. Была такая мадам Берлю, директор МОК, она очень хотела, чтобы Владимир Сергеевич стал спортивным директором МОК. Огромный пост по тем временам — человек, который определял бы правила, виды спорта, которые входят в олимпийскую программу, и так далее. Но ЦК не разрешил, поскольку Владимир Сергеевич был еврей.
В оргкомитете он руководил управлением спортивных программ, именно с ним вели переговоры все президенты международных федераций. Он мне часто звонил и говорил: «Володя, приезжай, тут интересный человек». Я почему-то до сих пор помню визит президента Международной федерации стрельбы из лука. Она утверждала, что стрельба из лука — самый важный вид, я сидел в предбаннике и слышал ее визг, она просто до истерики требовала, чтобы Москва построила стадион на 100 тысяч человек, потому что придут 100 тысяч и все будут смотреть стрельбу из лука.
Оргкомитет постепенно разросся и разделился: ровно половина людей были выдающиеся специалисты типа Родиченко, а другая половина — это были блатные. Теплое место, хорошие зарплаты, все пытались пристроить своих родственников. И у них все время шла война. Но вообще это была уникальная организация.
Председателем оргкомитета был Игнатий Трофимович Новиков, который был одновременно председатель Госстроя, то есть руководитель всего строительства в стране, и еще друг Брежнева. Когда нужно было решить какой-то вопрос, он мог прямо на совещании поднять трубку и сказать: «Леня, тут такое дело…» Например, нужно было приглашать Израиль, а у нас не было дипломатических отношений, с какого бугра мы их будем звать? И половина оргкомитета говорила: «Да, нужно приглашать». А другая половина, которая блатная, говорила: «Ничего не нужно, зачем с этим связываться?» И вот по такому поводу он мог позвонить и спросить: «Леня, ты как считаешь?»
— Есть такая легенда, что Брежнев хотел отменить Олимпиаду.
— Это не легенда, есть письмо к Политбюро, где он пишет: «Зря мы за это взялись, давайте подумаем, нельзя ли от этого под каким-нибудь благовидным предлогом отказаться». Но это большая загадка. Подпись Брежнева под этой бумагой, несомненно, есть. Но этому письму никогда не был дан ход, оно нигде никогда не рассматривалось и сразу же было отправлено в архив. Зачем его написал Брежнев, который никогда к этому вопросу больше не возвращался, неизвестно.
— Как все было в организационном плане устроено? Был оргкомитет Олимпиады — это Игнатий Новиков и Виталий Смирнов — и был Комитет по спорту при Совете министров во главе с Сергеем Павловым. Как между ними делились полномочия? Кто вел коммерческие переговоры с той же компанией Adidas?
— Смирнов и Павлов — это были два медведя в одной берлоге. Оба безусловно были медведи, и очень мощные. C Adidas договаривался оргкомитет, и с Дасслером дружил прежде всего Смирнов. Павлов даже английского языка не знал. Но он был потрясающий организатор, абсолютно великий. Его назначили председателем Спорткомитета после того, как в 1968 году мы проиграли Олимпиаду в Гренобле. И он создал в стране спортивную структуру, благодаря которой в 1972 году мы взяли 50 золотых медалей, а в 1976 году — 55 золотых медалей. Это было нечто! Я других таких примеров не знаю. Удивительный был человек. Ну а Смирнов — это международный гений. Причем его уважали не только спортивные чиновники, но и функционеры мировой политики. Мало кто знает, но, когда пришел Ельцин, Смирнов был одним из кандидатов на пост министра иностранных дел. А чуть позже его хотели выдвинуть на пост президента МОК.
— Вы говорили, что перед Олимпиадой в Москву приезжали разные интересные люди. Но политическая обстановка в то время была тяжелая. Насколько они были готовы взаимодействовать с оргкомитетом? Были ли в этом плане трудности?
— До конца 1979 года с подготовкой к Олимпиаде не было проблем. Хотя еще зимой 1978-го мы с другом отдыхали в Доме творчества архитекторов, у нас закончились деньги, и мы устроили лекцию, по 10 или 20 копеек за вход, под названием «Почему не состоится московская Олимпиада?». Было понятно, что американцы не очень хотят, чтобы Олимпиада у нас прошла. И уже в 1978 году они начали устраивать всякие подлянки. Тем не менее и ввод войск в Афганистан в последние дни декабря 1979 года, и то, что президент Картер призвал к бойкоту Олимпиады, было для всех полнейшей неожиданностью. Масса контрактов подвисла. Возникло множество вопросов, которые нужно было решать мгновенно.
Например, американцы должны были поставить все оборудование в телевизионный центр. Ну и всё, часть оборудования успели передать, а остальное нет. В «Лужниках» табло не было, тоже надо было откуда-то везти, в результате спасли венгры. На наше счастье, члены МОК в тот момент были совсем другими людьми. Многие из них прошли войну, это были боевые офицеры, которые тоже подчинялись своим правительствам, но до известной степени. Например, президентом Британской олимпийской ассоциации был Денис Фоллоус. «Железная леди», премьер-министр Маргарет Тэтчер, сказала: «Все, ребята, вы не едете». А он ответил: «Почему? Если вы премьер-министр, это не значит, что мы должны слушаться вас во всем». И английская сборная приехала!
На самом деле, и американцы тоже чуть было не приехали. Руководители Олимпийского комитета США метались до последнего. Было голосование уже где-то в апреле, и только там с очень небольшим отрывом победили те, кто был за бойкот. Причем в основном это были федерации, которые к Олимпийским играм не имеют никакого отношения, какая-нибудь федерация стрижки газонов. И МОК на сессии перед Олимпиадой в Лейк-Плэсиде единодушно проголосовал за участие, хотя американцы давили на членов МОК. Но, повторяю, это были другие люди, не такие, как сейчас. Поэтому, несмотря на все проблемы, Олимпиаду удалось провести. И это была великая Олимпиада, несмотря на отсутствие очень и очень многих.
— А западные журналисты на Олимпиаду приехали? Вы с ними общались?
— Ну конечно. Вы, по-моему, несколько преувеличиваете степень того, что к иностранцу нельзя было подойти. Все было можно. Я подружился с немцем и в свободное время с ним выпивал. Звали его Клаус Вольферман. На Олимпиаде 1972 года в Мюнхене он стал олимпийским чемпионом в метании копья. Там долго лидировал наш Янис Лусис, а в последней попытке этот Клаус Вольферман бросил копье на два сантиметра дальше. Ну, в копье два сантиметра — тьфу. Так вот, на Олимпиаде в Москве этот Клаус Вольферман, олимпийский чемпион, заведовал магазинчиком под названием «Интерспорт» в Олимпийской деревне. Все приходили к нему за костюмами и сумками, а я зашел сделать интервью. Я вообще в Олимпийской деревне проводил большую часть времени, тусовался там, заводил знакомства. И Вольферман мне все время наливал. Самое поразительное, что интервью я в результате так и не сделал. Не помню почему.
— Говорят, в пресс-центре был бар, где работал бармен-кубинец, который чуть ли не первым в Москве делал настоящий дайкири.
— Бар был, насчет дайкири не помню. Я до этого успел уже дважды съездить на Кубу в командировки, никакой экзотики в этом для меня не было. Вот что я вспомнил! В пресс-центре была презентация цейлонского холодного чая. Там я впервые в жизни попробовал холодный чай из баночек, это было вкусно.
— Что перед Олимпиадой появилось в магазинах, чего москвичи раньше не видели?
— Появился финский сервелат — абсолютно экзотическая вещь. Финские плавленые сыры, баночное пиво KOFF и «Синебрюхофф», джемы порционные. Но прежде всего сервелат. И фанта. «Пепси-кола» построила у нас несколько заводов — в Москве, в Крыму, еще где-то. Причем это был бартер: за то, что они построили нам заводы по производству пепси-колы, мы расплачивались «Столичной», которую cтали продавать в США. Пошла мода на Adidas, потому что Adidas одевал весь обслуживающий персонал Олимпиады, судей и так далее. Все, кто работал на Олимпиаде, были из разных городов, и всё это они повезли домой. И это стало очень популярно. «Кто носит майку Adidas, тому любая девка даст».
— А как все было устроено в Олимпийской деревне? Насколько свободно вы могли общаться с иностранными спортсменами?
— Там были международная зона и жилая зона. В жилую зону журналист пройти не мог, в его аккредитационной форме не было соответствующей буковки. В международную — да. Если тебе нужен какой-то спортсмен, лови его там. Когда на соревнованиях, условно говоря, в «Лужниках» спортсмен проходит в микст-зоне, ты можешь с ним договориться: «Дорогой Пьетро Меннеа (он выиграл там двести метров), я бы хотел у тебя взять интервью. Можем ли мы с тобой встретиться в Олимпийской деревне?». Он говорит: «Хорошо». — «Когда тебе, Пьетро, удобно?» — «Тогда-то». Всё, договорились, встретились.
— Как работал во время Олимпиады «Советский спорт»? Как планировались материалы?
— Я не помню, как это планировалось. Ежедневные планерки никто не отменял, только я на них тогда не ходил — не заслужил еще.
Конечно, редакторы всё обсуждали и заранее делили эти несчастные четыре полосы. Всего места было — напишешь два слова о том, как шли соревнования, и два слова, кто победил, на этом все и закончилось. Мы очень жалели, что не удалось пробить больше полос. Но главному редактору, Николаю Семеновичу Киселеву, сразу сказали: «Иди прочь».
Газета же как делалась? В типографии набирали эти четыре дохлых полосы, потом прикладывали папье-маше и делали оттиск с металла. Этот оттиск везли на аэродром и отвозили самолетами в разные города, где должны были печатать номер. Там эти самые матрицы заливали металлом, получалась опять металлическая полоса, с которой шла печать. А если была нелетная погода, тогда матрицы сбрасывали с парашютом. А дальше — если нашли матрицу, хорошо, а если не нашли, еще неделю искали… А еще, когда везли набор в цех, где делали матрицы, надо было не упасть и его не рассыпать. И машина ходит очень быстро, надо не забыть ее закрепить. Это стандартная ошибка молодого печатника. Если забыл — то машина включается, и вся тяжеленная матрица с набором с бешеной скоростью улетает в стену. Она может человека пополам перерубить, если кто-то по дороге попадется. И потом все надо будет заново набирать, вбивать в форму… А типографии были маломощные, в тридцати или пятидесяти городах, где печатался «Советский спорт». Они не были рассчитаны на то, что газета может выйти на восьми полосах. Это нужно было во все типографии закупать новые машины. Поэтому оставили четыре полосы.
— На какие соревнования вы ходили?
— Прежде всего я был на легкой атлетике, потому что я ее освещал. Это были абсолютно выдающиеся соревнования. Все, естественно, жрали допинг. Об этом говорили тихо, но говорили все. Я очень хорошо помню, как я встретил нашу бегунью-барьеристку и говорю: «Какая ты все-таки красивая!» А она мне: «Я сейчас некрасивая. Я сейчас боевой конь». И иностранцы все жрали.
Перед Олимпиадой, в июне 1980 года, я был на месяц командирован в ГДР, где освещал их главные предолимпийские чемпионаты: легкую атлетику, плавание, бокс, греблю и так далее. Когда я уезжал, меня пригласил к себе Анатолий Иванович Колесов, олимпийский чемпион и заместитель председателя Спорткомитета. Он мне сказал: «Володя, они что-то жрут, гады, если у тебя будет хотя бы минимальный шанс разведать, воспользуйся им». Меня повезли на базу под Берлином, в их научный институт. Там стоял вазон с лекарствами, и когда все отвернулись, я спер таблетку. Я ее привез, проверили — это был аспирин. Оказалось, немцы надо мной издевались. Но они, конечно, молодцы, выступили здорово.
— Были какие-то скандалы на соревнованиях по легкой атлетике?
— Там был наш мальчик — Дайнис Кула, метатель копья. Когда он метал, с двух сторон на стадионе открыли ворота, и какой-то американец возмущался потом, что возник эффект аэродинамической трубы. Он так орал в пресс-центре — мол, безобразие! Я к нему подошел и попытался его успокоить. А он был намного старше меня, лет на 25, наверное. И так получилось, что мы подружились на всю жизнь. Его звали Джим Данауэй, это был абсолютно замечательный репортер, фанат статистики. Он потом приезжал на многие Олимпиады, и каждый раз я ему привозил мешок старых советских пятикопеечных монет. Оказалось, что эти пятикопеечные монеты идеально подходят для нью-йоркской подземки, они такого же размера, как монетки в четверть доллара. Мы очень долго дружили. Он умер лет пять-шесть назад, уже совсем старый был. А последний раз мы с ним встретились в Сочи.
— О чем еще вы писали?
— Кроме того, что я освещал легкую атлетику и плавание, я был репортером по особым поручениям. Был такой Александр Курашов, очень знаменитый телевизионный комментатор, и кроме этого он был диктором на Большой спортивной арене «Лужники». Во время церемонии открытия Олимпиады он вел разговор с космонавтами, которые в тот момент были на орбите, и я в этом разговоре принимал участие.
Великое для меня было событие, когда меня послали в Шереметьево, встречать самолет Ники Лауды, величайшего пилота «Формулы-1». Он на своем личном самолете привез лошадку по имени Мон Шери, а наездницей была Элизабет Тойрер, и они в результате выиграли. У меня был репортаж в «Советском спорте» о том, как их встречали. Потом, однажды мне позвонили и сказали: «Приезжай срочно в Олимпийскую деревню, тут афганские боксеры американского журналиста бьют». Когда я приехал, их уже разняли, но да, они американца реально побили. Или вот: однажды шел я по Олимпийской деревне, вижу, идет старичок, вокруг толпа прихлебателей, а у него ключ под мышкой, золотой, как у Буратино. Оказалось, это Арманд Хаммер. Я говорю: «Господин Хаммер, наверное, это для вас большая честь — получить почетный ключ от Олимпийской деревни». А он мне отвечает, на русском, с фантастическим одесским акцентом: «Молодой человек, что мне этот ключ? Я однажды прилетел в Москву и попросил, чтобы меня привезли на Красную площадь. Я пошел в мавзолей, это было ранним утром, и мавзолей был закрыт. Пришел какой-то человек и сказал: „Товарищ Хаммер, мы знаем, что вы большой друг советского народа, но сейчас все закрыто. Как только откроется, мы вас пропустим первым“. И тогда, — с гордостью сказал Хаммер, — я показал ему бумажку, где было написано рукой Ленина: „Пропускать ко мне товарища Хаммера в любое время дня и ночи“».
— Что вам больше всего запомнилось из соревнований?
— У женщин было легкоатлетическое пятиборье. Последний вид — забег на 800 метров. Первой финишировала девочка, достаточно симпатичная, Ольга Курагина, и у нее по сумме результатов получился мировой рекорд. Тут же финишировала вторая, на 800 метрах она, конечно, была хуже, но в сумме превысила этот мировой рекорд. А третьей финишировала Надежда Ткаченко, и она по сумме установила просто феноменальный мировой рекорд. Вот они финишировали — первая, вторая, третья — и тут же три мировых рекорда.
Еще у меня был приятель, такой Костя Волков, прыгун с шестом из Иркутска. Я за него жутко болел, но он, к несчастью, занял второе место. А первое занял поляк, Владислав Козакевич, который был антисоветчиком. Он когда брал высоту, показывал потом трибунам неприличный жест — вот так, руку по локоть.
Плавание было фантастическое, с Сальниковым, который завоевал три золотые медали. Бег на средние дистанции, где королями были британцы, Себастьян Коу и Стив Оветт. Оба очень высокомерные, я с ними не общался. И главное, оба в гробу друг друга видали. Сборная Великобритании в Олимпийской деревне занимала целый этаж, и они так друг друга ненавидели, что их поместили в самые далекие друг от друга комнаты. В результате Коу, который должен был выиграть 800 метров, выиграл 1500, а Оветт, который должен был победить на 1500, выиграл 800.
— Какие остались воспоминания от олимпийской Москвы?
— Солнечный, яркий город, очень много цветов. Люди в городе были, но их стало меньше. Всех неблагонадежных вывезли за 101-й километр. Въехать в Москву на машине было нельзя. Почему-то у меня осталось в памяти, как я стоял на Ленинградке, рядом с рестораном «Яр», раньше он назывался «Советский». Улица пустая, на тротуарах никого нет, а рядом был такой большой куст, и вдруг из этого куста доносится разговор по рации: «Двадцать второй, я третий!».
Еще помню: я ехал из редакции на машине своего шефа, Семена Близнюка, мы опаздывали на легкую атлетику. И оказалось, что на парковке у Большой спортивной арены уже все места заняты. Он бросил машину где-то посреди аллей. Когда все закончилось, возвращаемся — машины нет. И он, ветеран войны, стал просто метаться по сторонам — мысль о том, что он может потерять машину, была для него невыносима. Потом оказалось, что он умудрился поставить машину на трассе марафона. Пришла рота солдат, аккуратно подняла машину и отнесла метров на двести в сторону. Там она и стояла.
— Вы были на церемонии закрытия?
— Да. На мой международный отдел дали два пропуска — на моего шефа Близнюка и на меня. А мы туда под разными предлогами провели еще несколько человек, более того, пронесли водку. Причем оказалось, что сразу за нашим столиком, где мы сидим друг на дружке, места для ЦК КПСС. Они выпивали, и мы выпивали. Когда Мишка улетал, у всех, конечно, скупая мужская слеза. Потом очень хорошо помню: еще салют идет, а я уже вышел из «Лужников», стою на улице, и мой шеф Близнюк говорит: «Давай поедем в Олимпийскую деревню, там сейчас будет страшная гулянка». Но я поехал домой. А он поехал в деревню. Я ему всю жизнь после этого завидовал. И понял, что никогда не нужно отказываться.