Работал хоккейным обозревателем в газете «Советский спорт» (1976–1986) и журнале «Спортивные игры» (1986–1991). Был ассистентом генерального менеджера сборной России по хоккею на Кубке мира – 1996 и зимней Олимпиаде в Солт-Лейк-Сити в 2002 году. В 1991 году переехал в Канаду, работал в клубах НХЛ Winnipeg Jets и Arizona Phoenix Coyotes. В 1980 году — рядовой Таманской дивизии, участник церемоний открытия и закрытия Олимпиады в составе группы военнослужащих, создававших живые картины на трибунах
— С чего для вас началась Олимпиада-80? Как вы узнали, что она пройдет в Москве?
— По-моему, объявили об этом в 1974-м. Я уже закончил школу, только поступил в институт. Хорошо помню, что очень обрадовался. Но мечты как-то поучаствовать в этом не было. Как в «Кавказской пленнице»: «А участвовать в этом обряде — ну, это было бы совершенно великолепно». Возраст еще не тот, все мысли были об институте.
— При этом вы уже увлекались спортом.
— Это да. Я был очень увлечен хоккеем, футболом, «Кожаный мяч», «Золотая шайба». Но все это было на дворовом уровне. Я лет с восьми записывал в блокнот данные о матчах. Составы, кто забил, кто пропустил. Но я не знал, что с этим делать дальше. Ясно было, что ни на какую журналистику я не пойду — поступить туда было абсолютно невозможно. Даже мысли мелькали — и для чего я все это в блокнот записывал?
— Но в итоге вы все равно оказались в «Советском спорте».
— Да, через два года. Я просто послал им материал, причем он изобиловал штампами: «сплав мастерства и молодости», «на острие атаки», «красный сигнал бедствия за воротами». Но неожиданно мне позвонили из «Советского спорта» и сказали: «С вами хотел бы встретиться главный редактор Николай Семенович Киселев». Это было летом 1976 года, как раз шла Олимпиада в Монреале. Я три месяца ждал, вернее, регулярно туда названивал: когда, когда? Но он все время был занят. Наконец в середине августа этот день настал, я пошел на улицу Архипова, там была редакция «Советского спорта». Мне было 19 лет, шел я на абсолютно ватных ногах. Киселев спросил: «Что вы любите?» Я говорю: «Футбол и хоккей». Он говорит: «У нас о футболе пишет очень много хороших журналистов, даже не думайте об этом. А о хоккее вообще забудьте, это правительственный вид спорта, его любит Брежнев». Запомнилась его фраза: «Проще влезть в игольное ушко, чем стать журналистом в хоккее». Предложил направить меня на стажировку в олимпийский отдел. А я сдуру сказал: «Нет, хочу только хоккей». Он махнул рукой и отправил меня к Дмитрию Леонтьевичу Рыжкову, который был тогда редактором отдела спортивных игр. Большое везение, потому что это был уникальный человек, просто человек с большой буквы. В 1996 году я работал со сборной России на Кубке мира по хоккею в Москве, встретился с Дмитрием Леонтьевичем. Я его спросил: «В газете было много стажеров, они туда приходили, уходили. Почему вы именно со мной так долго возились?» А он мне сказал: «Я в тебе увидел искру». Звучит не очень скромно, но именно так он и сказал.
— Как долго в итоге продолжалось ваше сотрудничество с «Советским спортом»?
— Десять лет, до 1986 года. Потом Рыжков стал главным редактором журнала «Спортивные игры» и взял меня к себе редактором отдела хоккея. Счастью моему просто не было предела! А в начале 1991 года меня пригласили работать в Канаду. Вспоминаю момент расставания, до сих пор слезы выступают. Я говорю: «Дмитрий Леонтьевич, так жалко…» А он: «Ты что, Игорь, это же НХЛ, такого никогда ни у кого не было! Даже и не думай, езжай и все».
— При этом во время Олимпиады-80 вы не работали журналистом?
— Летом 1979 года я закончил Плехановский институт народного хозяйства и прямо перед госэкзаменом получил повестку из военкомата. Позже меня направили в гвардейскую Таманскую дивизию. Причем как раз тем летом приняли постановление: после института служить не год, а полтора. В институте не было военной кафедры, так что служил я рядовым.
— Тем же летом 1979-го проходила Спартакиада народов СССР. Вы в ней участвовали?
— Да, это был как бы генеральный прогон перед Олимпиадой. Все то же самое, что должно было произойти через год. Приехали все: американцы, немцы, даже больше людей прибыло, чем на саму Олимпиаду, куда многие не приехали из-за бойкота. Я работал в пресс-центре волейбольного турнира на Малой спортивной арене «Динамо» и присутствовал на открытии Спартакиады. И там впервые опробовали этот художественный фон, с флажками. Я сидел напротив. Пройдет год, и я уже буду сидеть по другую сторону.
— Вы идете служить в армию, и в это время начинается война в Афганистане. Как получилось, что во время Олимпиады вы оказались в Москве?
— Ввод советских войск в Афганистан начался 25 декабря 1979 года. Нас подняли по тревоге. Шесть человек сделали шаг вперед как добровольцы. Потом постепенно стали забирать офицеров. Они писали оттуда письма, мне запомнилась фраза «душманы стреляют в голову». Все это совершенно не укладывалось в сознании. У нас был мотострелковый батальон, 400 человек, я был единственным солдатом с высшим образованием. Помню, как однажды начальник штаба, Сергей Михайлович Капитонов, рассказывал, что нас уже собирались отправить в Афганистан, но командующий Московским военным округом генерал Говоров сказал: «Это мой любимый полк, без него я не могу обеспечить нормальное проведение открытия и закрытия Олимпиады». Уже потом, после того как я закончил службу, батальон все-таки туда отправили.
— Когда вам стало известно, что вы будете работать на Олимпиаде?
— Объявили за полгода. Что мы будем делать, никто толком не знал. А уже непосредственно на Ходынском аэродроме — это место называлось «парадная площадка», потому что там готовились к параду — нам объяснили, что мы будем делать какой-то художественный фон. Ребята, которые остались с прошлого года и были на Спартакиаде народов СССР, примерно понимали, что это такое. Но нам было, грубо говоря, до фени. Главное было, что мы едем в Москву.
— Была ли перед этим какая-то идеологическая подготовка?
— Конечно. Нам читали лекции, как мы должны себя вести, если к нам подойдут иностранцы. Мы должны были сделать вид, что не знаем языка! Кстати, почти никто и не знал. Говорили, чтобы мы сосредоточились, чтобы не было никаких нарушений режима. Что это очень важное мероприятие, столь же ответственное, как и парад на Красной площади. А как нас готовили… На Ходынском поле построили скамейки на 6 тысяч мест. Кто поднимал не те флажки (их называли «фонари»), тех отправляли обратно в часть, в Алабино, рыть окопы. Меня тоже один раз на неделю отправили, за другую провинность. Думал уже, что не попаду на Олимпиаду, но потом вернули. А генеральная репетиция открытия была ночью. И это очень запомнилось: мы едем по ночной Москве, потом приходим в «Лужники», представляете, стадион на 100 тысяч человек. И освещена только арена — не в темноте же сидеть, — а вокруг темное небо. Это какая-то фантасмагория. В общем, было очень интересно!
— Где вы жили во время репетиций?
— В палатках на 32 человека, прямо на аэродроме, на Ходынском поле. Тогда как раз у меня дочка готовилась появиться на свет, она родилась в октябре, и однажды меня отпустили домой. Я вернулся, а моей палатки нет. Из тех, кто в ней жил, 31 человек заболел желтухой, а 32-м был я. Не заболел один я, как так получилось, не знаю. Их всех отправили в медсанбат, а палатку сожгли.
— На открытии вы были в гражданской одежде?
— Да, нам всем выдали белые майки с короткими рукавами, спортивные штаны, кроссовки. В военной форме мы на стадион не ездили. Вообще я неоднократно читал, что в Москве в то время очень много было военных, милиции и так далее. Действительно, их было немало. Но в разговорах с иностранцами, уже спустя много лет, я всегда говорил так: после того, что произошло в 1972 году на Олимпиаде в Мюнхене, когда погибли израильские атлеты, эту трагедию очень долго изучали представители силовых структур Советского Союза. В результате это обилие военных смотрелось, может быть, не очень хорошо, но зато всем было спокойно. Не было никаких терактов, никто их, наверное, и не планировал. Военные и милиция никому не мешали. Как говорят по-английски, better safe than sorry.
— Как была организована ваша работа на трибунах?
— Все было продумано здорово и одновременно просто. Каждому давали карточку, размером сантиметров 20 на 12, у меня она, к сожалению, не сохранилась. Она была разлинована, там были цифры: 1, 2, 3, 4. И каждой цифре соответствовал определенный цвет флажка. На трибуне, которая была напротив, поднимали крупные таблички с цифрами. Если мы видели цифру 1, то я поднимал желтый, кто-то поднимал синий, и так далее. Таким образом получались различные фигуры. Хотя к началу открытия мы были настолько натренированы, что не надо было никуда смотреть, мы и так знали, какой флажок поднимать. Тренировали нас основательно, по восемь часов в день. Но лучше поднимать флажки, чем рыть окопы.
— А кто руководил этими тренировками?
— Его звали Лев Немчик. Он был главным режиссером открытия и после Олимпиады получил за это правительственную награду. Когда мы тренировались на Ходынском поле, он, конечно, на нас шумел. Ну действительно: когда написано, что на цифру 5 желтый, а поднимают зеленый, я бы тоже негодовал. Вообще, когда в поле 6 тысяч человек, а он стоит на вышке и орет в мегафон, это действует, да. Особенно когда он кричит: «Вывести этих!» — и эти встают и уезжают, и я знаю, куда они уезжают, а вместо них ставят других. В общем, приходилось очень внимательно слушать его команды, чтобы поднимать именно тот флажок, который нужен.
— А эти кроссовки, которые вам выдали, их потом оставили вам в подарок? Что это было, Adidas?
— Нам оставили всю форму. Это было что-то советского производства. По-моему, кроссовки были белые. Дали диплом, он у меня до сих пор остался. И значок участника церемоний открытия и закрытия. Никаких поощрений больше не было. То, что мы были на церемониях открытия и закрытия, — это уже было большое дело.
— Смотрели ли вы какие-то соревнования?
— Нет, такой возможности не было абсолютно. У нас была одна палатка под названием «ленинская комната», но телевизор во время подготовки я точно не смотрел. Газет нам тоже не привозили. Мы были почти отрезаны от всего, что происходило. И это было обидно! Потом, когда я уже вернулся из армии, я узнал такую деталь: поскольку мы в Лейк-Плэсиде проиграли турнир по хоккею, а в Москве — турнир по футболу, как ни странно, игрокам сборных по футболу и хоккею после этого подняли зарплату. Была 300 рублей, стала 350. Решили не наказывать, а наоборот.
— Все помнят, что Мишка на закрытии заплакал. На той самой живой картине, за которую отвечали вы, он вдруг проронил слезу. Говорят, это случилось из-за какой-то ошибки.
— Да, именно так и было. Во время репетиции на Ходынском поле ребята подняли не те флажки, Немчик прокричал в мегафон: «Идиоты! Вы ничего не можете!», людей стали выводить из рядов, и вдруг он в мегафон говорит: «Остановите, остановите!» Они подняли не те флажки, из-за этого получилась как бы слеза, и Немчик быстро это заметил. И потом стали тренировать эту сцену уже так, чтобы у Мишки покатилась слеза.
Еще был надувной Мишка, который улетал в небо. Сейчас часто пишут, что якобы он не хотел улетать. На самом деле на генеральной репетиции его вывезли на толстых канатах, и тут подул ветер. И он как рванул, чуть людей с собой не унес, еле удержали. Так что улетать он очень даже хотел.
Потом идея была такая, что, когда зажигали Олимпийский огонь, Сергей Белов должен был пробежать прямо по нашей трибуне к чаше с факелом. Были установлены специальные железные конструкции, на которые уложили белые щиты. И перед генеральной репетицией кто-то положил один щит не очень плотно. Еще скользко было, шел дождь, мы сидели промокшие восемь часов. Короче говоря, Белов провалился. Он удержался на ногах, не упал. Но когда ты наступаешь на щит, он проваливается, а под ним железные конструкции — естественно, так можно получить травму. Но в результате отделался легким испугом. Хорошо, что на церемонии открытия было сухо, все лежало нормально, и он добежал.
— Возвращаясь немного назад: вы же писали в «Советском спорте» про хоккей. Вы помните матч на зимней Олимпиаде, где сборная СССР проиграла США?
— Я очень хорошо запомнил тот день. Это было в феврале, Олимпиада в Лейк-Плэсиде, ни о каком бойкоте речь еще не шла. У нас игру показывали в записи утром. И было понятно, что наши их раздолбают, за несколько дней до Олимпиады они уже выиграли 10:3 в Мэдисон-сквер-гарден. Я был в армии, в этот день у нас были стрельбы, нас подняли в четыре утра, дикий холод, мы шесть километров шли до полигона. А когда вернулись, нам сказали: «Сейчас обед, потом идете на тактические занятия». Я взял товарища и говорю: «Идем наверх, в ленинскую комнату, там наши с американцами играют». Мы с ним рванули в ленинскую комнату, там все забито, мест не было. Мы спрятались под столом, чтобы нас все-таки не выдернули на тактические занятия. Я еще из-под стола умудрялся что-то записывать, составы и так далее. Потом нас стали искать, пришел дневальный, начал выкрикивать наши фамилии. Но его быстро оттуда выкинули. «Кого вы ищете? Тут поважнее дела есть!» Это как раз в тот момент, когда сборная СССР уже проигрывала 3:4. И это был просто шок! Проиграть Америке, да кто это такие…
Я потом много изучал, как это было, разговаривал с Хёрбом Бруксом, с игроками. С нашими особенно не общался, очень больная тема, Слава Фетисов вообще об этом слышать не может. Но есть вещи, на которые нельзя закрывать глаза: американцы на том турнире обыграли всех. Только в первой игре со шведами сыграли 2:2, сравняли счет на последней минуте, а остальные выиграли. То есть это не был случайный успех. Притом что играли студенты, они учились в университетах, это документально подтверждено. Там было только два игрока, которые были профессионалами, среди них — Майк Эрузионе, капитан, который забросил решающую шайбу. Но он был не из НХЛ, играл в низших лигах. К сожалению для советского хоккея, это было. Вы слышали, наверное, в 2004 году вышел фильм «Miracle», Курт Расселл в главной роли. Я был в то время в Финиксе, работал в клубе Arizona Phoenix Coyotes, нам дали возможность посмотреть этот фильм до официального выхода на экраны. Я сидел на одном из верхних рядов, и потом, когда уже люди выходили, мне снизу крикнул один клубный комментатор: «Ну как тебе?» И я через всю толпу крикнул: «Fluke!» То есть случайность, случайное стечение обстоятельств. Американцы, конечно, на меня посмотрели подозрительно, для них это все по-другому выглядит. Когда в фильме забросили четвертую шайбу, зал просто зааплодировал. Наверное, это к делу отношения не имеет, но я потом встретил Борю Миронова, который тогда играл в New York Rangers. Спросил его: «Боря, как тебе фильм?» Он говорит: «Не понравился». — «А что такое?» — «Ну Игорь, у них Касатонов справа бросает, этого же просто не может быть!»