Журналистка, автор книги «Juri Gagarin — Das Leben», дочь Сергея Павлова, председателя Комитета по физической культуре и спорту при Совете министров СССР (1968–1983). В 1980 году — сотрудница редакции журнала «Олимпиада-80»
— 1974 год. Вы совсем юная девушка, ваша семья близка к спортивному миру, вы сами увлекаетесь спортом. Что вы почувствовали, когда узнали, что Олимпиада едет в Москву?
— Увлекаюсь спортом — это громко сказано. Но да, я занималась плаванием и художественной гимнастикой, спортивную не потянула. Юрий Алексеевич Гагарин, который был для меня просто дядя Юра, вместе с отцом в мои совсем юные годы поставил меня на водные лыжи. И я знала, что отец очень хотел провести Олимпиаду.
В 1968 году после гибели Гагарина отца освободили от должности первого секретаря ЦК ВЛКСМ, он стал так называемым министром спорта и буквально через месяц улетел в Мехико на Олимпийские игры. Там он познакомился со всеми китами международного олимпийского движения. Одним из них был барон Эдуард Александрович фон Фальц-Фейн, с которым мне удалось побеседовать потом в Германии. Он говорил: «Я очень старался помочь твоему отцу, не только потому, что мою дочь тоже зовут Людмила, но и потому, что мы просто подружились и очень хорошо друг друга поняли, еще тогда, в 1968 году».
Почему он так полюбил моего отца — это целая история. Деду и отцу барона принадлежал заповедник Аскания-Нова, сам Фальц-Фейн не имел права въезжать в Советский Союз, но отец организовал ему приглашение. Барон говорил мне: «То, что твой папа для меня сделал, — это незабываемо. Я увидел домик, где я родился». Так вот, барон утверждал, что именно он и его друзья помогли тогда Советскому Союзу пробиться через все преграды и получить Олимпиаду. Конкуренция была очень высокая, но барон фон Фальц-Фейн использовал все свои контакты, а родители его первой жены были тесно связаны с английским королевским двором, там действительно были огромные связи. О чем это говорит? О том, что Советский Союз умел выстраивать дружественные отношения. В данной ситуации я имею в виду моего отца.
— Чем для вашего отца была эта победа? Как он отреагировал на известие, что Москва получила Олимпиаду?
— Отец всегда ставил себе очень высокие задачи и цели. Он завышал планку. Он не был альпинистом, хотя всегда преклонялся перед людьми, которые шли в горы. И для него Олимпиада была очередной вершиной. Он всегда пытался покорять вершины, будь то в политике или в международном спортивном движении.
— Уже в процессе подготовки Олимпиады в Политбюро якобы возникали сомнения, стоит ли ее проводить. В сборнике архивных документов о московской Олимпиаде опубликовано письмо Брежнева к Черненко с предложением подумать об отмене Игр, с которыми связаны непосильные для Советского Союза расходы. Вы что-нибудь про это слышали? Это обсуждалось в семье?
— Подобные вопросы не обсуждались. Вы же понимаете, что Олимпиада, помимо прочего, — это огромный доход. Это не миллионная, это миллиардная прибыль. И это понимали все, особенно на уровне Брежнева. Хотя старая гвардия, конечно, пыталась все вернуть на сталинские рельсы. Я думаю, Брежнев был человеком более разумным. И он любил спорт. Поэтому ему это было интересно.
— Расскажите, как вы попали в оргкомитет?
— Я училась на факультете журналистики МГУ. Конечно, мне нужны были деньги. Папа меня обожал, но в плане денег меня воспитывали довольно строго, не в пример сегодняшним детям. Поэтому я пошла работать в издательство «Прогресс», к Юрию Владимировичу Торсуеву, который был секретарем ЦК комсомола до того, как возглавить издательство. Я прошла очень хорошую школу в редакции литературоведения и искусствознания. Издательство всегда отправляло меня на переговоры со сложными авторами, поэтому мне удалось познакомиться с китами советской публицистики, например с Константином Симоновым.
Но в какой-то момент я подумала, что для моего возраста это ужасно скучно. Тем временем открылся оргкомитет, при нем создавались журналы «Олимпийская панорама» и «Олимпиада-80», им нужны были молодые энергичные сотрудники. Главным редактором у нас был Василий Арсеньевич Жильцов, бывший главред журнала «Смена». В редакции был Сергей Кружков, известный спортивный журналист, главным художником стал Олег Теслер, и я — вот наш состав, веселый и дружный. Я, конечно, была у них как цыпленок на подхвате, но я училась. И это было действительно очень интересно. Попасть в оргкомитет, не буду отрицать, мне помог отец.
— А как вас там воспринимали? Это же понятная история: вы приходите в оргкомитет, дочь своего отца. И все сразу у вас за спиной начинают перешептываться.
— Коллеги пригласили меня в ресторан — мы работали на улице Горького, рядом с гостиницей «Минск», — налили мне водки и сказали, что они, конечно, не хотели бы видеть здесь никаких номенклатурных детей. Для того времени — это был 1976-й, начало 1977 года — это было довольно демократично. Я просто должна была доказать, что я это я, а папа — это папа. И у меня, по-моему, это неплохо получилось. Мне давали довольно сложные задания. Я делала интервью с президентом Международного олимпийского комитета лордом Майклом Моррисом Килланином. Вообще лорд не давал интервью, но он начинал свою карьеру как журналист и сказал: «Почему бы и нет? Давайте посмотрим на эту девочку». Это была одна из моих маленьких побед, которая, безусловно, была невозможна без помощи отца.
— А в оргкомитете были другие дети номенклатуры?
— Не видела. Не сталкивалась. А кто там мог быть? Дети членов Политбюро, которых я прекрасно знала, имели другие профессии, журналистикой никто не занимался. Если это были экономические вопросы, то, как правило, речь шла про МИД и МГИМО. Хотя моя любимая подруга Олечка Полянская, дочка члена Политбюро Дмитрия Степановича Полянского, была модельером, работала с Зайцевым.
— Как Олимпиада выглядела с точки зрения моды — кажется, это тоже был абсолютный прорыв.
— Да, нам выдали олимпийскую форму. Мне она показалась какой-то… очень не очень. Но журналисты были не обязаны ее носить, ходили в чем хотели. Единственная проблема — я все время носила джинсы, и один из начальников, кто-то из бывших военных, мне сказал: «Чтобы я тебя на работе больше в джинсах не видел!» Я говорю: «Напишите письменный приказ, на стенку повесьте, тогда не буду приходить». Но никакого приказа он не издал, а я продолжала ходить как ходила.
— Чем ему помешали джинсы?
— Тогда это считалось чем-то чуждым. Я говорю, это старая гвардия, которая старалась придерживаться еще сталинских принципов. То, против чего отец боролся в эпоху оттепели — против замшелого, старого, ортодоксального взгляда на то, как все должно быть. Такие люди встречались, но если ты им задорно отвечал, они уже не приставали. Это было уже не их время.
— Главный человек в оргкомитете, Игнатий Новиков, — это же был как раз человек старой школы.
— Да, старой. Но я его там ни разу не видела. Может, у него в другом месте кабинет был. И с отцом они пересекались постольку-поскольку. Не думаю, что папа был от Новикова в восторге. Отец был человеком оттепели, хрущевской эры. У меня лежит бумага, где рукой отца на речи Хрущева красным карандашом написано «перестройка». Он мне рассказывал: «У нас в Краснодаре был хороший комсомолец — Миша Горбачев. Я его в конце 1950-х пригласил в Москву и сказал: „Миша, понимаешь, у нас оттепель, весна, перестройка. Хорошее дело. Надо же как-то все это менять“. И Миша очень честно ответил: „Сергей Павлович, большое спасибо за доверие. Но предпочитаю политическую карьеру, а в провинции ее сделать легче“». Да, он сделал политическую карьеру. Но слово «перестройка» украл. Да и вся эта перестройка… Иначе все надо было делать.
— Вы говорите, Новиков не появлялся в оргкомитете. А кто тогда был за главного?
— Виталий Георгиевич Смирнов. Они с отцом ближайшие друзья, еще с Института физкультуры. Вместе прошли гагаринскую эру, вместе провели четыре недели в Париже в 1968 году, во время студенческой революции, за несколько месяцев до гибели Гагарина.
Сколько я помню себя, столько я помню Виталия Георгиевича. Идея сделать Смирнова членом Международного олимпийского комитета — идея отца, потому что эту должность все его друзья, барон фон Фальц-Фейн и остальные, вообще-то предлагали отцу. Оклад ого-го, положение политически независимое. Но, я думаю, отец прекрасно понимал, что его бы не отпустила система. Когда ты столько знаешь, тебя не отпустят никогда. И я думаю, это было трезвое решение.
Я очень хорошо помню этот день, он тогда пришел домой и сказал: «Слушай, я не так часто с вами советовался. Но есть такая идея — сделать Виталия членом Международного олимпийского комитета». Я говорю: «Папа, конечно! Он умный, симпатичный, хороший человек». Так Виталий Георгиевич и стал членом Международного олимпийского комитета и до сих пор им остается.
— Как семья переживала подготовку Олимпиады? На отца же легла огромная нагрузка. Каково это — жить, практически не видя отца и мужа?
— Нет-нет, «не видя» — такого не было. Он каждый вечер приходил домой. У него был здоровый баланс между работой и жизнью. Он был красивый человек, любил красивых женщин, умел петь, любил жизнь. Его друзья были космонавты и люди искусства. Когда погиб Гагарин, его самым близким другом стал Алексей Архипович Леонов. Александра Николаевна Пахмутова, Николай Николаевич Добронравов, Майечка Кристалинская, Юрий Гуляев. У него не было партийных, номенклатурных друзей. Единственное, что интенсивно обсуждалось дома, — это эмблема Олимпиады-80. Эта эмблема, как бы здание университета, — это была моя идея. Ну, не совсем моя, это было уже кем-то предложено, но я сказала, что эта эмблема ассоциируется с будущим. Она напомнила мне университет на Ленгорах. Все остальное было вообще дребедень. Серпы-молоты, звезды, что-то очень политизированное.
— А какие еще были варианты? Были споры по поводу эмблемы?
— Да, было, и очень много. Папа приносил их домой и с нами советовался. Но не только с нами, он показывал их людям искусства, Эдику Барклаю, мужу Майи Кристалинской, — он был архитектором, очень неплохим рисовальщиком, иногда писал картины. Это было коллективное решение, не только семейное. Но я была за ту эмблему, которая в итоге победила. Она легкая, воздушная, устремленная вверх, очень вдохновляющая. И каждый может в ней прочитать что-то свое: кто-то видит беговые дорожки, я увидела университет.
— Вы наверняка знали, что писали в западной прессе про Олимпиаду. Было ли внутри страны стремление противопоставить что-то западным медиа? И как эту задачу решали?
— У меня, может быть, очень субъективное мнение, но, мне кажется, все было дружелюбно. Отец был очень близок с Вилли Дауме — это был президент Олимпийского комитета ФРГ, с бароном фон Фальц-Фейном, с Педро Рамиресом Васкесом — президентом национального Олимпийского комитета Мексики, богатейшим человеком в стране. Прилетали Хорст Дасслер и Бригитта Бэнклер-Дасслер, дети Ади Дасслера из концерна Adidas. Они все поддерживали отца. Недоброжелательные выпады были только из-за того, что началась война в Афганистане. Но все отцу говорили: «Сергей, мы бы приехали, если бы Брежнев не ввел войска в Афганистан. Мы ничего не можем сделать, наше правительство выбрало такое решение. Но мы все на твоей стороне».
— Когда объявили о бойкоте, это было для отца тяжелым ударом?
— Это было неприятно, но он был подготовлен. Он все-таки прошел очень хорошую школу, видел и политические перевороты, и боевые действия. А отказ от участия… Ну в конце концов, американцы не прилетели, ФРГ не приехала, жалко, но зато была ГДР, одна из сильнейших команд мира, они тоже старались выиграть. И были все остальные. К тому же отец знал, что все люди, которых я уже называла, они его поддерживают. А политически… Что он мог сделать против ввода войск в Афганистан? Отец был человек позитива. Я до сих пор своим детям всегда говорю: «позитив денкен», «думай положительно». Я так воспитана: любую ситуацию можно всегда увидеть с двух сторон. С одной стороны, обидно, а с другой стороны, такой праздник, столько построили, все удалось, все работает, дай бог!
— В каком режиме жили люди, работавшие в оргкомитете?
— В режиме ненормированного рабочего дня. Как говорил наш шеф: «Мне не важно, где вы будете делать номер — на коленке, у себя дома, в ресторане, будете вы трезвые, пьяные, мне все равно. Главное, чтобы 24-го числа каждого месяца номер лежал у меня на столе». Так и работали. Было увлечение, была страсть, было желание сделать все ярче и лучше. Люди были принципиальные, была важна позиция, была важна верность делу. Мы действительно все хотели, чтобы все было сделано очень-очень хорошо. Работали и ночами — боже мой, было столько ситуаций, когда надо было принимать какие-то делегации, что-то задерживалось. Сотрудники оргкомитета получили разрешение пользоваться рестораном ВТО, Всесоюзного театрального общества, а это было рядом, за углом. А поскольку мы проводили на работе дни и ночи, могли работать и в ВТО за столом. Вообще, любили выпить. Такой был творческий подъем, такое легкое настроение… Невозможно даже это описать.
— В сборнике документов про московскую Олимпиаду есть материалы ревизии оргкомитета, которая была проведена в 1978 или 1979 году, где перечислены финансовые нарушения: завышенные зарплаты, оформление не по ставкам, присваивание какой-то сувенирной продукции и так далее. Там есть и вы, и Вячеслав Зайцев, куча знакомых фамилий. Что вы про это помните?
— А что я себе присвоила? Интересно!
— Вы говорили когда-то, что штатное расписание не совпадало с реальным.
— Это да, абсолютно точно. Я была старшим экономистом. Надо мной все друзья смеялись: Карл Маркс был экономистом, а Людочка у нас старший экономист. Понимаете, не было разнарядки на сотрудников редакции. Был главный редактор, главный художник, а дальше как сотрудников называть? Поэтому пускали по этой статье — экономист и так далее. Но по разнарядке я совершенно «не Копенгаген». Мне сказали: «Будешь числиться старшим экономистом», и я ответила: «Ну ладно».
— Как изменился город во время Олимпиады?
— Москва вдруг стала пустой. Это было замечательное ощущение. Я родилась в Москве, но Москву, извините, никогда особо не любила. Питер — другое дело, а Москва — ну так. Мне всегда так казалось, что над Москвой в течение недели, когда люди работают, висит какое-то облако, которое давит на тебя, на мозги, на душу. А когда на субботу-воскресенье люди уезжают на дачу, воздух вдруг становится чистым, и дышится легко. И вдруг Москва вздохнула. Людей стало мало, люди стали веселые, раскрепощенные, и Москва была чистенькая, красивая. Очень праздничное и радостное ощущение от той Москвы. У меня было удостоверение прессы, и я знакомилась с какими-то американцами, все куда-то шли, о чем-то спорить, кого-то в чем-то убеждать, где-то выпивать. Такая была всемирная метрополия. Огромный город, который вдруг стал очень открытым.
— А где все выпивали? Насколько я понимаю, до Олимпиады в Москве не так просто было найти заведение — бар или что-то в этом духе.
— Да ладно, что вы. Все подвальчики, крошечные рюмочные, где курили — можно топор было вешать, — этого было полно! Идешь по улице Горького или по бульвару — одно, второе, третье. Нет, этого было навалом. Конечно, мы были привилегированные, мы ходили только в ВТО и в Дом актера. Там была совершенно раскрепощенная свободная атмосфера, поэтому мы там в основном обитали. Ну, Домжур — сколько можно сидеть в Домжуре? Уже все друг друга знают, все как пауки в банке. Хочется сменить вывеску, поэтому ходили в Дом архитекторов, Дом композиторов, все эти творческие дома. Можно было посидеть в «Пекине», в других гостиничных барах. Это было весело. А во время Олимпиады, конечно, открылось много заведений, даже какие-то бары на стадионах. С удостоверением прессы вообще можно было пройти везде! Правда, нужно было платить, но для представителей прессы была скидка. Возможно, у меня необъективные воспоминания — но это воспоминания молодой студентки, которая… Да я и сейчас в той же эйфории пребываю, в принципе.
— Вы говорили, что знакомились с иностранцами. А с ними куда ходили?
— Например, во Дворце спорта «Лужники» был оборудован бар для прессы, и в этом баре можно было сидеть и дискутировать. У меня был немецкий, в университете я учила параллельно английский и немножечко владела французским, поэтому могла с иностранцами поговорить. Единственное, я хотела попасть в американское посольство, чтобы им еще что-то рассказать, но коллеги сказали: «Этого лучше не делать, а то за тобой придет контора» — так называли КГБ. Все-таки это было совершенно другое время. Были еще отголоски 1960-х, мы еще плавали в этом свободном океане, еще ничего не задушили и не закрыли. Можно было дышать. Конец наступил, когда умер Брежнев. Пока правил Андропов, и до того времени, когда началась перестройка Горбачева, было совсем плохо. Люди боялись куда-то выйти, эти кагэбэшники, которым нечем было заняться, носились по кинотеатрам, переписывали посетителей — не дай бог кто-то из сотрудников, кто должен быть на работе, сидит в кинотеатре. Слава богу, что потом все-таки пришел Горбачев и как-то это затормозилось. Если бы так дальше продолжалось, я себе даже не представляю… Хотя теперь уже представляю.
— А в процессе общения с иностранцами вы видели, как у них меняется представление о стране?
— Тогда к Советскому Союзу априори было очень неплохое отношение. Брежнев летал в США, встречался с голливудскими актерами, был совместный космический полет «Союз» — «Аполлон», Леонов вел из космоса репортажи на английском на всю Америку. И те, кто ехал в Москву, изначально ехали на праздник. Не было никакого негатива. Кто поддержал бойкот, те просто не приехали.
Была эйфория: праздник, улыбки, смех. Мои воспоминания, детские, юношеские — это всегда улыбки, все кругом счастливые и довольные. Ни у кого денег нет, «трешку дашь до зарплаты» — и все жили нормально, на все хватало. Я успела пожить и в коммунальной квартире, видела соседей-алкоголиков, которые отдавали мне со слезами на глазах последние полстакана портвейна, чтобы я выпила за праздник Первомая. Я, конечно, отдавала его обратно, потому что пить это было невозможно, но они хотели, чтобы у всех был праздник. Им нечего было есть, они ловили голубей и жарили их, сосед Колька был повар. Но они были счастливы! Так что я видела все стороны жизни, но это время, 1970-е, я просто обожаю.
— А как была устроена работа журналистов? Новый пресс-центр, который к Олимпиаде открылся, — что там было?
— У всех были пишущие машинки Olivetti. Очень дорогие, с таким круглым шариком. Были, естественно, ксероксы, был телетайп. Посторонние туда попасть не могли, но, если у тебя было удостоверение прессы, тебе все помогали. Мне нужно было сделать репортаж о какой-то выставке — дети рисовали предолимпийскую Москву, — и за мной просто все бегали: «А вот этот рисунок посмотрите, а вот это посмотрите…». Везде была полная доброжелательность, все было в самых ярких красках и тонах. На рисунках были и солнце, и радуга, и голубые, и желтые тона, и никто в этом ничего такого не видел, только свет и радость. Что хочешь, то и делай. Хорошее было время.
— Во время Олимпиады умер Высоцкий. Есть такая легенда, что прямо в пресс-центре в те дни была пресс-конференция с участием Аллы Пугачевой, которая попросила всех почтить минутой молчания память Высоцкого и исполнила его песню. Прямо в олимпийском пресс-центре. Вы что-то об этом знаете?
— Точно не знаю, но почему бы нет. Похороны Высоцкого — это безумно печальное событие. Но сколько людей пришло, все были там! И я, хотя близко не подходила, посчитала, что это неловко и неудобно. Тем более к Таганке было просто не пробиться. И никто никого не останавливал, никто не запрещал туда приходить. А про Пугачеву просто не знаю. Я с ней никогда не сталкивалась. Хотя перед тем, что она сегодня делает, я абсолютно снимаю шляпу.
— Вы были на закрытии Олимпиады? Что вы чувствовали, когда улетал Мишка?
— На закрытие я не попала, потому что я была на открытии, и моя строгая мама решила, что раз так, на закрытие должна пойти моя кузина. Но я видела, как все плакали. Мой папа сказал Пахмутовой: «Алечка, напиши, пожалуйста, песню, чтобы все рыдали». И она написала песню про Мишку. Это был потрясающий финальный аккорд. Вообще Москва была очень красивой, праздничной, светлой, и с погодой везло. Не знаю, разгоняли они облака или нет. Но это был удивительно светлый праздник. По крайней мере, в моих воспоминаниях он таким навсегда и остался.